Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8. Малая Бронная

До конторы Голицына я доехал на метро.

На метро поехал специально, так как такси оставляет цифровой след: маршрут, время и пишет камера в салоне. Метро почти не оставляет следа. В нём я один из пяти миллионов, в пуховике и сером галстуке, с серой папкой под мышкой. В метро я никто.

Малая Бронная в пяти минутах пешком от Пушкинской. Улица тихая, старомосковская, с низкими домами и кофейнями, в которых сидят люди, у которых есть время на неспешные и размеренное времяпровождение.

Контора Голицына располагалась на первом этаже жилого дома это был отдельный вход с латунной табличкой и домофоном. «Нотариус И. С. Голицын. Приём с 10:00 до 18:00. Без выходных».

Без выходных. Обычный московский график работы.

Я нажал кнопку домофона в десять минут одиннадцатого.

– Вам к кому? – ответил женский, молодой голос.

– К Ивану Сергеевичу. Я по личному вопросу.

– Назовите вашу фамилию?

– Воронцов.

Короткая пауза.

– Заходите.

Замок щёлкнул.

Я вошёл. Приёмная была маленькая, но сразу было видно дорогую обстановку.

Не то чтобы кричаще дорогую это была не мрамор и не позолота. Но мебель была настоящая: тёмный дуб, кожаные кресла, на стене висела гравюра с видом старой Москвы в дорогой раме. На столе у секретаря стояла живая орхидея в дизайнерском горшке.

Секретарь, девушка лет двадцати пяти, в белой блузке, с дорогой и модной причёской. Она посмотрела на меня так, как обычно смотрят на людей, которых не ждали, но которые назвали правильную фамилию.

– Иван Сергеевич сейчас занят. Подождёте?

– Хорошо.

– Вам чай, кофе?

– Воду, если можно.

Она налила воды из графина в стакан. Графин тоже видно что дорогой – хрустальный, сияющий. У Голицына даже воду подавали с шиком.

Я сел в кресло, положив папку на колени и стал ждать.

Ждал минут двадцать, довольно таки долго при отсутствии клиентов.

Я понял что это было намеренно. Голицын знал фамилию «Воронцов». Голицын знал договор. Голицын заверял его лично. И сейчас он сидел в кабинете и решал: что же этот Воронцов тут делает, один, без адвоката, в десять утра.

Варианты у Голицына были такие:

Первый – Воронцов пришёл подписывать что-то по договору. Маловероятно: для этого Кравцов бы позвонил заранее.

Второй – Воронцов пришёл скандалить. Возможно. Но скандалисты не приходят в десять утра с папкой. Скандалисты приходят пьяные в шесть вечера.

Третий – Воронцов пришёл с чем-то, чего Голицын не ожидает.

Вот от третьего варианта Голицыну было не по себе.

Через двадцать две минуты дверь кабинета открылась.

– Проходите, Иван Сергеевич, вас ожидает, – сказала секретарь.

Голицын оказался не таким, каким я его себе представлял.

Я ожидал толстого, пожилого человека, с лоснящимся лицом классический образ коррумпированного нотариуса из детектива. Вместо этого за столом сидел мужчина лет сорока, подтянутый, в хорошем костюме, с аккуратно выстриженной бородой и внимательными карими глазами. Лицо умное. Руки ухоженные, с дорогими часами, но без перстней.

Он выглядел как человек, интеллигентный и неподкупный.

С такими договариваться сложнее всего, но я знал что за этой маской скрывается делец любящий деньги.

– Арсений Сергеевич, – сказал он, не вставая. – Чем обязан?

– Иван Сергеевич. Спасибо, что приняли.

– Пожалуйста. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Стул был тоже дубовый, резной с натуральной тёмно-зеленой кожей.

Голицын смотрел на меня спокойно и ждал.

Я положил серую папку на стол. Между нами.

– Иван Сергеевич. У меня к вам не нотариальное дело. У меня к вам разговор.

– Слушаю вас.

– Разговор конфиденциальный.

– Всё, что происходит в этом кабинете, конфиденциально по умолчанию, – сказал Голицын ровно. – Это нотариальная контора.

– Хорошо.

Я открыл папку. Достал первый лист – таблицу. Повернул к нему.

