Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Земля.

Младшая, но могущественная ветвь. Безуховы, чья родовая магия способна заставить растения плодоносить в любую погоду и в любое время года.

Пазл сошёлся.

Воронцов – стихия Земли. Салтыков – Огонь. Горчаков – неукротимая Вода. Морозова – всепроникающий Воздух. Безухов – плодородная младшая Земля.

Ровно пять.

Я медленно опустил телефон на гладкую столешницу. Окинул тяжёлым, многозначительным взглядом застывшего Салтыкова, взбудораженного Пашу и сияющую Лизу.

– Пять, – глухо произнёс я.

Салтыков в ответ лишь медленно, утвердительно кивнул:

– Да, нас теперь пятеро.

* * *

Мы вчетвером сидели в любимом кабинете отца, при свете его старой зелёной лампы. И в эту секунду я впервые за долгие месяцы ощутил нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовал отец, когда сама Земля говорила с ним. Это было не указание нужного направления, не туманная подсказка.

Это было абсолютное, всеобъемлющее согласие.

Словно нечто колоссальное, немыслимо древнее и бесконечно терпеливое – нечто, смиренно ждавшее своего часа долгих тридцать три года, – наконец-то шумно выдохнуло и пророкотало твёрдое: да.

– Никифор Палыч! – громко позвал я.

Старик материализовался на пороге настолько молниеносно, будто всё это время неподвижно дежурил под дверью. И я не удивлюсь, если так оно и было.

– К вашим услугам, барин.

– Сообразите нам, пожалуйста, плотный обед на пятерых.

Никифор Палыч неспешно обвёл нашу пёструю компанию мудрым, всё понимающим взглядом. Посмотрел на крупного, тёмного Салтыкова с его вечно горячими руками. На рыжего петербуржца Пашу, уткнувшегося в ноутбук со своей хитроумной диаграммой Ганта. На Лизу – мою сестру, которая ещё три недели назад свято верила, что в меня вселился чужой дух, а теперь сидела рядом и с горящими глазами делала пометки в телефоне.

– Почту за честь, барин, – с достоинством поклонился старик. – Сегодня подаём нежную курочку, томлённую в чугунке с картошечкой, горячие пельмени исключительно ручной лепки и наваристый домашний компот. Прошу к столу через сорок минут.

– Вы сами лепите пельмени?! – изумлённо распахнул глаза Паша. – Всё, Никифор Палыч, решено: я окончательно переезжаю к вам из Питера!

– Милости просим в наш дом, Павел Николаевич, – ничуть не удивился Никифор Палыч. – У нас на втором этаже аккурат четыре свободные гостевые комнаты простаивают.

И с чувством выполненного долга он удалился на свою вотчину – в кухню.

Мы остались одни.

За окном бесшумно падал пушистый, густой и ослепительно белый снег. В свои права окончательно вступал холодный ноябрь.

А на рабочем столе мирно лежали: толстый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыковых, серая папка с документами, отцовский дневник и раскрытый ноутбук Паши с амбициозным планом проекта под кодовым названием «Совет».

Трое из пяти необходимых нам лидеров уже находились в этой самой комнате. Ещё двоих нам предстояло убедить в ближайшие дни.

На всё про всё у нас оставалось полтора года.

И теперь я был абсолютно уверен: этого времени нам точно должно хватить.

Глава 15. Воздух

К Морозовой я пошёл один.

Салтыков предлагал пойти вместе – «огонь и земля, две стихии, солиднее». Паша предложил «созвон по видео для подстраховки». Лиза же настаивала пойти вместо меня – «Ты, Сеня, с женщинами разговаривать не умеешь, а я уж как ни будь найду общий язык». Все трое были по-своему правы, и именно поэтому я пошёл один.

Потому что Прохор Гаврилыч сказал: к гордым приходят с предложением. А предложение – это разговор один на один. Толпа – это давление. А на гордых давить нельзя. Гордые от давления каменеют.

