Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Часовне на вид было лет двести, а может и больше.

Вокруг не было никаких признаков, что здесь кто-то бывает. Тропа подходит и кончается у двери. Никаких лавочек, никаких указателей, никакого мусора. Чистая поляна, и в центре поляны часовня.

Я подошёл, постоял у двери с полминуты.

И только сейчас, у этой двери, в этом месте, среди этого леса я понял, почему отец сюда ездил.

Здесь было как то тихо.

Не просто тихо в смысле «нет шума». Тихо в смысле – нет шума внутри. У меня в голове, в груди, в животе – там, где у нормального человека целый день что-то жужжит, ноет, гонит, требует, оценивает, – здесь, у этой часовни, успокоилось всё.

Я стоял.

И ничего не делал.

И мне было достаточно стоять и ничего не делать.

Я не знаю, сколько прошло. Минута. Пять. Десять. Никифор Палыч и Лиза стояли в стороне, ждали и не торопили меня.

Потом я чуть тронул дверь и она открылась.

* * *

Внутри часовни был всего один зал.

Темно. Так как через одно мутное окошко проникало мало света, и первые секунды я ничего не видел. Потом глаза всё же привыкли.

Ближе к дальней стене стоял простой алтарь. Доска на двух подпорках, на доске лезали три деревянные иконы (не старинные, скорее современные, но писаные явно от руки), огарок свечи в керамической мисочке и небольшая стопка засохших полевых цветов – лютики, ромашки, что-то ещё, я особо не разбираюсь.

В углу деревянная скамья. На скамье старая чёрная свеча в стакане, спички, тетрадь в клеёнчатой обложке.

Тетрадь.

Я её сразу приметил.

– Никифор Палыч, – позвал я. – Зайдёте?

– Зайду, барин.

Старик вошёл следом. Лиза – за ним. Часовня была маленькая – мы трое еле помещались.

Я подошёл к скамье. Взял тетрадь.

Открыл первую страницу.

Сверху, отцовским почерком, дата: «15 апреля 2011 года».

И ниже – несколько строк:

Сегодня снова приезжал сюда. Земля молчит – третий раз подряд. Я не понимаю, в чём дело. Возможно, я что-то делаю не так. Возможно, она привыкает к новому хозяину медленнее, чем к деду. Возможно – что-то ещё.

Буду постоянно приезжать. Дед говорил что не надо торопить. Земля сама знает, когда отвечать.

Я перевернул страницу.

Следующая запись уже через два месяца, июнь 2011-го:

Земля со мной заговорила, я услышал, но не звукам, а как небольшое давление в висках, как направление, как «нет» или «да». Сегодня я спросил её про сделку по тверской и она твёрдо ответила «нет». Я отказался от сделки – Шуйские, кажется, в ярости, но это очень хорошо.

Я перевернул ещё. И ещё. И ещё.

Тетрадь была отцовским дневником. Семь лет – с 2011-го по март 2017-го. Записи короткие, по делу, без сантиментов. Отец приезжал в часовню каждые три месяца. Спрашивал землю, слушал ответ и уезжал.

Я читал бегло.

Записи 2011–2013 годов – лёгкие, почти радостные. «Земля сказала да». «Земля сказала: подожди». «Земля молчит – но это не плохое молчание, это спокойствие».

Записи 2014-го стали уже тревожнее.

Шуйские дошли до Лизы. Прислали сватов через знакомых – будто бы случайно, через общих друзей. Девочке пятнадцать. Я отказал. Земля сегодня была злая. Не на меня, а за меня.

Записи 2015-го был холодные и короткие.

Сеня вышел из подчинения. Не слышит. Я не давлю – не имею права давить на взрослого. Прошу землю – присмотри за ним. Земля молчит.

Земля молчит уже четвёртый месяц. Я приезжаю, спрашиваю, жду. Тишина. Тишина – пустая. Как будто меня не слышат.

Снова приехал. Тишина.

Записи 2016-го – ещё реже. Через месяц, через два, через три.

Я знаю, что Шуйские что-то готовят. По косвенным признакам это касается Сени. Прошу землю защитить его. Земля молчит шестой месяц.

