Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Я вернулся в кабинет. Лёг. И подумал, что Совет – это, может быть, и не главное. Главное – вот это. Что в доме, который семь лет стоял полупустой, теперь по ночам два старика пьют чай и говорят о мёртвых жёнах. Что Паша разбирает чужое горе, чтоб не разбирать своё. Что решила не ехать на такси и осталась. Что Салтыков, который два года жил один в пустой квартире, теперь засыпает здесь.

Дом ожил. Не из-за меня. Из-за них всех.

И за это – я был готов воевать с Шуйскими. Не за особняк. За то, чтобы это не кончалось.

На пятый день поехали в Воронцово.

Двумя машинами, как в прошлый раз, только теперь нас было больше. В «Тойоте» – я за рулём, Никифор Палыч, Безухов и Лиза. У Салтыкова – он, Паша и привезённая аппаратура (Паша настоял, что Совет надо фиксировать – «история, как-никак, тридцать три года не собирались»). Морозова ехала отдельно, на своей машине, должна была подъехать к вечеру.

Дорога была долгая, но не тягостная. В машине разговаривали – обо всём, не только о Совете. Лиза рассказывала Безухову про Москву – что изменилось за тридцать лет, какие районы построили, как метро разрослось. Безухов слушал, удивлялся, переспрашивал. Никифор Палыч дремал на переднем сиденье, иногда вставлял слово.

На середине пути остановились на заправке. Размяться, кофе выпить. И там, у кофейного автомата, Безухов вдруг сказал мне:

– Арсений Сергеевич. Я тебе одну вещь сказать хочу. Пока никто не слышит.

– Слушаю вас, Андрей Григорьевич.

Он держал стаканчик с кофе обеими руками, грел ладони – привычка, видимо, деревенская.

– Я тридцать лет один прожил, – сказал он. – И за тридцать лет разучился людям верить. Не потому, что злой стал. А потому, что не с кем было. Веришь, не веришь – без разницы, когда вокруг никого. – Он отпил кофе. – А вот за эти дни, что у вас в доме, – я заново учусь. Верить. И знаешь, кому первому поверил?

– Кому?

– Никифору твоему. Не тебе – ты молодой, тебе верить легко, молодым всегда веришь. А вот старик твой – он меня зацепил. Сорок один год человеку служит, родных нет, сам почти помирает, а держится. И не ноет. И гуся печёт для чужих, как для родных. – Безухов покачал головой. – Вот это – человек. На таких земля держится. Не на нас, родовитых, с нашими дарами. А на таких – простых, верных. Береги его, Арсений Сергеевич. Таких не делают больше.

– Берегу, Андрей Григорьевич.

– Береги крепче, заботься. – Он допил кофе, смял стаканчик и выбросил его в урну. – Ну, поехали. А то Совет без нас не соберётся.

И мы поехали дальше.

А я вёл машину и думал, что Безухов прав. Что за всей этой историей – за Шуйскими, за Советом, за магией и родами – главное оказалось простом. Старик в жилетке с криво пришитой пуговицей, который сорок один год ждал, что в доме появится хозяин. И дождался. И теперь печёт гуся для чужих людей, ставших своими.

На таких земля держится.

В Воронцово приехали к вечеру.

Прохор Гаврилыч встретил, как родных. Дом приготовил – печь топлена, всё прибрано. Хозяйка уже хлопотала у стола.

Морозова подъехала через час после нас – на строгой чёрной машине, в строгом пальто. Вышла, огляделась – деревня, снег, мёртвые избы, озеро вдалеке. Город в ней чувствовался сразу – она тут была чужая, как я был чужой в первый приезд.

Но когда она увидела Безухова – что-то в ней дрогнуло.

– Андрей Григорьевич, – сказала она. Тихо. – Я вас девочкой помню. Вы меня на руках держали. На сборах, в восемьдесят девятом. Мне пять было.

Безухов смотрел на неё. Долго.

– Олюшка, – сказал он наконец. – Ильи дочка. Боже мой. Выросла. Какой представительной женщиной стала. А я тебя – вот такой помню. – Он показал рукой. – На коленях у меня сидела, за бороду дёргала. Илья смеялся.