Фонд «Воздух» располагался в Хамовниках – старый особняк во дворах за Комсомольским проспектом, отреставрированный, аккуратный, с табличкой у входа: «Благотворительный фонд „Воздух“. Помощь детям с заболеваниями дыхательной системы». На двери – детские рисунки под стеклом: солнце, шарики, облака, счастливые дети с поднятыми руками. Внутри, судя по звукам из приоткрытого окна, шло какое-то занятие – детские голоса, смех, женский голос, мягкий и ровный.

Я позвонил. Открыла девушка-администратор.

– Здравствуйте, я к Ольге Ильиничне, по личному вопросу.

– Добрый день, вы записаны?

– Нет, но это очень важно.

– Ольга Ильинична сейчас на занятии с детьми. Освободится через полчаса, вы подождёте?

– Подожду.

Меня усадили в холле довольно таки светлом, с большими окнами, с фикусами в кадках и стопками детских книг на низком столике. На стенах большое количество фотографий: дети, врачи, занятия, поездки в санатории. Хороший фонд. Настоящий, не «прокладка для отмывания денег», а реальная работа и это видно по деталям, по тому, как обустроено пространство, как разговаривают сотрудники и как пахнет детским мылом, бумагой и еле уловимо лекарствами.

Я ждал и смотрел в окно. Думал, что ей скажу.

И вот тут, забегая вперёд, я совершил ошибку, так как подготовил презентацию, как Паше, как Салтыкову. Вроде всё структурно, логично и с цифрами что: вот проблема – Шуйские, вот решение – Совет, вот ваша роль – четвёртый голос и вот что вы получите – восстановление статуса рода прецендент и защиту для всех угасших родов.

Я ошибался готовив презентацию, а к Морозовой нельзя было с такой подачей.

Но я этого ещё не знал.

Ольга Ильинична вышла через минут сорок.

Это была высокая женщина, почти с меня ростом, с идеальной осанкой. Из интернета я знал, что ей шестьдесят один год, но выглядела она моложе и явно не только из-за косметики или процедур, а за счёт того, как уверенно держалась. Волосы седые, стильная, короткая причёска. Лицо с высокими скулами, со светлыми, почти прозрачными глазами. Серо-голубые, как у Паши, но холоднее. Воздух, Зимний воздух.

Одета она была в тёмно-синий костюм, шёлковую блузку, тонкая нить жемчуга на шее. Никакой роскоши, но видно что всё дорогое, всё стильно подобрано и всё на своём месте. В общем передо мной стояла женщина, которая знает себе цену.

– Вы ко мне? – Голос ровный, прохладный. – По какому вопросу? Если по пожертвованию то это к Анюте, администратору, она оформит.

– Нет не по пожертвованию, Ольга Ильинична. Я к вам по личному вопросу.

Она посмотрела на меня внимательно. Оценивающе. Так смотрят когда умеют читать собеседника и очень быстро.

– У меня двадцать минут до следующего занятия, надеюсь что я вас успею принять. Пройдёмте в мой кабинет.

Кабинет у неё был под стать ей довольно таки строгий, светлый и без лишних деталей. Стол, два кресла, шкаф с папками, на стене дипломы, благодарности, и одна фотография: пожилой мужчина с такими же светлыми глазами. Походу дела это был её отец – Илья Данилович Морозов.

Мы сели.

– Слушаю вас, – сказала она.

И я начал свой питч.

Я говорил минут десять.

Сначала про Шуйских, про схему, про двадцать два дела Продолжил про отца, про Голицына, про то, как роды угасают один за другим, как Шуйские тридцать лет обирают и ломают людей с даром, пользуясь тем, что Совет родов не собирается с девяносто третьего года.

Морозова слушала. Лицо её было неподвижным, а глаза холодными.

Потом я перешёл к решению. Совет, пять родов, Воронцов – земля, Салтыков – огонь, Горчаков – вода. И я посмотрев ей в глаза сказал – Морозова, воздух и четвёртый голос.