Сеня в «Альбатросе» три ночи в неделю. С Лопухиным. Я запретил Лопухина в дом пускать – Сеня обиделся. Я объяснить ему не могу – он не поймёт. Земля молчит седьмой месяц.

И последняя запись – в моих руках, на ощупь – лежала ближе к концу тетради. Я открыл.

15 марта 2017 года. За два месяца до смерти отца.

Сегодня земля заговорила.

Впервые за год и два месяца.

Я спросил её – что делать с Сеней. Земля сказала: «Жди. Он вернётся. Не тот – но он».

Я не понял. Спросил ещё раз. Земля повторила: «Жди. Он вернётся. Не тот – но он».

Я думал об этом всю ночь. Я не понимаю, как Сеня может «вернуться» – он от меня не уходил. И что значит «не тот – но он» – я не понимаю.

Но земля сказала. И я буду ждать.

Если я не дождусь – кто бы это ни читал – это для тебя. Под полом часовни, во второй доске от северной стены – свёрток. Возьми. Это твоё.

Я закрыл тетрадь.

Стоял задумавшись и молчал.

Лиза смотрела на меня. Я этого не видел – стоял спиной, – но чувствовал. Никифор Палыч стоял у двери, лицом к выходу.

Я закрыл тетрадь и положил её обратно на скамью.

Подошёл к северной стене.

Доски пола там были широкие, старые и потемневшие. Я опустился на колени, пошатал первую доска, шатается но не то. Вторая не шевелится, но между ней и первой была щель. Я просунул ноготь. Нащупал крючок.

Дёрнул, доска подалась.

Под ней было углубление сантиметров в десять. В углублении лежал свёрток.

Свёрток был обёрнут в плотную пергаментную бумагу. Я достал его, он был довольно увесистым – килограмма полтора не меньше. Положил на скамью рядом с тетрадью. Развернул.

Внутри лежало два предмета.

Первый это старая книга в кожаном переплёте, без каких либо надписей на обложке. Книга достаточно толстая, страниц на триста, по моим прикидкам.

Вторым предметом был нож.

Нож необычный, старинный. Лезвие узкое, тёмное, по краю мелкая чеканка, рисунок я не разобрал, надо было смотреть на свету. Рукоять из светлой кости, гладкая, затёртая руками. Гарды почти нет, лишь небольшая пластина.

К ножу была привязана записка. На клочке бумаги написано, отцовским почерком:

Сеня. Это нож рода. Им пользовались семь поколений Воронцовых до меня. Я им ни разу не пользовался, пока у меня не было нужды. Если ты это читаешь значит у тебя есть нужда.

Книга – это «Уложение». Прочти от начала до конца, прежде чем принимать любое решение.

Нож – для крови. Воронцовская кровь на воронцовской земле – это договор. Ты узнаешь, как и когда.

Твой папа.

Я долго смотрел на нож.

Потом на книгу.

Потом глянул на свою правую ладонь. Знака на ней по-прежнему не было.

Я завернул всё обратно в ткань.

– Никифор Палыч.

– Слушаю, барин.

– Лиза.

– Что, Сеня.

– Я хочу побыть тут один. Полчаса. Подождёте?

– Конечно, барин, – сказал Никифор Палыч.

Они вышли.

Дверь закрылась и я остался в часовне один.

* * *

Я не делал ничего.

Я сел на скамью, свёрток лежал рядом, и долго сидел.

Я не молился потому что не умел. Я не разговаривал с землёй потому что не понимал, как это делать и я не открывал «Уложение» – потому что отец сказал открывать его «прежде чем принимать любое решение», а я никаких решений сейчас принимать не собирался.

Я просто сидел и думал.

И у меня в голове что-то проявилось.

Это было не слово, не картинка и не голос.

Это было всего лишь направление.

Как будто стрелка компаса, которую какая то невидимое притяжение очень мягко повернуло в одну сторону, просто обозначив направление.

И когда я попытался понять, куда эта стрелка показывает, у меня в голове сложилось одно: она показывает в обратную сторону. Стрелка указывала – назад. В Москву, в кабинет отца, в архив, в папки, которые я так и не дочитал.