– Тут двадцать два дела из картотеки Мосгорсуда. Период с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать шестой годы. Истец – «Шуйский Капитал». Предмет дел обращение взыскания на залоговую недвижимость во внесудебном порядке на основании нотариальной исполнительной надписи. Нотариус во всех двадцати двух – вы, Иван Сергеевич.

Голицын не двинулся и не моргнул, лишь краем глаза посмотрел на лист.

– И что здесь такого, это публичная информация, – сказал он через пять секунд. – картотека Мосгорсуда открыта для всех.

– Верно, публичная. Но когда двадцать два дела одного кредитора проходят через одного нотариуса за восемь лет – это уже не публичная информация. Это паттерн. И паттерн, Иван Сергеевич, – это то, на что Следственный комитет обращает внимание.

Пауза.

Первая настоящая пауза в этом разговоре. Голицын не ответил сразу, он лишь взял лист пальцами правой руки, посмотрел ещё раз и положил обратно.

– Вы пришли мне угрожать, Арсений Сергеевич?

– Нет. Я пришёл предложить.

– И что вы мне можете предложить?

Я достал второй лист.

– А это анализ моего конкретного дела. Договор займа от двенадцатого февраля. Пункт пять три – обращение взыскания во внесудебном порядке при условии уведомления должника с подтверждением собственноручной подписью. Подписи нет. Должник на момент якобы доставки уведомлений находился в коме. Медицинские свидетельства прилагаются.

– Это уже вопрос к Кравцову, а не ко мне, – сказал Голицын. – Я заверил договор. Договор действителен. Вопросы по исполнению, к сторонам.

– Иван Сергеевич, – сказал я. – Вы заверили не только договор. Вы совершили исполнительную надпись. На основании уведомления, которое не было подписано должником. Это не вопрос к Кравцову. Это вопрос к вам.

Голицын посмотрел на меня.

Впервые за разговор – внимательно и не как на клиента, а как на проблему.

– Кто вы? – спросил он тихо.

– Я, Арсений Воронцов.

– Нет. Кто вы на самом деле? Арсений Воронцов, которого я знаю по документам, – это мальчишка, который подписал договор пьяным и въехал в дерево. Тот Арсений не пришёл бы ко мне с компроматом и таблицей.

– Тот Арсений был в коме четыре месяца. А я вот очнулся и пришёл.

Голицын помолчал.

– Допустим. Что вы предлагаете?

Я достал третий лист.

– Статья 202 Уголовного кодекса. Злоупотребление полномочиями частным нотариусом. До трёх лет лишения свободы. Плюс лишение лицензии. Плюс – и это важнее – проверка всех сделок за последние десять лет. Всех двадцати двух. И тех, которых нет в картотеке, потому что должники не дошли до суда.

– Вы мне опять угрожаете.

– Я всего лишь описываю последствия. Угрожают когда говорят «сделай или тебе будет плохо», а я говорю другое: сделай и ничего не будет, совсем ничего. Я уйду, а вы продолжите работать как и раньше и мы друг друга больше не увидим.

Голицын нервически откинулся в кресле.

Я ждал.

И я знал, что сейчас в его голове происходит расчёт. Быстрый и точный, потому что Голицын умный, я это уже понял. Он считает: что я могу сделать, что я не могу, есть ли у меня доказательства кроме картотеки, есть ли у меня адвокат, есть ли у меня деньги на судебный процесс.

И он считает другое: что будет, если я действительно подам заявление. И конечно же его беспокоит не то что будет со мной, а то что будет с ним. С его конторой, с его лицензией, с его двадцатью двумя мутными делами.

Его обдумывания длились с минуту.

– Что конкретно вы хотите? – спросил он.

– Одну лишь маленькую вещь. Вы отменяете исполнительную надпись по моему делу. На основании допустим, технической ошибки при идентификации заёмщика. Это изучил что это законно, так как нотариус вправе отменить надпись при выявлении новых обстоятельств и у вас эти обстоятельства есть. Вы подписываете акт о том, что договор займа от двенадцатого февраля является спорным и подлежит судебному рассмотрению.

– И всё?

– И всё.

Голицын внимательно смотрел на меня.

– Вы понимаете, – сказал он медленно, – что Шуйские узнают об этом через час.

– Понимаю.