– Папа умер, – сказала Морозова.

– Знаю. Слышал. – Безухов подошёл к ней, чуть неловко, два человека, не знающих, как друг с другом теперь. – Хороший человек был твой отец. Сильный. Воздух у него был – чистый, я помню. Дышалось рядом с ним легко.

– А теперь нет его, – сказала Морозова. И вдруг – эта строгая, холодная женщина – обняла старика. Крепко. Как обнимают того, кто помнит твоё детство, когда все остальные, кто его помнил, уже умерли.

Безухов стоял, обнимаемый, растерянный. Потом осторожно обнял в ответ.

– Ну, Олюшка, ну, – говорил он. – Живы ещё. Собрались вот. Илья бы порадовался. И жена моя. И Сергей. Все бы порадовались. Мёртвые – они радуются, когда живые вместе.

Я смотрел на это – на двух последних людей, которые помнили мир родов таким, каким он был до девяносто третьего, обнявшихся посреди заснеженной деревни, – и понимал, что завтра мы не просто судим Шуйских.

Завтра мы возвращаем то, что они тридцать лет назад убили.

И возвращаем не просто дом, землю и деньги.

А вот это – что двое старых знакомых могут обняться и вспомнить общих мёртвых. Что роды снова вместе. Что есть кому помнить.

– Пойдёмте в дом, – сказал Прохор Гаврилыч негромко. – Замёрзнете. Ужин готов.

И мы пошли в дом – все вместе. Греться, есть и готовиться.

Завтра – Совет.

Глава 23. Совет

Шуйские приехали на трёх машинах.

Я увидел их в окно – чёрные внедорожники выползали из-за леса на дорогу к Большому Воронцову, медленно, грузно, как жуки по снегу. Три машины. Игорь Витальевич не поскупился на свиту.

– Едут, – сказал я.

В горнице стало тихо. Все обернулись к окну – Салтыков, Паша, Лиза, Морозова, Безухов. Никифор Палыч у двери замер с полотенцем в руках.

Руки у меня были холодные. Не от мороза – в доме было жарко натоплено. От того, что вот оно. Шесть дней подготовки, тридцать три года тишины – и сейчас, через несколько минут, всё решится. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, и заставлял себя дышать ровно. Аудитор перед сложными переговорами не показывает, что у него потеют ладони. Я вытер их о брюки – незаметно, под столом.

– Спокойно, – тихо сказал Салтыков, не оборачиваясь от окна. – Они приехали. Значит, признают Совет. Если бы хотели плюнуть – не приехали бы. Это уже хорошо.

– А если приехали, чтоб сорвать его? – спросила Лиза.

– Сорвать Совет нельзя, – сказал Салтыков. – Можно проиграть. Можно выиграть. Сорвать же нет. Процедура запущена. – Он повернулся. Лицо у него было собранное, жёсткое – я впервые видел его таким. Не ленивый куряка из пустой квартиры. Председатель. – По местам. Помните, что я говорил. Я веду. Говорю первым. Вы же говорите только тогда когда я дам вам слово и не раньше. Эмоции отставить. На Совете эмоции это слабость. Шуйские будут давить именно на эмоции. Не поддавайтесь.

Машины остановились во дворе. Хлопнули двери.

Я смотрел в окно, как из первой машины вышел человек – высокий, грузный, в длинном тёмном пальто, с непокрытой седой головой. Игорь Витальевич Шуйский. Глава рода. Я узнал его сразу, хоть и видел только на фото. От него даже через стекло, через двор, чувствовалось – жар. Огонь. Настоящий, сильный, старый. Снег вокруг него подтаивал – я видел, как под его ногами темнеет наст.

А следом из той же машины вышел Денис.

И у меня всё внутри сжалось.

* * *

Совет собирали в большом доме – не у Прохора Гаврилыча, а в старом колхозном клубе, единственном здании в Воронцове, где помещалось много людей. Прохор Гаврилыч его протопил с утра, вымел полы, поставил столы. Получилось похоже на то, как, наверное, выглядели Советы в старину: длинный стол для пяти родов, стол напротив – для вызванной стороны, и место в центре для председателя.