В папку «Лопухины» в восемь листов.

И конкретно, отчётливо на одну строку в этой папке, которую я пробежал глазами и не задержался.

Какую именно я не помнил.

Но я знал, что когда вернусь и открою то обязательно увижу.

Это было всё. Стрелка повернулась и пропала.

Я сидел ещё минут пять, проверял, не вернётся ли. Но она не вернулась.

Тогда я встал, взял свёрток. Закрыл тетрадь отца, оставил её на скамье, на том же месте от куда взял.

Вышел из часовни.

Никифор Палыч и Лиза стояли в десяти шагах. Лиза курила – я кстати не знал, что она курит. Никифор Палыч стоял рядом, смотрел в небо меж деревьев.

Они одновременно повернулись.

– Едем, – сказал я.

– Куда, барин? – спросил Никифор Палыч.

– Назад. В Москву.

– А заночевать?

– Не будем ночевать.

Я посмотрел на Лизу.

Она затушила сигарету о ствол берёзы и согласно кивнула.

– Поехали, – сказала она.

* * *

Прохор Гаврилыч у машины спросил:

– Барин. Как там?

– Земля говорит, Прохор Гаврилыч.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Что говорит?

– Что в Москве – недописанная работа.

Староста кивнул.

– Тогда езжай, барин. И ещё.

– Слушаю?

– Когда понадоблюсь – звони. Не стесняйся. Тут у нас восемнадцать дворов, восемнадцать дворов – это девяносто два человека. Сорок один мужик. Из них тридцать – за тебя. Не потому что Воронцов. Потому что Сергея Андреевича помнят. И тебя помнят.

– Меня?

– Тебя маленького. – Прохор Гаврилыч чуть улыбнулся первый раз за день. – Отец тебя сюда привозил один раз, тебе было лет шесть. Ты у нашего соседа Степана взял удочку и три часа сидел на берегу. Не поймал ничего. Но сидел упорно. Я тебя помню оттуда. И сейчас вижу – это тот же мальчишка. Только дальше пошёл.

Я не ответил. Не знал, что на это ответить.

Сел в машину. Никифор Палыч на пассажирское, Лиза назад. Свёрток положил под пассажирское сиденье, в обёртке, как обычные вещи.

Развернул машину.

Дорога обратно – через Кашин, как и договорились. По асфальту.

* * *

Через два часа, на трассе, Лиза сказала:

– Сеня, ты там говорил – «земля говорит». Это ты для Прохора Гаврилыча, или…?

– Или.

Она помолчала.

– Но у тебя же нет дара, – сказала она.

– Я знаю.

– А она с тобой говорила?

– Не словами, а какими-то еле заметными вибрациями. Скорее как будто указала.

– И на что указала?

Я думал, как сказать.

– На то, что я что-то пропустил в архиве. Что-то про Лопухина. И что мне нужно вернуться и посмотреть ещё раз.

Лиза долго не отвечала.

Потом сказала:

– Сеня. Я последние три дня думала, что у тебя в голове – кто-то чужой. Что ты – это не ты. Я не знаю, кто это. Но это не Сенька, которого я знала. И мне сначала было страшно, я тебе скажу честно.

– Я знаю.

– А теперь не страшно.

– Почему?

– Потому что папа в дневнике написал – «он вернётся, не тот – но он». Папа знал. Папа ждал. И земля папе сказала, что это – он. То есть – ты. Какой бы ты ни был.

Я молчал.

– Так что, – сказала Лиза, – кто бы ты ни был – добро пожаловать домой.

Я кивнул.

Мы ехали ещё долго. До Москвы оставалось часа четыре, я вёл машину, Никифор Палыч дремал, а Лиза молча смотрела в окно.

И когда вечером, в темноте, мы въехали в Москву то нас встретили всё те же яркие фонари МКАДа, пробки, реклама ипотеки и человек с самокатом (я снова отвернулся), и я понял одну вещь.

У меня нет дара, но у меня теперь, кажется, есть земля.

Земля, которая не отвечала отцу семь лет заговорила со мной за двадцать минут и совсем не потому что я лучше. А потому что отец её любил и берёг, а я просто пришёл, когда наступила пора.

