Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3. Колпачный переулок

Выписали меня на третий день.

Не потому что я выздоровел – я совсем не выздоровел, я едва ходил, а лишь потому что у меня кончилась страховка, а платить из своего кармана за каждый день в одноместной палате (двухместная, но соседа всё не приводили) у Воронцовых не было.

Это мне сообщила Лиза с тем выражением лица, с каким сообщают плохие новости людям, которые виноваты в этих новостях сами.

– Дома будет нормально, – сказала она. – Никифор тебя выходит.

– Кто?

– Никифор, наш дворецкий.

Я поднял брови.

– У нас есть дворецкий?

– У нас есть Никифор. – Лиза собирала мои вещи в спортивную сумку. – Назвать его дворецким это для дворецкого комплимент. Он у деда служил, у папы служил, теперь вот у нас служит. Возраст его ну, на глаз семьдесят с хвостиком. Делать ничего особо не делает, но из дома его не выгонишь так как он там как несущая стена. Уберёшь его и дом рухнет.

– А он на зарплате?

– На какой зарплате, Сеня. – Лиза застегнула сумку. – У нас на счёте сейчас миллиона полтора. Это всё. Если ты ему предложишь зарплату то он обидится. Серьёзно.

Я молчал.

Полтора миллиона.

На счету наследника одного из «старейших родов».

* * *

Москва за окном такси была обычная.

Совершенно обычная как всегда серая, мокрая, пробки. Машины, светофоры, человек с самокатом наперевес (я отвернулся), кафе «Шоколадница», реклама ипотеки «от четырёх процентов годовых» со звёздочкой шрифтом два пункта.

Никакой магии в окне не было.

Я ожидал чего-то другого. Что увижу, например, светящихся людей. Или летающую штуку. Или хотя бы вывеску «Магическая аптека».

Ничего такого.

– Лиза.

– Что, Сеня?

– А магия – она… где?

– В смысле?

– Ну, я вижу обычный город. Магии не видно.

Лиза посмотрела на меня снисходительно. С тем же выражением, с каким старшие сёстры всю жизнь смотрят на младших братьев, ляпнувших что-то очевидное.

– Сеня, ты в сказке детской, что ли? Магия – она внутри людей. Не на улице. Это не «магический мир» с другой стороны. Это наш мир. Просто у некоторых получается то, что не получается у других.

– И что – никто об этом не знает?

– Знают все, кому надо. И никто, кому не надо.

– Это как?

– Это так. – Лиза посмотрела в окно. – Верхушка государства знает. Верхушка силовых знает. Крупный бизнес скорее всего да, топы знают. Журналисты не знают и простые обыватели не знают. И не потому что это секрет, а потому что это особо никому не интересно. Что ты сделаешь со знанием, что у Шуйских в роду умеют высекать огонь без огнива, а просто из руки? Ничего. Будешь жить так же. Платить ипотеку, ругаться на депутатов и ЖКХ, ходить за едой по красным ценникам в «Пятёрочку».

– А Воронцовы что умеют?

Лиза помолчала.

– Мы Воронцовы – земля. Это значит – стабильность, рост, корни. Когда Воронцов на своей земле, его сложно сдвинуть. Когда у Воронцова есть деньги – они почему-то приумножаются. Когда у Воронцова есть люди – они почему-то ему верны. Это и есть «земля». Не огонь, не вода, не молния. Просто… земля.

– Не самая впечатляющая магия.

– Не самая, – согласилась Лиза. – Но именно поэтому Воронцовы двести лет жили и процветали. Огонь горит и гаснет. А земля – это основа.

– А наша земля – куда делась?

Она посмотрела на меня какое то время.

– Папа умер, – сказала она наконец. – Мама уехала. Ты пил и всё просрал. Я – слабая. Есть, наверное, ещё. Но устала наша земля.

Такси свернуло во двор.

* * *

Особняк в Колпачном переулке оказался… небольшим.