Мы вошли первыми. Расселись. Я уселся в центре нашего стола, как глава рода, чьё дело рассматривается. Слева от меня расположился Салтыков (он сядет в председательское кресло, когда начнётся заседание), Морозова. Справа – Паша, Безухов. Лиза и Никифор Палыч – у стены, как свидетели, без права голоса, но присутствующие.

В клубе пахло старым деревом, побелкой, дымом от печи и чем-то ещё – пылью десятилетий, которую не выветрить. Холодом тянуло от пола, несмотря на то что с самого утра топилась печь. Под потолком висела единственная лампочка – Прохор Гаврилыч провёл электричество от своего генератора.

Шуйские вошли минут через пять. Они не торопились чем давали понять, что не суетятся.

Игорь Витальевич шёл впереди. Вблизи он был ещё внушительнее – крупный, тяжёлый, с лицом властным и недовольным. От него физически веяло теплом – я сидел в трёх метрах и чувствовал, как от него идёт жар, будто от печи. Огонь главы старого рода. Он обвёл взглядом наш стол медленно и презрительно. Задержался на Безухове. И что-то мелькнуло в его лице – узнавание, может быть. Или тень.

За ним шёл Денис. В том же тёмно-сером костюме, спокойный, с пустым лицом. Он посмотрел на меня рочти равнодушно без злости, без торжества. Как смотрят на цифру в отчёте. Я выдержал его взгляд.

И – двое юристов с папками. Я их не знал. Не Кравцов – Кравцов, видимо, был мелкой сошкой, его на Совет не взяли. Эти двое были другого калибра – дорогие костюмы, цепкие глаза, толстые папки. Боевые юристы.

Шуйские сели за стол напротив. Игорь Витальевич – в центре. Денис – справа от отца. Юристы – слева.

Салтыков встал. Прошёл к председательскому месту в центре. Сел.

И – начал.

* * *

– Совет родов, – сказал Салтыков, и голос его в пустом гулком клубе прозвучал неожиданно весомо, – не собирался тридцать три года. С четвёртого октября тысяча девятьсот девяносто третьего года. Последнее заседание вёл мой дед, Пётр Ильич Салтыков. Я, Дмитрий Алексеевич Салтыков, его наследник и глава рода Салтыковых, объявляю Совет возобновлённым.

Он говорил старыми словами – теми, что выучил в пятнадцать лет, бубня и злился это было чуток видно, покрайней мере нам, тем кто его знал. Сейчас в старых словах не было ничего необычного. Они звучали как то, чем были, – формула власти, дремавшая тридцать три года.

– На Совете присутствуют пять родов, – продолжал Салтыков. – Воронцовы – земля. Салтыковы – огонь. Горчаковы – вода. Морозовы – воздух. Безуховы – земля младшей ветви. Кворум есть. Совет правомочен.

Он повернулся к столу Шуйских.

– Вызвана сторона – род Шуйских. Огонь. Глава – Игорь Витальевич Шуйский. Извещение направлено пятнадцатого ноября, за три дня, согласно процедуре. Сторона явилась. – Салтыков выдержал паузу. – Игорь Витальевич, признаёте ли вы Совет?

Игорь Витальевич молчал. Долго. Смотрел на Салтыкова тяжёлым взглядом. Потом заговорил – голос у него был низкий, рокочущий, привыкший приказывать.

– Признаю, – сказал он. – Совет родов – древнее установление. Я его чту. В отличие от некоторых, – он бросил взгляд на меня, – кто использует древние установления для сведения личных счётов.

– Своё мнение вы выскажете, когда вам дадут слово, – спокойно сказал Салтыков. – Сейчас – процедура. Совет рассматривает дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Обвинение выдвигает род Воронцовых. Слово – главе рода Воронцовых, Арсению Сергеевичу.

Он посмотрел на меня.

И вот тут – я встал, и у меня на секунду всё поплыло.