И ещё у меня теперь есть свёрток.

Книга, которую я буду внимательно читать и нож, которым я надеюсь не воспользуюсь.

И главное это точное направление, что нужно делать дальше.

А дальше – Лопухин. Дальше – папка из восьми листов, которую я перечитаю сегодня же ночью, в кабинете отца, при настольной лампе, не спеша. И увижу то, что в первый раз пропустил.

Что именно я там увижу, этого я ещё не знал.

Но земля знала.

Глава 7. Восьмой лист

В Москву мы въехали в половине одиннадцатого ночи.

Никифор Палыч проспал последние полтора часа дороги – тихо, без храпа, с прямой спиной, как умеют спать только очень дисциплинированные люди. Лиза не спала, но молчала. Я вёл машину и думал.

Точнее – старался не думать.

Это было новое для меня умение. В старой памяти – той, чужой, бухгалтерской – я думал постоянно, и думал быстро, и думал параллельно несколько линий, потому что в финансовом аудите ты иначе не выживешь. Здесь, после часовни, я понял странную вещь: если я начну сейчас перебирать в голове всё, что узнал за день, и крутить версии, я перегрею себе мозг и приеду в Москву пустым.

Поэтому я просто вёл машину. Смотрел на разделительную полосу. Считал столбы.

На двести семьдесят втором километре от поворота на Кашин я поймал себя на том, что мне спокойно.

Странное чувство. Я ехал в город, где меня ждали кредиторы, прокуратура (потенциально), Шуйские (точно), и одна старая липа, бьющая ветвью в окно. Спокойно мне было не по чину.

Но было.

Земля, видимо, продолжала работать. На расстоянии трёхсот километров. Тихо.

* * *

Во дворе особняка я выключил двигатель.

Никифор Палыч проснулся ровно в момент остановки. Открыл глаза. Сел прямее. Посмотрел в окно.

– Дома, – сказал он, как сообщают факт.

– Дома.

Лиза вышла первой. Потянулась.

– Я к себе. Завтра приеду в десять. Если до этого что – звони.

– Хорошо.

Она вызвала такси, поцеловала меня в щёку (первый раз за все наши встречи), села в подъехавший «Яндекс» и уехала.

Я остался во дворе с Никифором Палычем и со свёртком под мышкой.

– Барин, ужин будет?

– Не буду.

– Тогда я ложусь, с вашего позволения.

– Ложитесь.

– А вы?

– Я в кабинет.

Старик кивнул. Не «вы устали, идите спать», не «может, утром лучше», не «барин, поберегите себя». Просто кивнул. Никифор Палыч понимал, когда давать советы, а когда – нет.

Мы зашли в дом.

В прихожей пахло теми же сырниками, что и три дня назад, – устойчиво, как пахнут запахи в старых домах, въевшись в обои. Я повесил куртку. Никифор Палыч включил лампу в коридоре, проверил, закрыта ли входная дверь на оба замка, и тихо, очень тихо ушёл к себе.

Я остался один.

Поднялся в кабинет отца.

Сел в кресло – наклонившись чуть вперёд, как уже привык, чтобы не заваливаться.

Включил настольную лампу.

* * *

Свёрток я положил на стол, но сегодня решил не открывать.

Сначала займусь папкой «Лопухины». Всего восемь листов, именно то, что подсказала земля когда я был в часовне.

Я достал папку из шкафа. Открыл её.

Восемь листов. Я уже видел когда пробегал их глазами в первый день, в общем потоке других папок. Тогда я выловил из них главное: Лопухины – вассальный род Шуйских с 1903 года; Андрей Лопухин – друг Арсения с университета; отец с 2015 года запретил допускать Андрея в дом «по совокупности».

Сейчас я разложил все восемь листов веером на столе. Один за другим.

Лист первый, в нём была родословная Лопухиных, краткая. Отец писал этот лист от руки. Четыре поколения, имена и годы. Ничего интересного на первый взгляд.