Я почему-то ожидал чего-то размером с консерваторию. На деле это был двухэтажный дом начала двадцатого века, узкий, втиснутый между двумя другими такими же – с облезлой штукатуркой кремового цвета, чёрной кованой решёткой над низеньким крыльцом и одной голой липой во дворе.

Дом был некрасивый.

Но он был старый, настоящий, и стоял на нём номер – «дом 7», латунный, с потёртыми краями. И когда я смотрел на этот «дом 7», что-то внутри и не в голове, а где-то слева, в груди – слабо отозвалось.

Что-то такое для меня ранешнего непонятное.

– Пошли домой, – сказала Лиза.

Мы поднялись на крыльцо. Лиза достала ключ – старый, бронзовый, с витой бородкой. Открыла дверь.

В прихожей пахло старым деревом и едва уловимо – бергамотом. Кто-то недавно пил чай.

– Никифор Палыч! – крикнула Лиза. – Мы приехали!

Из глубины дома раздались шаги.

Он появился через минуту – старик в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-зелёной жилетке, на которой не хватало одной пуговицы. Лицо у него было невозможно вежливое и совершенно нечитаемое в точности как у швейцаров в дореволюционных гостиницах на фотографиях.

– Арсений Сергеевич. – Он коротко поклонился. – С возвращением барин.

– Здравствуйте, Никифор.

– Палыч, – поправил он мягко.

– Никифор Палыч.

– Так. – Он посмотрел на меня внимательно. – Елизавета Сергеевна предупредили, что вы… не вполне в памяти. И я готов вам содействовать.

– Спасибо большое.

– Чай в гостиной. Сырники, как любите, без изюма.

Я замер.

– Без изюма?

– Так точно. Вы изюм не переносите с детства, я помню.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал ничего. Потому что в чужой памяти, которая у меня в голове, мама обычно делала сырники с изюмом, хотя я просил без, двадцать лет просил, а она пренебрегала моими просьбами. А в этой памяти – настоящей моей памяти – мне с детства, оказывается, делали сырники без изюма, как же это приятно.

Это была первая мелочь, в которой реальный Арсений и чужой я совпали. Не на договоре и не на цифрах. На сырниках.

И от этого совпадения у меня впервые за три дня что-то отпустило в груди.

Я не знал, кто я. Но кто-то здесь меня знал. И помнил про изюм в сырниках и моё отношение к этому.

– Спасибо, Никифор Палыч.

– Не за что, барин.

– Не надо «барин».

– Слушаюсь, барин.

Лиза за моей спиной хмыкнула.

– Он всю жизнь так. И ты его не отучишь.

* * *

В гостиной я сел на старый диван. Диван был кожаный, потрескавшийся, продавленный с правой стороны (видимо, на этом месте чаще всего сидел отец). На низком столике стоял чай в изящной, почти прозрачной, тонкой фарфоровой чашке и тарелка сырников.

Я съел один сырник. Он был очень вкусный и без изюма.

Никифор Палыч стоял у дверей, сложив руки за спиной. Лиза села напротив, в кресло.

– Никифор Палыч, – сказал я. – Можно вопрос?

– Извольте.

– Что вы знаете про договор с Шуйскими?

Старик чуть напрягся. Я это заметил – он стоял ровнее и чуточку выше, чем минуту назад.

– Знаю то, что видел, барин.

– А что вы видели?

Никифор Палыч посмотрел на Лизу. Лиза кивнула.

– Двенадцатого февраля сего года, – начал старик, – около десяти часов вечера к вам прибыл господин. Назвался представителем кампании «Шуйский Капитал». Я доложил и вы его приняли в кабинете. У него ещё был с собой портфель. Через час вы оба вышли и этот господин уехал.

– А я?

– Вы, барин, изволили быть в состоянии… не вполне трезвом. К моменту приезда господина уже очень не вполне. А когда они уехали – совсем пяны в зю-зю.

– Я с ним пил?

– Да, барин. С ним.

– И до этого мы виделись?