– И вы понимаете, что они зададут мне вопрос – почему я это сделал.

– Понимаю. И вам не нужно на него отвечать. Вы нотариус. Вы обнаружили техническую ошибку. Это ваше право и ваша обязанность. Шуйские не могут вас за это наказать – потому что наказывать нотариуса за исполнение закона означает оставлять следы. А Шуйские следов не оставляют.

Голицын чуть улыбнулся, но улыбка была совсем невесёлая.

– Вы хорошо их знаете.

– Я просто, хорошо читаю документы.

– Это я уже заметил.

Он помолчал ещё секунд десять. Потом сказал:

– Четвёртый лист.

– Что?

– В папке. Четвёртый лист. Покажите.

Я достал четвёртый лист, заявление в Следственный комитет, заполненное, подписанное. С завтрашней датой.

Голицын взял его. Внимательно прочитал, с показательным спокойствием перевернул и посмотрел обратную сторону. Она была пустая.

– Завтрашняя дата, – сказал он.

– Да.

– То есть если я сейчас откажу – завтра это уйдёт адресату.

– Да, именно так.

– А если соглашусь?

– Я уничтожу этот лист при вас, прямо здесь и уйду.

Голицын положил заявление на стол. Аккуратно и параллельно краю.

– Арсений Сергеевич.

– Слушаю вас.

– Вы знаете, сколько нотариусов в Москве?

– Восемьсот четырнадцать на конец прошлого года.

Голицын впервые за разговор удивился и выдал что то подобное звуку "Хм" немного дёрнув при этом подбородком.

– Восемьсот четырнадцать, – повторил он. – И из восьмисот четырнадцати, ни один не делает то, что делаю я. И не потому что честные. А потому что не умеют. Схема, которую вы описали, это не просто «нотариус ставит печать». Это система. Строгий документооборот, сроки, последовательность действий и взаимодействие с судебными приставами. Я поэтапно строил эту систему восемь лет.

– Я это знаю.

– И вы думаете, что Шуйские позволят мне всё это поломать из-за одного дела?

– Но вы же не ломаете систему, вы отменяете всего лишь одну надпись, а ваша система остаётся. Все остальные ваши дела остаются не тронутыми. Вы теряете всего лишь одну сделку. Шуйские теряют один особняк. В масштабе восьми лет это мелочь.

– Это не мелочь, это прецедент.

– Прецедент, это когда заявление уходит в Следственный комитет. Тогда это уже серьёзный прецедент. Тогда все двадцать два дела рухнут, вас лишат лицензии и дадут срок, а всего одна отменённая надпись по технической ошибке – это рабочий момент. и такое бывает.

– Но не у меня.

– Значит, будет впервые, и это даже хорошо так как показывает, что вы способны признавать ошибки. Отличное профессиональное качество.

Голицын смотрел на меня долго.

Потом – медленно, аккуратно – придвинул к себе клавиатуру компьютера.

– Номер дела, – сказал он.

Я продиктовал.

Он ввёл. Открыл. Посмотрел на экран.

– Техническая ошибка при идентификации заёмщика, – сказал он, набирая. – Исполнительная надпись отменяется. Договор займа подлежит рассмотрению в судебном порядке.

Он нажал «сохранить». Потом – «печать». Принтер за его спиной зашуршал.

– Акт, – сказал он, доставая лист из принтера. Подписал. Поставил печать. Протянул мне.

Я взял.

– Заявление, – сказал Голицын. – Вы сказали – уничтожите при мне.

Я взял четвёртый лист. Порвал его пополам, потом ещё раз, потом ещё. Положил обрывки ему на стол.

– Таблицу и анализ тоже уничтожьте. – сказал он.

– Нет, – ответил я. – Это я оставлю себе. Так скажем на память.

Голицын одобрительно кивнул. Он это ожидал.

– Арсений Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Не как нотариус, а как человек.

– Слушаю вас.

– Вашего отца я знал. Не лично к сожалению, но по документам. Он был единственный, кого Шуйские не смогли сломать за двенадцать лет. Все остальные сломались, подписали и ушли. Он единственный держался до последнего.

– Я знаю.