Лист второй, справка о вассалитете. Текст из старинного документа, перепечатанный отцом, видимо, из какого-то архива. Сухо: 1903 год, Лопухины приняли «покровительство» Шуйских в обмен на финансовую помощь после пожара в их тверском имении. С тех пор – связаны.

Лист третий, в нём была биография Андрея Андреевича Лопухина. Год рождения – 2002. Школа в Москве. МГУ, юрфак. Окончил в 2024-м. С сентября 2024-го – юрист в «Шуйский Капитал». Подробности: где учился, у каких репетиторов, в какие кружки ходил. Отец собирал информацию довольно таки методично.

Лист четыре, биография родителей Андрея. Андрей Петрович Лопухин – отец, скончался в 2019-м. Тамара Сергеевна – мать, жива, проживает в Москве. Род занятий – «бизнес-консультант», без конкретики.

Лист пять, список совместных мероприятий Андрея и Арсения. Отец, оказывается, вёл хронологию. С первого курса университета. Где они виделись, когда, сколько часов и в каких заведениях. Что меня поразило, так это то, что отец отслеживал общение Арсения с лучшим другом, как разведка отслеживает связи объекта. По датам видно что отслеживание шло до 2017-го, года смерти отца. Дальше – пусто.

Лист шесть, выписки из публичных источников. Фейсбук Андрея, ВКонтакте, ещё какие-то заметки из общественной жизни МГУ. Описание того где Андрей хвалится фотографиями с Шуйскими и где засветился на каком-то приёме у Игоря Витальевича. Тут же на полях приписка отца на полях: «Не скрывает связь. Даже гордится и демонстрирует её, но Сеня упорно не берёт это во внимание».

Лист семь, финансовые подозрения. Отец отметил, что Андрей в 2016 году приобретает квартиру в центре Москвы (Никольская улица, 132 квадратных метра), а на какие средства – неясно. Андрею было двадцать лет, и сделка оформлена на него. Источник денег официальный – наследство от деда. Отец на полях добавил: «Дед умер в 2007. Где деньги лежали девять лет? Нужно проверить.»

Лист восемь.

Я достал из папки его последним. Положил перед собой и прижал ладонями к столу.

Я уже знал что это тот самый лист. Не потому что в нём что-то выделялось, а потому что у меня в груди – тихо, чисто отозвалось и я понимал – что-то в нём есть особо важное.

Я начал вдумчиво читать.

Лист был озаглавлен: «Связи. По состоянию на февраль 2017».

Это был список контактов Лопухина. Двадцать восемь имён в столбик. Напротив каждого – короткая характеристика отцовским почерком. «Однокурсник, безразличен». «Однокурсница, бывшая девушка, расстались». «Знакомый по «Альбатросу», игрок». «Барменша из «Альбатроса», информатор». «Юрист, конкурент». «Сотрудник Шуйских». «Сотрудник Шуйских». «Сотрудник Шуйских».

Я скользил глазами вниз.

Дошёл до двадцать первой строки.

И остановился.

Голицын Иван Сергеевич, нотариус. Сын Голицына С.И. Партнёр Шуйских с 2015. Через него идут сделки.

Я перечитал.

Потом перечитал ещё раз.

Потом – медленно, на старом ноутбуке с наклейкой «Я ненавижу понедельники» – открыл договор займа Шуйских, который Кравцов показывал мне в больнице. Я попросил Лизу прислать его фотографию вечером первого дня. Она прислала. Я тогда не дочитал – нужны были основные пункты, по ним я и нашёл дыру с пунктом 5.3.

Сейчас я открыл фотографию.

Полистал до последней страницы.

Внизу – три подписи и одна печать.

Подпись Арсения – пьяная, заваленная.

Подпись «уполномоченного представителя Шуйский Капитал» – какой-то Соколов А.В., с разборчивым автографом.

И – синяя круглая печать.

«Нотариус города Москвы».

Подпись: «И. С. Голицын».

* * *

Я медленно откинулся в кресле.

Закрыл глаза.

Из прошлой жизни я знал, что договора займа с обращением взыскания во внесудебном порядке и обязательно заверяется нотариально. По закону это обязательная процедура. И нотариус, ставящий печать, обязан быть нейтральной стороной. Не аффилированной ни с кредитором, ни с заёмщиком.