Это было даже не от страха, а от тяжести момента. Я стоял посреди старого клуба, передо мной сидел человек, который, скорее всего, убил моего отца. Рядом – люди, которых Шуйские ломали годами. За спиной – Лиза, которая чуть меня не похоронила. И всё это – зависело сейчас от того, что я скажу. От того, не дрогнет ли у меня голос. От меня.

Я вспомнил, что говорил Салтыков. Эмоции отставить. Я – аудитор. Аудитор не доказывает чувствами. Аудитор показывает цифры.

Я открыл папку.

И заговорил.

* * *

– Я не буду говорить о мести, – начал я. – Хотя у меня есть основания. Я буду говорить о фактах. Совет – это верховный аудит. А я аудитор. Так что всё по порядку.

Я разложил документы. Руки уже не дрожали – когда я работаю с цифрами, руки не дрожат никогда. Это единственное, в чём я был уверен полностью.

– Факт первый. Двенадцатого февраля сего года я, находясь под воздействием психоактивного вещества, подписал договор займа с компанией «Шуйский Капитал» на сорок пять миллионов рублей под залог родового особняка Воронцовых. Вещество – «препарат группы Б». Заключение токсикологической экспертизы – вот. – Я положил лист. – В крови на момент госпитализации. В обычной аптеке не продаётся. Используется для подавления воли.

Один из юристов Шуйских шевельнулся, хотел что-то сказать. Салтыков поднял руку, мол молчать.

– Факт второй. Договор заверял нотариус Голицын Иван Сергеевич. Тот же нотариус заверял ещё двадцать один аналогичный договор «Шуйского Капитала» за последние восемь лет. Двадцать два дела. Все – обращение взыскания на недвижимость. Все – через одного нотариуса. Вот список из картотеки Мосгорсуда. – Второй лист. – Это не совпадение. Это системное действие.

Я говорил ровно. Перечислял. Голицын. Лопухин – внедрённый ко мне «друг». «Знакомый из гаража», подсадивший Горчакова. Восемь лет травли Морозова. Двадцать два дела. Я не давил на жалость. Я выкладывал факты – один за другим, как выкладывал бы аудиторский отчёт перед советом директоров.

И я видел – это работает. Морозова смотрела на меня с чем-то вроде уважения. Безухов кивал. Даже юристы Шуйских хмурились – они привыкли иметь дело с эмоциональными жертвами, которых легко сбить, а тут перед ними был человек, который говорил на их языке – на языке документов.

– Факт последний, – сказал я. – Самый важный.

Я достал диктофон.

– Одиннадцатого ноября я встречался с Денисом Игоревичем Шуйским в ресторане «Турандот». Наедине. Денис Игоревич сделал мне два предложения. Первое – отказаться от Совета в обмен на компенсацию. Я отказался. Тогда он сделал второе. Я его записал.

Я нажал кнопку.

И в гулкой тишине клуба раздался голос Дениса Шуйского. Ровный, спокойный, чёткий.

«…через две недели мы подаём в суд. И в суде у вас не будет ни единого шанса… у нас появятся новые документы… договор займа от две тысячи двенадцатого года. На сорок миллионов. С подписью вашего отца… Этот договор существует, потому что мы его найдём… Это подлог? Это работа».

Я выключил запись.

Тишина.

Я смотрел на Игоря Витальевича. И увидел, как его лицо медленно багровеет. Жар от него усилился – я физически почувствовал, как в клубе стало теплее. Он повернулся к сыну. Медленно.

– Что это, – сказал он. Это был не просто вопрос. Это было очень тяжёлое и страшное возмущение.

Денис молчал.

Игорь Витальевич смотрел на сына. И в этом взгляде было столько, что я понял – Денис действовал сам. Отец не знал про подлог. Не знал про запись. Денис придумал это сам – и попался сам.

– Я разберусь, – тихо сказал Денис отцу.

– Ты уже разобрался, – прорычал Игорь Витальевич. – На запись.

* * *

Салтыков выждал. Дал тишине повиснуть. Потом сказал:

– Совет заслушал обвинение. Доказательства: токсикологическая экспертиза, картотека двадцати двух дел, аудиозапись с признанием в готовности к подлогу. – Он повернулся к Шуйским. – Слово стороне защиты. Игорь Витальевич.