– И я должен вас предупредить. То, что вы сейчас сделали, – это далеко не победа. Это всего лишь отсрочка. Шуйские получат ваш особняк. Не через нотариуса, так через суд. Если не через месяц, то через полтора года. Но обязательно получат что хотят. У них ресурсов больше, чем у вас, адвокатов больше и Времени больше. А денег, вообще не сравнить.

– Я знаю.

– Тогда зачем вам всё это?

Я встал. Взял акт. Положил в папку.

– Потому что полтора года – это полтора года, – сказал я. – А за полтора года можно много чего успеть.

– Например?

– Например, заработать.

Голицын впервые за разговор усмехнулся. Не зло, а скорее с уважением или с удивлением.

– Заработать, – повторил он. – Шестьдесят семь миллионов.

– Для начала.

– Удачи вам в этом нелёгком деле, Арсений Сергеевич.

– Спасибо, Иван Сергеевич.

Я развернулся и пошёл к двери.

– Арсений Сергеевич.

Я обернулся.

Голицын сидел за столом, руки сложены. Лицо спокойное.

– Таблицу с двадцатью двумя делами вы никуда не отправите. Это я знаю. Потому что если отправите – Шуйские узнают, что это вы, и тогда вам будет не до заработка. Но вот что вы можете сделать: вы можете её показать. Допустим не Шуйским, а другим людям. Людям, которым Шуйские тоже должны или которые Шуйским должны, но не хотят отдавать долг.

Я молчал.

– Таких людей, – сказал Голицын, – в Москве больше, чем вы думаете.

Он кивнул. Разговор был окончен.

Я вышел из кабинета. Улыбаясь прошёл мимо секретаря с орхидеей, попрощался и вышел на Малую Бронную.

* * *

На улице было холодно и ясно.

Октябрь кончался. Деревья на Бронной стояли голые. Солнце висело низко, жёлтое, уже не грело. Люди шли мимо – в пальто, в куртках, с кофе в стаканчиках. Никому не было дела до человека с серой папкой, который стоял у нотариальной конторы и дышал всей грудью.

Я дышал и не мог надышаться. Потому что я последние сорок минут, от эмоционального напряжения, почти не дышал.

В папке лежал акт с отменённой надписью. Внесудебное взыскание отменено.

Шуйские теперь могут довести дело только через суд, а суд это полтора года времени.

У меня есть целых полтора года, чтобы решить эту проблему до конца.

Я взял телефон и позвонил Лизе.

– Сеня? – она ответила на первом гудке. – Ты где?

– На Бронной, я был у нотариуса.

– У какого нотариуса?

– У того, который заверял наш договор. Нотариус Голицын, он отменил исполнительную надпись.

Волнительная пауза.

– Сеня, ты это серьёзно.

– Акт у меня в руках.

– Это значит…

– Это значит, что внесудебного взыскания больше нет. Им остаётся только идти суд, а суд это полтора года минимум.

Лиза молчала секунд десять.

– Сеня, – сказала она, и голос у неё был уже другой. Не такой как все эти дни, сухой, уставший, претенциозный, а другой и это был голос любящего человека. – Сеня, приезжай домой, я буду там через час. Никифор Палыч уже чай ставит, я ему написала.

– Еду.

Я убрал телефон. Пошёл к метро.

На полпути остановился, достал телефон ещё раз и открыл контакты. Нашёл контакт «Анна Дмитриевна» – мамин номер.

Набрал.

– Сеня?

– Мама, я с хорошими новостями.

Пауза.

– Заинтриговал, рассказывай.

– Я выиграл нам полтора года. Дом пока наш.

Мама молчала.

Потом сказала:

– Пока?

– Пока, но я над этим работаю.

– Ладно, – сказала мама. – Ладно.

И, помолчав:

– Папа бы тобой гордился. Может быть.

– Может быть?

– Он бы сначала спросил, как именно ты это сделал и потом узнав что это было сделано честно, скорее всего гордился бы.

Я улыбнулся.

– До свидания, мама.

– Целую тебя сыночек, до свидания.

Я спустился в метро.

В вагоне было шумно, людно, тесно, как и всегда в час пик.

Я стоял, держась за поручень, с серой папкой под мышкой. Вокруг меня люди: студенты, пенсионеры, девушка в наушниках, мужик в спецовке, женщина с ребёнком на руках.