Иван Сергеевич Голицын был аффилирован с Шуйскими как минимум с 2015 года.

Минимум.

Я открыл глаза. Снова посмотрел на восьмой лист. Перечитал отцовскую строку: «Через него идут сделки».

Сделки.

Множественное число.

Я легко зашёл в Реестр нотариальной палаты Москвы так как он публичный и открытый, любой может это проверить. Вбил в поиск: «Голицын Иван Сергеевич». Реестр выдал: что он является нотариусом с 2013 года, контора расположенна на Малой Бронной и что нотариус он действующий.

Хорошо. Идём дальше.

Я зашёл в Росреестр в публичная база сделок с недвижимостью. Поиск по фамилии нотариуса не срабатывал, нужно было знать конкретные сделки. Но у меня было кое-что лучше – у меня была чужая память, в которой за десять лет с лишним я научился искать иголки в стогах не по фамилиям, а по моделям.

Модель тут была простая: если Голицын годами заверяет сделки между Шуйскими и их жертвами по одной и той же схеме (договор займа с залогом недвижимости, обращение взыскания во внесудебном порядке) – должна быть статистика. И эту статистику можно вытащить через картотеку дел Мосгорсуда, в которой публикуются все апелляции по обращению взыскания.

Я зашёл в картотеку Мосгорсуда.

Стал искать.

Фильтр: «обращение взыскания на предмет залога, внесудебная исполнительная надпись», период 2018–2026, истец – ООО «Шуйский Капитал».

Поиск выдал двадцать два дела.

Я открыл первое. Прочитал шапку. Нашёл нотариуса.

Голицын.

Второе.

Голицын.

Третье. Четвёртое. Пятое.

Голицын. Голицын. Голицын.

Я просмотрел все двадцать два. Голицын фигурировал во всех двадцати двух. В девятнадцати делах из двадцати двух обращение взыскания было оспорено должником, но оставлено в силе, потому что должник не успел подать апелляцию в срок или потому что должник в момент обращения был не в состоянии защищаться – болен, не получил уведомление, или, как Арсений, в коме.

Девятнадцать обращений взыскания, проведённых одним нотариусом, в пользу одного кредитора, за восемь лет.

И это уже не статистика, это чёткий паттерн и это статья 202 Уголовного кодекса – «Злоупотребление полномочиями частными нотариусами». Это лишение нотариальной лицензии. Это уголовное преследование.

И что важнее это рычаг которым можно перевернуть нотариуса Голицына.

* * *

Я открыл вторую вкладку браузера.

Зашёл на сайт Федеральной нотариальной палаты – в раздел «Этический комитет». Прочитал процедуру подачи жалобы. Сложно. Долго. Бюрократически. Не подходит.

Закрыл, открыл следующую вкладку.

Сайт Следственного комитета РФ. Раздел «Обращения граждан». Тоже сложно, тоже долго, но сработает особенно если обращение оформлено грамотно, с приложением доказательной базы.

Закрыл, открыл ещё раз.

Сайт «Новой газеты». Раздел «Прислать материал».

Подумал и закрыл.

Открыл ещё «Незыгарь», Telegram-канал. Контакт автора.

Подумал дольше, закрыл.

Я понял одну вещь.

Я понял её прямо сейчас, в кабинете отца, в час ночи, при свете настольной лампы и эта понятая мне вещь была настолько простая, что я не сразу поверил, что она настолько простая.

Я не должен жаловаться на Голицына никуда.

Я должен показать Голицыну, что могу пожаловаться, и это совсем другое.

Жалоба – это конец игры. Я подаю в Следственный комитет, разворачивается проверка, через полгода Голицын лишается лицензии, через год – может быть, садится. Шуйские теряют схему. Но в эти полгода-год я остаюсь без особняка, потому что апелляции у меня нет, обращение взыскания идёт по плану, Шуйские забирают дом, потом откатывают аренду Тверской земли. Победа достанется кому-то лет через десять, мне она уже не пригодится.

Угроза пожаловаться – это хороший инструмент, тем более когда все факты нарушения собраны и оформлены правильно.