И вот тут я допустил вторую ошибку, и окончательно добил первую. Я продолжал:

– Ольга Ильинична, ваш род Морозовых был одним из сильнейших. Ваш отец заседал в Совете и я предлагаю вам восстановить то, что было. Занять место, которое принадлежит вам по праву и вернуть Морозовых туда, где они должны быть.

Я думал, это сильный аргумент. Мол гордость рода и возвращение статуса.

Морозова молчала секунд двадцать и было видно как её лицо за это время буквально налилось кровью.

Потом сказала довольно тихо и очень ровно:

– Вон.

Я сначала не понял.

– Простите?

– Я сказала – вон. – Она встала. – Вон из моего кабинета, из моего фонда, сейчас же.

– Ольга Ильинична, я не понимаю, что…

– Вы не понимаете. – Голос у неё не повысился – наоборот, стал тише, и от этого страшнее. – Вы пришли в фонд, который занимается больными детьми, и предложили мне вернуться в мир, который убил моего отца. Вы знаете, отчего умер мой отец?

Я молчал.

– Илья Данилович Морозов умер от рака лёгких. В две тысячи десятом. Воздушный род – и рак лёгких. Знаете, почему? Потому что Шуйские – те самые, про которых вы тут рассказываете, – тридцать лет травили его. Не «препаратом группы Б». Медленнее. Тоньше. Через бизнес, через партнёров, через стресс, через изматывание. Он сгорел изнутри. Воздушный род задохнулся – буквально. А я, его дочь, смотрела, как он умирает, восемь лет. И когда он умер, я дала себе слово: я больше никогда – никогда – не войду в этот мир. Я ушла. Создала фонд. Помогаю детям, которые задыхаются, – потому что мой отец задыхался, и я не смогла ему помочь. Это – моя жизнь. А вы пришли и предложили мне всё это бросить. Ради «статуса рода».

Я открыл рот и не знал что ответить.

Я понял, что облажался. Полностью. Я пришёл к женщине, которая похоронила отца, убитого тем самым миром, и предложил ей в этот мир вернуться – ради абстрактной гордости, которая ей не нужна и которую она ненавидит.

Я готовил презентацию как для инвестора. А передо мной сидел человек, у которого этот «мир родов» отнял отца.

– Уходите, – повторила Морозова. – И не возвращайтесь.

Я встал.

И – здесь я мог уйти. Должен был, наверное. Извиниться и уйти. Я облажался, она права, разговор окончен.

Но я не ушёл.

Потому что в дверях кабинета, на полу, лежал кот.

Я его раньше не заметил – он лежал в углу, на подушке, серый, пушистый, старый. И сейчас, когда я встал, кот поднялся, медленно, тяжело, и пошёл к двери – но не дошёл. Сел на полпути. И закашлялся.

Это был не обычный кошачий кашель. Это был тяжёлый, надсадный, хриплый кашель – с присвистом, с натугой. Кот сидел, вытянув шею, и кашлял, и в этом кашле было что-то такое больное, что я остановился.

– Барсик, – сказала Морозова, и голос у неё впервые дрогнул. Она подошла к коту, опустилась на колени – в дорогом синем костюме, на пол, – и положила руку ему на спину. – Тихо. Тихо, маленький. Сейчас пройдёт.

Кот кашлял. Морозова гладила его – и я увидел, как из её ладони, лежащей на спине кота, идёт что-то. Не видимое – ощутимое. Воздух стал другим. Легче. Как будто в кабинете открыли окно, хотя окно было закрыто. Кот задышал ровнее. Кашель утих. Кот лёг, привалившись к её руке, и закрыл глаза.

– Астма, – сказала Морозова, не глядя на меня. – У него астма. Кошачья астма – редкость, но бывает. Я подобрала его три года назад – он умирал во дворе, задыхался. Принесла домой. Лечу. Ветеринары говорят – чудо, что живёт. Не чудо. Воздух.

Она встала. Поправила костюм.

– Я лечу детей, которые задыхаются. И кота, который задыхается. Потому что отсутствие воздуха – это то, что я пережила. Я смотрела, как задыхается отец, восемь лет. Теперь я делаю так, чтобы людям дышалось легче. Это всё, что я умею делать со своим даром. И мне этого достаточно.