Никто из них не знал, что в этом городе есть роды. Что есть люди, у которых на ладонях проступают знаки. Что есть земля, которая отвечает. Что есть беспринципный нотариус на Малой Бронной, который восемь лет помогал одному роду грабить другие.

Они ехали на работу или с работы или к кому-то, или от кого-то. Они платили ипотеку, ругали правительство и ходили за акционными продуктами в «Пятёрочку».

И я стоя среди них, с актом в папке, без дара, без знака, без денег, с чужой памятью в голове и со своей землёй за триста километров отсюда – впервые почувствовал, что я здесь.

Не в чужом теле, не во второй жизни и не в ругой реальности, а здесь.

В Москве, в метро, в октябре.

С папкой, в которой лежит подтверждение моей первой победы.

И со списком дел, который я составлю вечером, в кабинете отца, при настольной лампе.

Дел было много.

Первое, прочитать «Уложение». От корки до корки.

Второе, позвонить Прохору Гаврилычу.

Третье, найти адвоката. Своего, надёжного.

Четвёртое, понять, что Голицын имел в виду, когда сказал: «Людей, которым Шуйские должны, в Москве больше, чем вы думаете».

Пятое, и это было, пожалуй, самое сложное, нужно начать зарабатывать.

Шестьдесят семь миллионов. За полтора года.

И это очень много.

Но я аудитор, я умею считать и я знаю одну вещь, которую знает каждый, кто двенадцать лет провёл в финансах.

Большие деньги не зарабатывают, их находят. В чужих ошибках, в пропущенных строках, в цифрах, которые не сошлись. Деньги всегда где-то лежат и ждут тебя, нужно только прочитать правильный документ.

А читать документы я умею лучше, чем кто-либо в этом вагоне и, может быть, лучше, чем кто-либо в этом городе.

Поезд остановился на «Чистых прудах».

До Колпачного переулка было десять минут пешком.

Я шёл домой.

Глава 9. Уложение

Шуйские отреагировали на новые обстоятельства через четыре часа.

Я сидел в кабинете отца, читал «Уложение» ту книгу из свёртка, когда мне позвонил лично Кравцов

– Арсений Сергеевич, – сказал он. Голос был ровный, но в нём не было вчерашней бархатной вежливости. – Мы получили уведомление из реестра нотариальной палаты. Исполнительная надпись по вашему делу отменена.

– Да. Я в курсе.

– Могу узнать каким образом у вас это получилось?

– Нотариус обнаружил техническую ошибку. Это его право.

– Техническую ошибку.

– Да.

Пауза.

– Арсений Сергеевич. Я уже двадцать лет в юриспруденции и за эти двадцать лет я видел много технических ошибок. Но ни одна из них не случалась на следующий день после того, как должник выходил из комы.

– Но это довольно редкий случай и он произошёл.

– Произошёл. – Ещё одна пауза. – Хорошо, я передам доверителю. Мы обратимся в суд, вы это понимаете.

– Понимаю.

– И вы ведь понимаете, что суд это не отмена долга это всего лишь отсрочка. Долг никуда не делся, шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч и пени продолжают начисляться.

– Я умею считать, Денис Игоревич.

– Я помню.

– Тогда посчитайте вот что. Семьдесят пятых сотых процента в день. За полтора года судебного разбирательства это ещё примерно сто восемьдесят пять миллионов. Итого – двести пятьдесят два миллиона при стоимости особняка в триста двадцать. Маржа у Шуйских тает и через два года судебных расходов, адвокатских гонораров и пеней им будет дешевле договориться, чем продолжать.

Тишина.

Длинная.

– Вы изменились, Арсений Сергеевич.

– Я был болен.

– Я заметил. – Он помолчал. – До свидания.

– До свидания, Денис Игоревич.

Я положил телефон. Посмотрел на часы, было три часа дня.

Через четыре часа после визита к Голицыну и уже звонок Кравцова. Значит, Голицын доложил к полудню. Шуйские обсудили за час и Кравцову дали команду позвонить. Но в голосе Кравцова не было паники, была лишь холодная злость, как у людей, которые привыкли к тому, что всё идёт по плану, и вдруг не пошло.

Такие люди не отступают, они перестраиваются.

У меня есть время, но не бесконечное.

Я вернулся к «Уложению».