– Нет, барин. В этом доме я его не видел. До этого вас в казино «Альбатрос» с ним познакомили. По вашим словам – «приятный человек, понимающий».

– Сколько раз я с ним встречался до подписания?

Старик помолчал.

– Не могу знать точно, барин. Но, полагаю, не более двух-трёх раз. И все – в «Альбатросе».

Я медленно поставил чашку.

«Альбатрос». Подпольное казино для богатеев, под покровительством верхушки власти. Знакомство «приятного человека» и через две-три встречи подписанный договор на Сорок пять миллионов под залог особняка стоимостью в триста.

И это была совсем не сделка, это была обыкновенная подсадка.

Профессиональная и тщательная многоходовка.

И я тот прежний вечно пьяный, вечно играющий и проигрывающий, без памяти и без магического дара был в этой схеме главным расходным материалом. Я подписал то, что мне дали подписать, и въехал в дерево там, где мне дали в него въехать. Я был не был должником, а был всего лишь инструментом.

– Никифор Палыч.

– Слушаю.

– А до казино? До «Альбатроса»? Как я туда вообще попал?

– Барин, простите старика…

– Говорите.

Он вздохнул.

– Вас туда привёл господин Лопухин. Андрей Андреевич. Ваш друг с университета.

Я повернулся к Лизе.

– Я знаю этого Лопухина?

Лиза смотрела в окно. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые уже всё поняли и давно, до тебя, без удивления и без надежды.

– Знаешь, – сказала она. – Андрюша Лопухин. Твой лучший друг с первого курса. Шафером был у меня на несостоявшейся свадьбе.

– И…?

– И, – Лиза перевела на меня глаза, – Лопухины – это вассальный род Шуйских. Уже четвёртое поколение.

Тишина.

Старая липа за окном тихо стучала в стекло одной голой веткой.

Никифор Палыч стоял неподвижно.

Лиза смотрела на меня, и в её глазах впервые за три дня я увидел не претензию и не усталость. Я увидел что-то другое как то не до конца, но узнаваемо.

В её глазах была жалость. И, может быть, что-то ещё очень похожее на надежду.

– Сеня, – сказала она. – Ты в гораздо большей жопе, чем я думала.

Я взял ещё один сырник.

– Я уже заметил, – сказал я.

* * *

Той ночью я долго не мог заснуть.

Спальня была чужая, потолок незнакомый, постель пахла лавандой и свежестью. Я лежал на спине и смотрел в темноту – туда, где должен был быть потолок, но потолка не было видно: только смутный квадрат окна и за ним – фонарь, желтоватый, моргающий.

Я думал.

Я думал, что:

Шуйские – мощный род. У них дар, у них деньги, у них «Шуйский Капитал», у них Кравцов в перчатках не по сезону, у них вассалы – Лопухины, и наверняка не только Лопухины.

У меня – пустой счёт (полтора миллиона, и тех скоро не будет), особняк с просроченным залогом, сестра с минимальным даром, мать в Угличе, дворецкий восьмидесяти лет и одна голая липа во дворе.

И у меня нет знака.

Я медленно поднял руку перед собой, в темноте. Развернул ладонь вверх.

Знака не было.

Но я смотрел на свою ладонь, и думал не о том, чего у меня нет, а о том, что у меня есть.

У меня есть голова. Чужая или своя – неважно, но она работает.

У меня есть пункт 5.3, на котором я уже один раз сломал им игру.

И у меня есть одна неделя.

Одна неделя до того, как Кравцов вернётся с «новым предложением», и две – до того, как Шуйские поймут, что предыдущий Арсений умер в коме, а вместо него теперь лежит в особняке кто-то совсем другой.

Я закрыл глаза.

И впервые за четыре с лишним месяца – новый Арсений, без памяти, без знака, без денег, но с чем-то другим, чему я ещё не подобрал названия, – улыбнулся в темноту.

Не злорадно. Не торжествующе.

Но профессионально.

Так улыбаются аудиторы, когда видят в чужом балансе цифру, которая всё объясняет.