Я прихожу к Голицыну и кладу перед ним материалы. Двадцать два дела. Восьмой лист отцовской папки. Скриншоты из картотеки Мосгорсуда. Анализ паттерна. И говорю: либо ты – прямо сегодня – обнуляешь нотариальную исполнительную надпись по моему делу как ошибочную, по основанию «технического сбоя при идентификации заёмщика», и подписываешь акт о том, что договор займа от 12 февраля является спорным и подлежит судебному, а не внесудебному рассмотрению, – либо все эти материалы завтра утром лежат у следователя.

Голицын обнуляет надпись. Это ноль секунд работы для нотариуса. Кнопка в реестре.

Шуйские теряют главное – внесудебный механизм. Им остаётся идти через суд. Суд – это не два месяца, как через нотариуса, а год-полтора. У меня появляется время. Большое время. Целая жизнь.

А Голицын – Голицын остаётся работать. Он лишь обнулил одну надпись. Это законно, нотариус может отменить надпись, если выявлены новые обстоятельства. Голицыну не нужно никого сдавать, не нужно признаваться в схеме, не нужно лишаться лицензии. Ему нужно нажать кнопку и забыть.

Он, конечно, доложит Шуйским сразу же. Шуйские поймут, что я их знаю. Это плохо.

Но это уже было. После «аудитора», про которого я сболтнул Лопухину, Шуйские тогда сразу начали меня изучать. Я этим не могу управлять, я могу это только использовать.

Если я покажу Шуйским, что знаю про Голицына, – я сделаю ход, на который у них нет немедленного ответа.

Они не могут устранить Голицына так как Голицын их главный нотариус по всей Москве, на нём построена вся их мошенническая схема. Замена его займёт год минимум.

Они не могут устранить меня – потому что я земля. Если меня убрать, земля переходит к Лизе, а от Лизы к матери, и нужно начинать с нуля.

Им остаётся одно – пойти на переговоры.

Со мной. По земле. По дому. По всему.

И это будет уже мой стол. Не их.

Я медленно открыл первый ящик стола отца.

В ящике лежали ручки, скрепки, бумага. И блокнот в кожаной обложке – старый, потёртый, с закладкой между страниц.

Я достал блокнот. Открыл наугад.

Записи отца. По делу. По работе.

Договор должен быть таким, чтобы вторая сторона его подписала. Подписала добровольно, без принуждения, сама. Иначе договор не работает. Принуждение это самообман.

Шуйские всегда ведут свою игру через нотариусов и юристов. В этом их сильное место, и в тоже время их слабое место. Сильное, потому что по бумагам всё идёт гладко. Слабое, потому что все бумаги остаются.

Если у тебя есть бумаги, то у тебя есть всё. Если у тебя нет бумаг, то у тебя нет ничего, даже если ты прав.

Аудит – это самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя.

Я закрыл блокнот и ещё долго сидел и всё обдумывал.

Эту запись отец сделал, не зная меня. Я появился у Воронцовых только два месяца назад очнувшись после комы. До этого я был кто-то другой. Эту запись отец оставил за себя. Не за меня. И всё-таки она была направлена в мою сторону.

«Аудит – это самая полезная профессия. Жаль, что я не понял этого вовремя.»

Отец понял, но было уже слишком поздно.

Земля услышала позже. Услышала через меня.

* * *

Я работал всю ночь до утра и подготовил следующие материалы:

Первый лист, обзор всех двадцати двух дел, где Голицын фигурировал нотариусом в схемах Шуйских. С номерами дел, датами, суммами, исходом. Таблица.

Второй лист, анализ моего конкретного договора. Несоблюдение пункта 5.3 (отсутствие письменного подтверждения должника о получении уведомления), плюс факт нахождения должника в коме на момент якобы доставки уведомлений, плюс свидетельства медицинского персонала о невозможности подписания каких-либо документов.

Третий лист, выдержка из Уголовного кодекса, статья 202, с моими подчёркиваниями.

Четвёртый лист, образец заявления в Следственный комитет. Заполненный. С моей подписью. С завтрашней датой.