Игорь Витальевич встал.

Он был страшен. Огромный, багровый, пышущий жаром. Я видел, как от его рук идёт марево – как от раскалённой плиты. Он был в ярости – но ярость эту он направил не на нас. На сына. И это было хуже всего для Дениса – я видел, как тот сидит с каменным лицом, не поднимая глаз.

– Я не знал о записи, – сказал Игорь Витальевич. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева. – И не знал о намерении подделать документ. Это была инициатива моего сына, который превысил полномочия. Я приношу Совету… – он запнулся, выговаривая непривычное, – …свои извинения за это.

Юристы за его спиной переглянулись – они такого не ждали.

– Но, – продолжил Игорь Витальевич, и голос его окреп, – это не отменяет долга. Договор от двенадцатого февраля действителен. Заём был выдан. Деньги получены. Подпись стоит. Что касается «препарата группы Б» – это не доказано. Экспертиза показывает наличие вещества в крови. Но не доказывает, что заёмщик был недееспособен в момент подписания. Мой сын совершил ошибку с этой записью. Но долг – реален. И я требую его возврата. По закону.

Он сел.

И я понял – он перестроился. Мгновенно. Старый, опытный боец. Сдал сына – публично, чтобы спасти главное. Признал подлог как «инициативу сына» – и отрёкся от неё. А сам уцепился за единственное, что у него осталось: февральский договор. Который формально действителен.

Это был сильный ход. Он пожертвовал ферзём – Денисом, его репутацией, – чтобы спасти партию.

Салтыков посмотрел на меня. Молча. Спрашивая – что ответишь.

И вот тут начались качели.

* * *

Я думал, что выиграл. После записи – думал, что всё.

А Игорь Витальевич одним ходом вернул всё назад. Подлог – да, был, но это сын, сына накажем. А долг – настоящий. Сорок пять миллионов. Договор действителен. И «препарат» – недоказуемо, что я был недееспособен.

Я почувствовал, как почва уходит из под моих ног. Морозова напряглась. Паша смотрел на меня и ждал. Безухов нахмурился.

Потому что Игорь Витальевич был формально прав. Договор подписан. Подпись моя. То, что я был под препаратом, доказать как недееспособность – сложно. Корнеева сама говорила: шестьдесят на сорок, и то с хорошим экспертом.

Если Совет признает февральский договор действительным – я проиграл. Даже с записью. Запись топит Дениса, топит репутацию Шуйских – но не отменяет мой долг. А долг – это особняк. Это наша земля, это конец рода.

Я стоял и чувствовал, как в горле пересохло. Это был тот момент, которого я боялся, – когда всё, что подготовил, упёрлось в стену.

И в этой тишине заговорил Денис.

– Отец прав, – сказал он. Спокойно, ровно, словно не его только что прилюдно сдали. – Договор действителен. Заём реален. И я добавлю. – Он поднял глаза на меня – и в них впервые что-то было. Не торжество. Холодная сосредоточенность игрока, у которого ещё есть карта. – Уважаемый Совет упустил одну деталь. Голицын – не единственный наш нотариус. Февральский договор Голицын признал спорным – под давлением Арсения Сергеевича, о методах которого я умолчу. Но у нас есть копия того же договора, заверенная другим нотариусом. Действующая. Я привёз её.

Один из юристов положил на стол папку.

– Так что отмена надписи Голицыным, – сказал Денис, – ничего не значит. Договор жив. Заверен. Долг – шестьдесят семь миллионов. И Совет, при всём уважении к древним установлениям, не может отменить действительный договор только потому, что моему отцу стыдно за мою глупость зафиксированной в записи.

Комната погрузилась в тишину.

Вот оно. То, чего я «не учёл». Проверенные нотариусы. Множественное число. Голицын был не один. И они держали второго про запас.

Я смотрел на папку на их столе. На спокойное лицо Дениса. И понимал – он меня переиграл на этом ходу. Я думал, что отмена надписи Голицыным сломала им механизм. А они просто достали запасную деталь.

Лиза за спиной тихо охнула. Паша побледнел. Морозова сжала губы.