Книга оказалась совсем не тем, что я ожидал. Я ждал чего-то магического, книгу о заклинаниях, ритуалах, рецептах зелий, средневековые пентаграммы.

Вместо этого увидел юридический документ.

Это был не современный документ, совсем нет. Передо мной лежал старинный документ, написанный от руки, с ятями и ерами, на языке, который я разбирал с трудом. Но по структуре это была чистая юриспруденция: статьи, пункты, подпункты. «Уложение о правах и обязанностях родов, имеющих дар земли, огня, воды и воздуха, а также их взаимных отношениях и обязательствах перед Короной».

Корона – видимо, государство. Уложение не датировано, но по языку восемнадцатый век, может быть, начало девятнадцатого.

Я внимательно читал Уложение и делал заметки в блокноте отца. Он бы одобрил, я в этом уверен.

К вечеру я изучил чуть больше сорока страниц и выяснил следующее.

Первое. Роды это юридические лица, конечно не в современном смысле этого значения, но по сути да. У рода есть имущество, обязательства, права и статус. Статус определяется тремя вещами: наличием дара у главы рода, наличием земли в собственности и наличием «непрерывной линии» – то есть живого наследника мужского пола. Потеря любого из трёх это удар по статусу, а потеря всех трёх это уже гибель рода.

У Воронцовых: дара у главы рода (у меня) нет, земля уже под угрозой аренды, по родовой непрерывной линия ещё всё впорядке, потому что я жив, но два из трёх условий в опасности.

Второе. Между родами существуют формальные отношения: вассалитет, союзничество, нейтралитет, вражда. Каждый их тип регулируется отдельной главой Уложения. Вражда, была описана в главе седьмой уложения, подразумевает право на «законный вызов», то есть, грубо говоря на дуэль, но не физическую, а юридическую. Один род может вызвать другой на «разбирательство перед Советом родов», и Совет выносит решение, обязательное для обеих сторон.

Совет родов, я подчеркнул это дважды.

Третье. Вассалитет регулируется жёстко. В главе четвёртой уложения сказано что Вассальный род не может действовать против рода, с которым его сюзерен в формальном нейтралитете, без согласия сюзерена. Если такое произошло то это уже нарушение Уложения, и пострадавшая сторона вправе потребовать компенсации от сюзерена.

Я перечитал этот пункт три раза, и начал выстраивать связи.

Лопухины были вассалами Шуйских, но при этом Лопухин привёл Арсения в «Альбатрос» позволил ему проиграться в пух и прах и Лопухин специально устроил знакомство с человеком, который предложил заем и принёс договор.

Если формально между Шуйскими и Воронцовыми действует нейтралитет, а по Уложению между ними нейтралитет, пока не объявлено иное, то действия Лопухина это грубое нарушение. И я как глава рода Воронцовых вправе потребовать компенсацию от Шуйских, через Совет родов.

Если Совет родов конечно же ещё существует, если Уложение всё ещё действует и кто-нибудь в этом мире ещё помнит, что оно есть.

Я отложил книгу и потёр глаза.

– Никифор Палыч.

Старик – как всегда тут же появился в дверях.

– Слушаю, барин.

– Совет родов. Вы слышали о таком?

– Слышал, барин, давно. Сергей Андреевич упоминали.

– Он ещё существует?

– Существовал. При дедушке вашем, точно существовал, а при Сергее Андреевиче вот, точно не знаю. Сергей Андреевич говорили, что Совет «уснул» и что в нём никто не заседает. Что последнее заседание было в девяносто третьем году.

– В каком?

– В тысяча девятьсот девяносто третьем, барин. Тогда… – он сделал паузу и было видно что ему тяжело это вспоминать, – …в стране было неспокойно.

Девяносто третий год, путч с расстрелом белого дома и все другие печальные последствия. Видимо, в нашем мире кризис затронул не только обычную власть, но и другую, и Совет родов с тех пор так и не собирался.

Тридцать три года.

– А кто был последним председателем?

– Не могу знать точно, барин, но Сергей Андреевич говорили имя… – Никифор Палыч задумался. – Насколько помню Салтыков… Пётр Ильич Салтыков. Он был старый ещё тогда и наверное, уже умер.

– А наследник у него есть?

– Не знаю, барин.