Глава 4. Архив

Проснулся я рано, в семь утра и не по будильнику, просто открыл глаза и понял, что надо действовать.

В комнате было серо, а за окном ещё серее, обычное октябрьское, московское утро, угрюмое и сырое.

Я полежал ещё с минуту. Телу было тяжело, всё таки четыре месяца лёжки даром не проходят. Мышцы как будто чужие – рыхлые, а суставы ныли как у стариковские.

Я сел. Спустил ноги ещё с минуту посидел. Собрался с мыслями и подошёл к окну.

За окном узкий двор, мокрые жёлтые листья, мусорные баки, одна машина «Жигули пятёрка» песочного цвета. Это была Москва не из глянцевых журналов, а обычная будничная Москва.

Я посмотрел на свою правую ладонь. Поднёс к глазам и присмотрелся. Никакого знака не было.

И это меня почему-то печалило.

* * *

Никифор Палыч ждал меня внизу.

В таком же костюме, что и вчера, на нём были всё те же тёмные брюки, белая рубашка, тёмно-зелёная жилетка без одной пуговицы. Я подумал: интересно, у него всегда что ли не было одной пуговицы на жилетке или это он случайно не заметил, с виду он перфекционист – что за нелепица с пуговицей-то, да ладно уже, может возраст сказывается.

– Доброе утро, барин. Завтрак в столовой.

– Никифор Палыч, – сказал я. – У нас был кабинет отца?

Старик не удивился. Он, похоже, вообще не умел удивляться, наверное это умение в нём атрофировалось ещё при дедушке.

– Кабинет Сергея Андреевича на втором этаже, в дальнем крыле. Я его держу запертым. Ключ у меня. После смерти Сергея Андреевича туда заходили вы один раз, и Елизавета Сергеевна – несколько раз.

– Я туда заходил?

– Да один раз. После похорон. Пробыли там минут двадцать. Вышли с бутылкой коньяка из бара.

– И больше ни разу не заходил?

– Нет не заходили.

Я кивнул.

– Откройте пожалуйста кабинет.

– Прямо сейчас, барин?

– Сейчас.

* * *

Кабинет отца оказался комнатой где то метра четыре на четыре – небольшой по меркам особняков из кино, но довольно таки плотно заставленной. Письменный стол у окна был массивный, дубовый, с резными ножками. Кресло дорогое кожаное, чёрное, с небольшой вмятиной на сиденье. Дубовый книжный шкаф во всю стену. И ещё один шкаф в таком же исполнении только узкий, с глухими дверцами, без книг. Как я сразу понял это был архив.

Пахло чем-то отдалённо знакомым – кожей и хорошим табаком, хотя отец, по словам Лизы, не курил. Видимо, всё же иногда позволял себе выкурить дорогую сигару.

Я внимательно всё осмотрел, обошёл стол и сел в кресло.

И в первый раз с момента, как очнулся, что-то внутри отозвалось довольно таки ясно и почему то именно вот тут, в этом кресле, в этом кабинете, у этого стола.

Я же не помнил отца. Я не помнил, как он сидел в этом кресле и я не помнил его голоса.

Но кресло помнило, что в него надо садиться чуть наклонившись вперёд, потому что спинка просела влево, и если не компенсировать то заваливаешься.

Тело знало. Голова совсем не помнила.

* * *

Архив отца оказался не «архивом» в том смысле, в каком я его себе представлял.

Я ожидал что в нём будут стопки документов, папки с надписями и газетные подшивки. А нашёл систему.

В узком шкафу стояли тридцать восемь папок. Каждая подписана от руки, аккуратным мелким почерком: «Земля. Тверская. 2014», «Договоры. Дом. 2015», «Шуйские. Переписка», «Лопухины», «Финансы. Личное», «Налоги. 2014–2016», и так далее.

Я провёл пальцем по корешкам. Остановился на «Шуйские. Переписка».

Достал.