Салтыков смотрел на меня. Молча. И я видел в его глазах – он не знает, что делать. Процедуру он знал. А вот это – это была не процедура. Это была война документов. И в этой войне Шуйские только что выложили козырь.

Я стоял и понимал что мы проигрывали.

В клубе было тихо – так тихо, что я слышал, как трещит печь и как капает где-то талая вода с подтаявшего от жара Игоря Витальевича наста на крыше.

И вот в этой тишине – у меня в голове щёлкнуло.

Аудитор. Я аудитор. И мне сейчас подсунули документ. Второй договор. Заверенный «другим нотариусом». Действующий.

Документ. Который надо – прочитать.

– Можно взглянуть на копию? – сказал я.

Денис чуть пожал плечами – смотри. Юрист подвинул папку через стол председателю. Салтыков взял, передал мне.

Я открыл.

И стал читать. Медленно. Строчку за строчкой. Так, как читал договор в больнице, в первый день новой жизни. Так, как читал всю жизнь – в той, прошлой, и в этой.

Все смотрели на меня. Шуйские – спокойно, уверенно. Мои – с надеждой и страхом.

Я читал.

Дата заверения. Подпись нотариуса. Печать. Реквизиты. Имя нотариуса – некий Воронин П.А. Дата – двенадцатое февраля.

Двенадцатое февраля.

Я остановился.

Перечитал.

И – медленно – поднял глаза.

– Денис Игоревич, – сказал я. – Этот договор заверен двенадцатого февраля. В тот же день, что и оригинал у Голицына.

– И что? – спокойно сказал Денис. – Дубликат. Заверены два экземпляра, у двух нотариусов. Обычная практика для крупных сделок.

– Обычная, – согласился я. – Только вот какая штука. – Я почувствовал, как внутри поднимается что-то – не торжество ещё, но предчувствие. – Двенадцатого февраля я был в Москве. Подписывал у Голицына. Его контора – на Малой Бронной. А нотариус Воронин – вот, в реквизитах указан адрес конторы. – Я повернул лист. – Город Тверь. Улица Советская.

Тишина.

– Тверь, – повторил я. – Двенадцатого февраля я физически не мог за один день подписать договор в Москве у Голицына – и в Твери у Воронина. Это сто семьдесят километров. А время заверения – вот, указано. У Голицына – четырнадцать ноль три. У Воронина – пятнадцать тридцать. Полтора часа. За полтора часа из центра Москвы доехать до центра Твери невозможно. Это, – я положил лист на стол, – означает, что одна из двух подписей – поддельная. Я не подписывал в Твери. Я там не был. Никогда в жизни.

Я смотрел на Дениса.

– Вы привезли поддельный документ на Совет, – сказал я. – Чтобы спасти настоящий. И прокололись на географии. Воронин заверил договор, на котором меня не было. Значит – Воронин такой же «проверенный», как Голицын. И значит – оба ваших нотариуса подделывают подписи. Что подтверждает всё, что я говорил про систему.

* * *

Что произошло дальше – я буду помнить всю жизнь.

Игорь Витальевич встал. Медленно. Багровый. И повернулся к сыну.

– Ты привёз сюда поддельный документ, – сказал он. Тихо. И от этой тишины жар в комнате стал нестерпимым – я почувствовал, как у меня вспотел лоб, как стало трудно дышать, будто открыли печную дверцу. – Ты притащил на Совет родов фальшивку. При свидетелях. При пяти родах. Ты понимаешь, что ты сделал?

Денис молчал. Впервые – его спокойствие треснуло. Я видел, как у него дёрнулась щека.

– Отец, я хотел…

– Молчи. – Игорь Витальевич почти не повысил голос, но в клубе будто стало нечем дышать от жара. – Запись – это глупость. Фальшивка на Совете – это конец. Ты понимаешь? Теперь они докажут не один подлог, а систему. Ты своими руками дал им то, что они восемь лет не могли собрать.

Он повернулся к Совету. И – что-то в нём надломилось. Старый огонь, привыкший побеждать, впервые проиграл – и проиграл из-за собственного сына.