Я записал: «Салтыков П. И. Совет родов. 1993. узнать всё».

– Спасибо, Никифор Палыч.

– Не за что, барин. – Он чуть помедлил. – и вот ещё что, Барин.

– Да?

– Если вы хотите поднять Совет то это… большое дело. Это правда очень большое дело. Сергей Андреевич думали об этом. Я помню когда он однажды сидел в этом кресле, читал вот эту книгу, – Никифор Палыч кивнул на «Уложение», – и сказал: «Если бы я мог собрать Совет то Шуйским пришёл бы конец».

– А почему не собрал?

– Потому что для Совета нужно пять родов. Минимум пять глав родов, лично. Сергей Андреевич нашёл бы двоих-троих, а вот пятерых собрать почти нереально. Слишком многие были под гнётом Шуйских или боялисьи, ли не видели смысла.

– А сейчас, как вы думаете, это возможно?

Никифор Палыч посмотрел на меня.

– А сейчас, барин. Я уверен что Шуйские за последние годы обидели гораздо больше людей, чем при вашем отце. Двадцать два дела в суде это только те, кто дошёл до суда. Я уверен что много кто решил не судится, но до сих пор не забыли.

Я согласившись кивнул.

«Людей, которым Шуйские должны, в Москве больше, чем вы думаете», – сказал сегодня Голицын.

И Никифор Палыч, не зная о Голицыне, сказал почти то же самое.

Два человека – с разных сторон – указали в одну точку.

Лиза приехала в семь вечера. С пиццей.

– Нормальной еды в доме нет, – сказала она, ставя коробку на стол в гостиной. – Никифор Палыч готовит божественно, но у него продукты кончились, а в магазин он идти отказывается – говорит, «не мужское это дело за продуктами ходить».

– Он прав.

– Не прав он, но спорить с ним бесполезно.

Мы сели есть. Пицца была среднего размера, с резиновой моцареллой и грибами из банки. Но мне было вкусно. Может, потому что я не ел с утра.

– Сеня, – сказала Лиза, дожёвывая. – Расскажи как у нотариуса всё прошло, подробнее.

Я рассказал. Всё, начиная от домофона и до метро.

Лиза слушала молча, не перебивала. Только один раз подняла удивлённо бровь в тот момент когда я пересказал фразу Голицына про «людей, которым Шуйские должны».

Когда я закончил, она думала с минуту.

– Ты понимаешь что он тебе помог, – сказала она.

– Кто?

– Голицын. Он не просто отменил надпись, а подсказал тебе про других должников. Он это сделал не по доброте душевной, он скорее всего хочет, чтобы ты создал проблемы Шуйским. Чем больше проблем у Шуйских – тем меньше они будут предъявлять Голицыну. Ты для него, так скажем, отвлекающий манёвр.

Я вопросительно посмотрел на неё.

– Ты это сейчас только поняла?

– Я не тупая, Сеня. Я просто слабая магически, а голова у меня работает вообще-то. – Она вытерла руки салфеткой. – Так. Что дальше?

– Дальше ищем адвоката. Мне нужен человек, который будет вести дело в суде. Чтобы не был аффилирован с Шуйскими и не связан ни с кем из родов. Просто хороший юрист. Дорогой.

– И на какие деньги мы его наймём?

– На наши оставшиеся полтора миллиона.

– Это всё, что у нас есть.

– Знаю. Но без адвоката суд мы проиграем за три заседания, с адвокатом же у нас есть все шансы адвокатом протянуть полтора года. За полтора года я найду деньги.

– И где ты их найдёшь?

– Пока я не знаю, но найду обязательно не сомневайся.

Лиза посмотрела на меня с восхищением.

– Знаешь, что я заметила, Сеня?

– Что?

– Ты говоришь «найду» и я тебе верю. Тот Сеня до комы говорил «найду» и я знала, что он всё что найдёт опять проиграет в казино. А ты говоришь это и я верю. Не знаю почему.

– Наверное потому что я не пью и умею считать.

– Не только.

– А что тогда?

– Потому что ты делаешь, – сказала Лиза. – Ты говоришь и делаешь. Сказал «поеду в Тверскую» взял и поехал. Сказал «пойду к нотариусу» собрался и пошёл. Сказал «выиграю время» и выиграл нам время. Старый Сеня лишь говорил, но не делал. А Ты сказав, держишь слово.