Заявление я никуда не собирался отправлять. Это был лишь реквизит для обоснования моих возможностей. Но реквизит должен был выглядеть готовым к отправке.

Я сложил всё в простую серую папку и положил папку на угол стола.

Посмотрел на часы. На часах было уже пять утра.

Через три часа Никифор Палыч выйдет, начнёт греть воду на чай. Через четыре часа я выйду из дома, возьму такси и поеду на Малую Бронную. К нотариусу Голицыну, на утренний приём, который у него проходил обычно без записи.

Я выключил настольную лампу.

Но из-за стола не встал – ещё минут пять сидел в темноте.

И думал не о Голицыне, я думал об отце.

Думал, как он, наверное, сидел вот так же в этом кресле много раз в эти же часы – два, три, четыре утра, – и работал. Год за годом. Один. С Шуйскими во вражде. Без сына, который бы помог. С сыном, который был на другой стороне.

Папа умер в сорок восемь.

Я подумал что это могло быть вовсе не от инсульта, а инсульт это уже было последствие. От того что он просто устал. Из за семи лет молчания земли, из-за вечно пьяного сына не вылезающего из казино, из-за Шуйских, которые подбирались к Лизе и из-за мамы, которую он сильно любил, но она тоже устала.

И в марте семнадцатого земля наконец заговорила и сказала: «Жди. Он вернётся.»

А отец уже не мог ждать.

Он сказал «буду ждать», но в его теле этого «буду» оставалось ровно два месяца.

* * *

Я встал и подошёл к окну.

Москва за окном была пустая, тёмная, промозглая. Один фонарь во дворе. Одна машина проехала по Колпачному переулку. Где-то там далеко гул МКАДа.

Я положил руку на оконное стекло. Стекло холодное.

– Папа, – сказал я, тихо, потому что в доме спал Никифор Палыч, и я не хотел его будить. – Я не знаю, кто я. Я не помню тебя. Я не тот Сеня и это всё правда.

Я постоял.

– Но я твоё дело доведу до победного. Так, как смогу это сделать. Так, как ты не успел. Земля сказала ждать и я здесь, я пришёл. Прости меня отец, что не застал тебя.

За окном пошёл первый снег. Он был не сильный, несколько крупных хлопьев, медленных, неуверенных. Они летели сверху, попадая через свет фонаря, потом терялись в темноте, потом снова появлялись.

Я смотрел на снег. И впервые за все эти дни мне было просто хорошо.

Я отошёл от окна.

Поднял свёрток с пола, развернул пергамент. Книга и нож. Не сегодня – сегодня я уже не успею прочитать «Уложение», и нож пусть полежит. Завернул обратно. Спрятал в нижний ящик стола, под папки.

Решил немного поспать здесь в отцовском кабинете, на узком кожаном диване у стены. Прямо так, в рубашке и брюках. Накрылся пледом, который висел, аккуратно сложенным, на спинке кресла.

Заснул через почти мгновенно.

* * *

Утром, без четверти девять, я проснулся от того, что Никифор Палыч поставил рядом со мной чашку кофе и тихо сказал:

– Барин, для похода к нотариусу хорошо бы одеть галстук.

Я открыл глаза.

– Откуда знаете, что я собрался к нотариуса?

– На столе раскрытая серая папка, – Никифор Палыч кивнул на стол. – Внутри неё заявление в Следственный комитет, сверху чуть сдвинутые выписки из реестра нотариальной палаты. Догадаться нетрудно, барин.

– Вы читали?

– Нет. Я не читаю чужих бумаг, барин. Я только мельком увидел, то что сверху.

– Спасибо за кофе.

– Не за что, барин. Какой галстук принести вам синий или серый?

Я подумал.

– Серый.

– Серый будет правильнее. Синий для нотариуса немного нагло.

Он вышел.

Я сел на диване, сделал глоток кофе. Кофе был хороший крепкий, чуть с горчинкой, с одной ложкой сахара (Никифор Палыч помнил, что я люблю с сахаром, хотя я ему этого не говорил; видимо, помнил за прошлого Арсения; и в этом, оказывается, мы тоже совпадали).

Я посмотрел на серую папку на углу стола.

И встал.

Новый день начинался.