Я стоял в дверях.

И – вместо того чтобы уйти – сказал то, что не готовил. То, что пришло само, без питча, без структуры, без цифр.

– У моего дворецкого нет одной пуговицы на жилетке.

Морозова посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– Что?

– У моего дворецкого, Никифора Палыча, нет одной пуговицы на жилетке. И я думал – может, это у него уже старческое и он это не замечает, а может, специально. А потом понял: у него есть пуговица. В кармане лежит. Он мне сам показал однажды. Пуговица оторвалась семь лет назад – в день, когда умер мой отец. Никифор Палыч её пришить не может. Не потому что не умеет – умеет, он всё умеет. А потому что пришить эту пуговицу – значит признать, что отца больше нет и жизнь идёт дальше. А он не может это признать. Семь лет.

Морозова молчала.

– Я к чему, – сказал я. – Я пришёл к вам как идиот. С презентацией. С цифрами. С лозунгом «восстановите статус рода». Я не подумал. Я не знал про вашего отца. Если бы знал – не пришёл бы с этим. Простите. Я правда не хотел – простите пожалуйста.

Я повернулся к двери.

– И ещё, – сказал я, не оборачиваясь. – Вы спросили, знаю ли я, отчего умер ваш отец. Теперь знаю. И вот что я вам скажу: я к вам пришёл не за тем, чтобы вы вернулись в мир, который его убил. Я пришёл, потому что этот мир убивает дальше. Прямо сейчас. Других отцов. Других дочерей. Учительницу из Медведково, у которой забрали квартиру и, может быть, мужа. Меня. Скоро – ещё кого-то. И единственный способ это остановить – собрать тех, кого этот мир не доломал. Не ради статуса. Ради того, чтобы перестали задыхаться. Как вы спасаете детей. Только в другом смысле.

Я взялся за ручку двери.

– Стойте, – сказала Морозова.

Я остановился.

Она стояла у стола. Кот лежал у её ног. Лицо у неё было другое – не холодное, а растерянное.

– Откуда вы знаете про пуговицу? – спросила она.

– Про какую?

– Что её нельзя пришить. Семь лет. Откуда вы это знаете – так?

Я понял, о чём она.

– Потому что у меня то же самое, – сказал я. – Только не пуговица. У меня – отец, которого я не помню. Я был в коме, потерял память. Я не помню его лица, голоса, ничего. Но я хожу по его дому, сижу в его кресле, читаю его записи – и я по нему скучаю. По человеку, которого не помню. Это, наверное, бред. Но это так. И когда вы гладили кота – я увидел, как вы по отцу скучаете. Через кота. Вы его лечите – кота – потому что отца не вылечили. Это та же пуговица. Просто живая.

Морозова смотрела на меня.

Долго.

В кабинете было тихо. Кот дремал. За окном, в холле, слышались детские голоса – занятие, видимо, закончилось, дети расходились.

– Сядьте пожалуйста, – попросила она.

Я сел.

Она села напротив. Не в кресло руководителя – в соседнее, рядом со мной.

– Расскажите про вашего отца, – сказала она. – Про отца. Что вы про него знаете.

И я рассказал.

Про архив, про те тридцать восемь папок, подписанных мелким почерком. Про дневник в часовне – семь лет записей, «земля молчит», «прошу защитить Сеню». Про мораторий, который Шуйские не подписали. Про последнюю запись: «Он вернётся. Не тот – но он». Про то, что отец ждал – и не дождался два месяца. Про блокнот, где он написал: «Аудит – самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя».

Морозова слушала. И – я видел – оттаивала. Не от моих аргументов. От того, что я говорил про отца как про человека, а не про «главу рода». Про то что скучаю по нему. Про пуговицу. Про несбывшееся.

Когда я закончил, она долго молчала.

Потом сказала:

– Мой отец тоже вёл записи. Я их не читала, потому что не могла. Они лежат у меня дома, в коробке, уже семь лет. Я эту коробку не открывала. Как ваш Никифор Палыч не может пришить пуговицу.