Я промолчал.

– Ладно, – сказала она. – По адвокату значит. У меня есть один контакт – Марина Вадимовна Корнеева. Она вела мой развод – ну, несостоявшийся, когда я чуть не вышла замуж, это было два года назад. Длинная история, потом расскажу. Марина не из родов и она вообще из обычных, без дара. Но поверь мне, в суде она зверь.

– Позвони ей как можно скорее.

– Давай уже завтра?

– Нет Лиза, лучше сейчас.

Лиза достала телефон и позвонила.

– Марина Вадимовна? Это Лиза Воронцова. Да, та самая. Нет, не развод. Хуже, гораздо хуже. – Она посмотрела на меня. – Можно мы к вам завтра заедем? С братом. Да, с тем самым. Нет, что вы, он в порядке. Относительно. Спасибо, мы в десять будем.

Она убрала телефон.

– Завтра в десять. Контора на Покровке, пешком от нас минут семь.

– Хорошо.

– Сеня, поешь ещё, а то ты со вчерашнего дня ел один лишь раз. Ты худеешь на глазах, а тебе ещё Шуйских побеждать.

Я взял ещё один кусок пиццы.

Моцарелла была резиновая, грибы тоже, но это была лучшая пицца в моей жизни. В обеих жизнях.

Ночью я снова сидел в кабинете и читал «Уложение», страница за страницей.

На сто двадцатой странице была одиннадцатая глава: «О долгах между родами и порядке их взыскания».

Статья 11.4 гласила:

Если род-заимодавец при взыскании долга нарушил Уложение, а именно: применил обман, подкуп должностных лиц, воздействие на волю должника через зелья, яды или иные запрещённые средства, род-должник вправе заявить о ничтожности долга перед Советом родов. Совет, рассмотрев доказательства, вправе признать долг ничтожным и наложить на род-заимодавца компенсацию в тройном размере долга в пользу рода-должника.

В тройном размере, вот это поворот. Шестьдесят семь миллионов, помноженные на три это двести один миллион.

Я закрыл книгу, сердце бешено заколотилось. Я сидел тихо и закрыл глаза пытаясь успокоится.

Двести один миллион это уже большие деньги и для любого рода, даже для такого как Шуйские, выплата двухсот миллионов это удар, от которого не оправишься быстро.

Но для этого нужно собрать Совет.

А для Совета нужно пять родов и ещё нужно собрать вместе людей, которые готовы открыто выступить против Шуйских.

Я открыл блокнот отца, нашёл чистую страницу и написал:

1. Найти наследника Салтыкова. В Совете родов будет председательствовать.

2. Найти ещё четырёх глав родов, готовых заседать.

3. Доказать: что был подкуп нотариуса Голицына, что было воздействие на волю должника («препарат группы Б» в крови Арсения) и обман, доказать что Лопухин это внедрённый ресурс.

4. Заявить о ничтожности долга перед Советом.

5. Потребовать тройную компенсацию.

Я посмотрел на список.

Пять пунктов. Воплощение каждого отдельно почти невозможно, а выполнить все вместе практически безумие.

Но в прошлой жизни я был аудитором. А аудиторы не верят в невозможное, аудиторы верят в документы.

Документы у меня были, людей ещё не было.

Но Голицын сегодня сказал, что их больше, чем я думаю.

Значит нужно их искать.

Я закрыл блокнот и выключил лампу. В темноте кабинета, в тишине старого дома, я услышал, как где-то внизу Никифор Палыч тихо ходит по кухне. Не спит и ждёт.

– Спокойной ночи, Никифор Палыч, – сказал я негромко.

– Спокойной ночи, барин, – донеслось снизу.

Я лёг на диван. Укрылся пледом.

Завтра будет адвокат, послезавтра Салтыков, через неделю первые переговоры с теми, кого Шуйские обидели.

Через полтора года соберём Совет.

Как говорится всё или ничего, но «ничего» меня устраивало меньше, чем безумие.

Я закрыл глаза.

Земля молчала, но молчала как то по-доброму. Как молчит человек, который знает, что ты справишься, и не хочет тебе мешать делать дело.

Я уснул.