В папке было около ста листов. Не подшитые – сложенные стопкой, по убыванию дат. Сверху – самое раннее, январь 2010 года. Снизу – самое позднее, март 2017-го. Через два месяца после этого письма отец умер.

Я начал читать.

* * *

Через час Никифор Палыч принёс кофе.

Поставил молча, не сказав ни слова, и ушёл. У него был такой дар – не магический, обычный, но очень редкий в наше время: понимать, когда человеку не надо мешать.

Я пил кофе и внимательно изучал архивные документы.

Большую часть из них я понимал. Остальное было на полутонах, на отсылках к каким-то событиям, которых я не знал. Но того что понял хватило.

Отец и Шуйские были врагами. Не соседями, у которых натянутые отношения, а именно врагами. С 2010 года, после какой-то истории с земельным участком в Тверской области, которым Воронцовы владели двести лет, а Шуйские пытались выкупить через подставную компанию, и не выкупили, потому что отец понял схему и отказался от сделки.

Отец писал письма сухо, по делу, без эмоций. Глава за главой – как он год за годом отбивает атаки. Юридические, финансовые, личные. Один раз Шуйские пытались заранее сосватать у него дочь – то есть Лизу, – в 2014 году (какой у них был умысел, я пока не понимал). Лизе было всего пятнадцать. Отец им отказал. После этого письма пошли совсем сухие.

И в последнем официальном письме – март 2017-го – отец написал:

Игорь Витальевич, я устал от этой переписки так же, как и Вы. Предлагаю заключить мораторий. Я не трогаю Ваши интересы в Тверской области, Вы не трогаете мою семью. Сроком на десять лет. Готов подписать в любой удобной для Вас форме.

Подписи Шуйских под мораторием в папке не было.

А через два месяца отец умер.

* * *

Я закрыл папку.

Сидел в кресле, смотрел в окно, и в голове складывалось то, что не складывалось ещё вчера.

Отец умер в сорок восемь лет от инсульта. Это есть в выписке. Это есть в свидетельстве. Это есть в Лизиных словах – «папа умер в две тысячи семнадцатом, инсульт».

Инсульт в сорок восемь, всяко бывает. Так обычно случается у нервных, у курильщиков и у гипертоников.

Отец не курил. Это сказал Никифор Палыч между делом. И у отца – по фотографии в коридоре, которую я успел рассмотреть, – было лицо человека, который визуально был абсолютно здоров.

И через два месяца после того, как он отправил Шуйским предложение о моратории, на которое они не ответили, у него вдруг случился инсульт.

В мире, где у людей выступают знаки на ладонях.

В мире, где, по словам Лизы, существует «препарат группы Б», который в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах знают.

В мире, где я через семь лет после смерти отца въехал в дерево с тем же «препаратом группы Б» в крови.

Я не делал выводов. Выводы это уже для прокуратуры. Для аудита достаточно зафиксировать факт, что цифры не сходятся.

И цифры не сходились.

* * *

Я работал в кабинете до часу дня.

Успел разобрать шесть папок: «Шуйские. Переписка», «Земля. Тверская», «Финансы. Личное», «Налоги. 2014–2016», «Договоры. Дом» и «Лопухины». Последняя была тонкая, всего восемь листов. Из них я узнал, что Лопухины – действительно вассалы Шуйских с 1903 года, что Андрей Лопухин – действительно был в школе и в университете другом Арсения, и что отец примерно с 2015 года категорически не пускал Андрея в дом. Запрет был с пометкой «по совокупности».

Что означало «по совокупности», в папке не объяснялось.

К часу у меня в голове сложилась первая, очень предварительная карта.