– Может, стоит открыть.

– Может быть. – она посмотрела на кота. – Знаете, что самое страшное в том, как умирал отец? Не рак. Рак – это потом. Самое страшное – что он до последнего дня говорил: «Оля, не лезь в это. Живи нормально. Роды – это проклятие. Уходи». Он меня выталкивал из этого мира. Спасал. И я ушла – ради него. А теперь вы приходите и говорите, что надо вернуться. И я думаю: если я вернусь, то я предам его последнюю волю. А если не вернусь – я предам всех остальных, кого этот мир сейчас доламывает. И я не знаю, что хуже.

Я молчал. Потому что это был не вопрос, на который у меня был ответ. Это была её боль, и моя задача была её услышать.

– Дайте мне подумать, – сказала Морозова.

– Сколько угодно.

– Нет. Не «сколько угодно». – Она встала. Снова прямая, снова собранная – но уже не холодная. – Неделю. Я подумаю неделю. И вот что я вам скажу, Арсений: если я скажу «да» – я скажу это не ради статуса. Не ради рода. А ради того, чтобы люди и коты – перестали задыхаться. В широком смысле. Вы поняли, о чём я.

– Думаю, что да.

– Тогда идите. И передайте вашему Никифору Палычу… – она помедлила, – …передайте, что пуговицу можно носить в кармане сколько угодно. Это не стыдно. Я свои папки семь лет в коробке держу. Но однажды, и возможно, не сегодня, не завтра, но однажды – их надо открыть. Иначе они ломаю тебя. Изнутри.

Я кивнул.

Встал и пошёл к двери.

Кот у её ног открыл один глаз, посмотрел на меня.

– Арсений, – сказала Морозова.

– Да?

– Барсик вас принял. – Она смотрела на кота. – Он чужих не любит. На незнакомых шипит, прячется. А вы вошли – и он к двери пошёл – Поздороваться. Барсик – он чувствует людей лучше меня. Воздушный кот. – Она впервые чуть улыбнулась. – Если Барсик вас принял это значит, вы не врёте. Этого уже достаточно.

Я вышел.

На улице – в Хамовниках, во дворах, под голыми деревьями – я остановился и выдохнул.

Я чуть было не облажался. Полностью. Пришёл с питчем – и получил «вон». Я был на волосок от того, чтобы потерять четвёртого. И спасло меня не мастерство переговоров, не аргументы и не цифры.

Спасло меня то, что я перестал быть аудитором. На минуту. Перестал считать и продавать – и просто рассказал про пуговицу Никифора Палыча. Про то что скучаю по отцу. Про живую боль вместо мёртвой презентации.

Земля в голове, сказал Салтыков. Дар Воронцовых – думать.

Но сегодня меня спас не дар. Сегодня меня спасло то, что я – человек. Который скучает по отцу, которого не помнит. Который заметил пуговицу старика. Который остановился, услышав, как кашляет старый кот.

Я достал телефон. Хотел позвонить Лизе – рассказать об этом.

И в этот момент телефон зазвонил сам.

Незнакомый номер. Московский.

Я снял.

– Арсений Сергеевич Воронцов? – Голос мужской. Незнакомый. Вежливый. Слишком вежливый.

– Да.

– Меня зовут Денис Игоревич Шуйский. – Пауза. – Шуйский. Денис Игоревич. Сын Игоря Витальевича.

Сын главы рода.

Тот, который приезжал в Воронцово смотреть участок. Тот, кого видел Прохор Гаврилыч.

– Слушаю, – сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я этому был рад.

– Арсений Сергеевич, нам нужно встретиться. Лично. Без адвокатов. Без Кравцова. Вы и я.

– Зачем?

– Затем, – сказал Денис Шуйский, и в его вежливом голосе появилось что-то новое, холодное, – что мой отец хотел бы кое-что обсудить. По поводу ваших… – он сделал паузу, подбирая слово, – …новых знакомств. Салтыков. Горчаков. И, насколько я понимаю, сегодня – Морозова.