– Я прошу Совет, – сказал он, и голос его был уже другой – глухой, – об отсрочке. Мне нужно… разобраться. Это серьёзнее, чем я думал.

И вот тут встал Безухов.

Молчавший всё это время старик. Встал – медленно, тяжело. И заговорил – впервые за весь Совет. Голос хриплый, редкий.

– Никакой отсрочки, – сказал он.

Игорь Витальевич повернулся к нему.

– А ты кто такой, чтобы…

– Я Андрей Григорьевич Безухов, – сказал старик. – Земля. Младшая ветвь. Тридцать лет назад, в девяносто третьем, твои люди, Игорь, сожгли мой дом. С моей женой. И моим сыном. Сыну было шесть лет. – Он смотрел на Шуйского в упор, и в выцветших глазах его горело что-то такое, от чего даже Игорь Витальевич, огненный, замолчал. – Ты тогда хотел мою землю. И получил. Я не пришёл за местью – мне сказали, что месть пустая, и это правда. Я пришёл, чтобы это кончилось. Здесь. Сегодня. Чтобы больше ни у кого не сожгли дом с детьми ради куска земли.

В клубе стояла мёртвая тишина. Даже Игорь Витальевич не нашёл, что ответить.

– Никакой отсрочки, – повторил Безухов. – Тридцать лет ждали. Хватит. Решаем сейчас.

И тогда заговорила Морозова. Тоже встала.

– Поддерживаю, – сказала она. – Род Морозовых. Воздух. Мой отец, Илья Данилович, восемь лет задыхался от того, что делали с ним Шуйские. Умер от рака лёгких. Воздушный род – задохнулся. Я тоже за то, чтобы решать сейчас.

Паша встал.

– Род Горчаковых. Вода. Мой отец мёртв из-за них. Решаем сейчас.

Я встал.

– Род Воронцовых. Земля. Мой отец, я почти уверен, тоже мёртв из-за них. Решаем сейчас.

Салтыков обвёл взглядом всех. Пятеро стояли. Один Игорь Витальевич сидел – огромный, багровый, но впервые он был таким подавленным. Рядом с ним сидел Денис, белый, с каменным лицом, понимающий, что это он всё обрушил.

– Совет проголосовал, – сказал Салтыков. – Отсрочки не будет. Переходим к решению.

* * *

Он встал. И заговорил – формулами, старыми словами, которые тридцать три года никто не произносил.

– Совет родов рассмотрел дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Установлено: подкуп должностных лиц – нотариусов Голицына и Воронина, заверявших поддельные подписи. Воздействие на волю должника запрещённым средством. Использование подсадных лиц. Доведение до гибели членов родов Безуховых, Морозовых, Горчаковых, Воронцовых на протяжении тридцати лет. Готовность к подлогу документов, зафиксированная на записи. И – подлог, совершённый прямо на заседании Совета.

Он сделал паузу.

– По статье одиннадцать-четыре Уложения, – сказал Салтыков, – Совет признаёт все договоры между родом Шуйских и пострадавшими родами, заключённые обманным путём, – ничтожными. Долг рода Воронцовых перед родом Шуйских – ничтожен. Имущество, отнятое у родов Горчаковых, Морозовых, Безуховых обманным путём, – подлежит возврату.

Я слушал и не верил. Ничтожен. Долг – ничтожен. Особняк – наш. Чисто. Без полутора лет суда.

– И, – продолжил Салтыков, – Совет налагает на род Шуйских компенсацию в тройном размере…

И в этот момент дверь клуба распахнулась.

Морозный воздух хлынул внутрь. На пороге стоял человек припорошённый снегом, в распахнутом пальто, тяжело дышащий, будто долго бежал. Он обвёл взглядом клуб – пять родов за столом, Шуйских напротив, Салтыкова в центре.

И я его узнал.

Это был Кравцов.

– Стойте, – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Не выносите решение. У меня… – он сглотнул, – …у меня есть то, что изменит всё. Про Воронцовых. Про Сергея Андреевича. Про то, как он умер на самом деле.

Он шагнул внутрь.

– И про то, кто такой ваш Арсений Сергеевич. На самом деле.