Шуйские – клан старый, мощный, мстительный. Хотели Тверскую землю Воронцовых ещё в 2010 году. Не получили и долго это помнили. После смерти отца аккуратно – через Лопухина, через казино, через «препарат группы Б» – занялись Арсением. Дождались, когда мальчик-без-дара сядет за стол переговоров и подпишет всё. Подсунули договор с особняком в Колпачном в залог. Не потому что нужен особняк ведь он у них уже четвёртый по счёту особняк будет, не царское это дело. А потому что особняк в Колпачном это родовое гнездо Воронцовых. Без него Воронцовы юридически перестают быть «земельным» родом. Перестану быть «земельным» родом и силы иссякнут даже у тех, кто остался. Если род Воронцовых потеряет силу, то Тверская земля становится бесхозной и переходит по сложной цепочке к Шуйским через год-полтора.

Игра шла не за шестьдесят семь миллионов рублей.

Игра шла многолетнюю обиду и за участок в Тверской области, который, я был уверен, стоит на чём-то очень интересном. Иначе никто бы за него двенадцать лет не воевал.

Я закрыл последнюю папку и позвал.

– Никифор Палыч.

Старик появился в дверях, как будто стоял за ними с самого начала. Возможно, и стоял.

– Что в Тверской области?

– Барин?

– У нас есть земля в Тверской области. Что там?

Никифор Палыч помолчал.

– Лес, барин. И озеро. И две деревни – Воронцово и Малое Воронцово, в в два десятка дворов. И ещё в Воронцово есть старая часовня. Не действующая, расположена на высоком холме. Сергей Андреевич часто туда ездил.

– Часто – это сколько?

– Раза три-четыре в год. Обычно один. Без матушки и без вас. Ночевал в часовне. Возвращался на третий день.

– Что он там делал?

– Не могу знать, барин.

– Не можете или не хотите?

Старик впервые за два дня посмотрел мне в глаза прямо. Долго.

– Я знаю, что Сергей Андреевич туда ездил, – сказал он. – И знаю, что Сергей Андреевич возвращался оттуда другим – умиротворённым. И знаю, что это место для рода Воронцовых самое главное. А почему главное – мне этого Сергей Андреевич не говорили, я и не спрашивал.

– Спасибо вам, Никифор Палыч.

– Не за что, барин.

Он постоял ещё секунду – будто хотел что-то добавить. Потом тихо сказал:

– Барин.

– Да?

– Сергей Андреевич всегда говорили: «Воронцовы – это не дом в Колпачном. Воронцовы – это часовня на холме». Если конечно это вам поможет.

– Спасибо.

– Не за что.

Он вышел.

* * *

В половине второго мне позвонила мама.

Я не сразу понял, что это она так как на телефоне высветилось «Анна Дмитриевна» (в телефоне Арсения мама была подписана по имени-отчеству, что много говорит о Арсении). Я снял трубку.

– Сеня, это мама. – Голос был тихий, спокойный, без интонаций. – Лиза мне сказала, что ты очнулся. Я не звонила сразу, потому что не знала, что говорить.

– Здравствуй, мама.

Я не помнил её голоса. Я слышал его как будто впервые. И всё равно сказал «здравствуй, мама», и это было правильно – потому что не находил никаких других слов.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Но я ещё слаб, не всё помню, даже тебя смутно помню.

– Лиза говорила.

Пауза.

– Сеня.

– Да, мама?

– Я не приеду.

Я молчал.

– Я не могу, – сказала мама. – Прости меня. Я не могу в Москву. Я не могу видеть этот дом. Я не могу видеть тебя – пока – потому что когда я тебя увижу, я начну тебе всё высказывать, всё, что накопилось за эти годы. И тебе сейчас этого не надо. А мне не надо тем более, ведь я не за этим живу.

– Понимаю.

– Не понимаешь. Но это ничего.

Снова пауза.

– Сеня, послушай меня. Если ты хочешь спасти дом то сделай это. Если не сможешь, то отдавай им всё и переезжай ко мне в Углич. Я не буду тебя ругать. Я устала ругаться. Просто реши и сделай.

– Я попробую.

– Не «попробую». Реши и сделай. Это не одно и то же.

– Хорошо. Я решу и сделаю.

– Так то лучше.

Третья пауза была длиннее.

– Сеня.

– Да, мама.

– Папа тебя любил. Я знаю, ты этого не помнишь сейчас. Но я тебе говорю – папа тебя очень любил. И ему было больно последние два года смотреть, как ты живёшь. И я думаю, что он бы хотел, чтобы ты сейчас… был как он. Хоть немножко.

– Я постараюсь.

– Не старайся, а будь.

– Хорошо.

– Ну всё. – Голос у неё чуть-чуть, едва заметно, дрогнул. – Лизе скажи, что я её люблю. Звони мне. Часто не прошу. Но когда будут новости то звони обязательно.

– Хорошо, мама.

– Целую.

Гудки.

Я положил телефон на стол отца.

Сидел минут пять.

Я не плакал, так как не помнил эту женщину и не помнил отца, и плакать было не о ком конкретно. Но что-то происходило внутри, что-то медленное и тяжёлое, как когда сдвигается мебель в пустой квартире: действие то закончилось, но звук продолжается эхом.

Папа тебя любил.

Папа ездил в часовню на холме. Один. Три-четыре раза в год. Возвращался другим.

Папа умер через два месяца после того, как Шуйские не подписали мораторий.

Я открыл ноутбук.

Зашёл в почту Арсения – пароль Никифор Палыч продиктовал, оказалось, что у Арсения пароль на всё был «arsen@123». Гениально.

И в почте, в папке «Архив», нашёл письмо от отца. Январь 2017-го. За два месяца до смерти.

Тема: «Если что».

Содержимое:

Сеня, ты сейчас, когда это читаешь, скорее всего, в каком-то непростом положении. Иначе ты бы это письмо не читал. Я его прячу так, чтобы ты его нашёл, только когда сам начнёшь искать.

Я не буду давать тебе советов про жизнь. Слишком поздно и я устал это делать.

Я скажу тебе одну вещь. На холме в Воронцово, в часовне, под полом, во второй доске от северной стены – лежит свёрток. В нём – всё, что я хотел бы тебе передать, но не успел. Если ты до этого письма дошёл – значит, дошёл и до момента, когда свёрток тебе пригодится.

Не показывай его никому. Даже маме. Маме – особенно.

Папа.

Я перечитал письмо три раза.

Потом закрыл крышку ноутбука.

Снял со стены ключ от ящика стола – он висел на гвоздике, отдельно, не на общей связке. Открыл нижний ящик. В ящике лежали документы на машину – старая «Тойота-Камри» 2014 года, серебристая, на ходу, по словам Никифора Палыча. И ключ от машины.

Я взял ключ.

– Никифор Палыч.

– Слушаю, барин.

– Завтра я поеду в Тверскую.

Старик стоял в дверях. Лицо у него было совершенно нечитаемое, как всегда. Только глаза – на одну секунду – изменились.

В них не было ни радости, ни одобрения. Что-то более спокойное. Как будто он этого момента ждал, не зная, дождётся ли.

– Хорошо, барин. Я соберу вам провизию.

– Спасибо.

– И, барин.

– Да?

– Возьмите меня с собой. Я там бывал неоднократно, ещё с Сергеем Андреевичем.

Я посмотрел на него.

Старику уже было больше семидесяти. Дорога в Тверскую – четыре часа в одну сторону по плохой осенней трассе. Часовня на холме, в которой, по словам матери, отец ночевал один.

– Поедем, Никифор Палыч.

– Благодарю, барин.

Он коротко поклонился – как кланяются не за разрешение поехать в командировку, а за что-то другое более ценное. И вышел.

Я остался в кабинете один.

За окном начался дождь – медленный, мелкий, безнадёжный, как все октябрьские дожди. На столе лежала папка «Шуйские. Переписка». Рядом – телефон. На стене висел портрет отца, которого я никогда не видел и которого мне теперь предстояло узнать.

Я налил себе остаток кофе из турки.

И впервые за два дня – тихо, для себя, – сказал вслух:

– Здравствуйте, папа.

Портрет не ответил.

Но это как раз и нормально.

Я и не ждал.