Я молчал.

Они знали.

Про Салтыкова. Про Горчакова. Про Морозову – сегодня. Через час после того, как я вышел из фонда.

Они следили. За мной. За всеми, к кому я приходил.

Фора кончилась.

– Молчите, – сказал Денис Шуйский почти ласково. – Это правильно. Молчание – золото. Но встретиться нам придётся. Завтра. В полдень. Я пришлю адрес. Приходите один. И вот что, Арсений Сергеевич…

– Да?

– Не делайте глупостей до завтра. Не звоните вашим… новым друзьям. Не предупреждайте их. Просто приходите. Поговорим как взрослые люди. По-родственному.

– Мы не родственники.

– Все роды – родственники, – сказал Денис Шуйский. – Дальние. Очень дальние. Но родственники. До завтра, Арсений Сергеевич.

Я стоял во дворе в Хамовниках, под голыми деревьями, с телефоном в руке.

Снег шёл. Тихий, белый, пушистый.

Они знали всё.

И завтра в полдень мне предстояло сесть за стол с человеком, который, возможно, убил моего отца.

Одному.

Без адвокатов.

"По-родственному".

Я посмотрел на телефон. Денис Шуйский сказал – не звонить новым друзьям.

Я открыл контакты. Нашёл Салтыкова.

И позвонил.

Потому что человек, который говорит «не делай глупостей» и «не звони друзьям», – это человек, который боится именно того, что ты позвонишь друзьям.

Значит надо звонить.

– Дима, – сказал я, когда он снял. – Нам нужно поговорить. Всем. Сегодня. У меня. Это срочно.

– Что случилось?

– Шуйские знают. Всё. Про тебя, про Пашу, про Морозову. И завтра в полдень меня зовут на встречу. Одного.

Пауза.

– Я еду, – сказал Салтыков. – Паше позвони. И сестре. И – Арсений.

– Да?

– Никуда завтра не ходи, пока мы не обсудим. Слышишь? Ни-ку-да.

– Обсудим, – сказал я. – Для этого и зову.

Я убрал телефон.

Поднял воротник пальто.

И пошёл к метро – сквозь снег, сквозь Хамовники, сквозь город, который не знал, что в нём есть роды, дары и человек, который завтра в полдень сядет напротив своего врага.

Один.

Или – не один.

Это мы решим сегодня.

Глава 16. Военный совет

Они приехали к восьми вечера. Все трое.

Салтыков – первым, в восемь ноль три. Без пальто, на этот раз в коротком чёрном плаще, под которым была всё та же чёрная рубашка. От него пахло холодным воздухом и еле заметно табаком. Он зашёл, разделся, посмотрел на меня и спросил кратко:

– Все живы?

– Да, Все живы.

– Это очень хорошо.

И прошёл в гостиную, как к себе.

Лиза – в восемь восемь, с пакетом из «Азбуки вкуса». Я её таких пакетов раньше не видел – обычно она приходила либо с пиццей, либо вообще без ничего.

– Не смотри так, Сеня, – сказала она, проходя на кухню. – Я не разорилась. Я просто решила, что если мы будем сидеть как военный совет, то под пиццу за пятьсот рублей он не считается. Никифор Палыч, вы где?

– Здесь, Елизавета Сергеевна. – Он появился из коридора в фартуке.

– Вот. – Лиза поставила пакет. – Сыр, ветчина, какие-то деликатесы, я не помню точно – продавщица сказала «возьмите вот это, и это, и вот эти крекеры, не пожалеете». Я не пожалела. Сделайте нам что-нибудь, чтобы выглядело солидно.

Никифор Палыч заглянул в пакет. Я видел, как у него чуть приподнялись брови – он явно одобрял выбор продавщицы из «Азбуки».

– Сделаю, Елизавета Сергеевна. Дайте минут двадцать.

Паша приехал в восемь пятнадцать, он был с тем же рюкзаком, что и в субботу, и в той же серой куртке-парке. Вид был у него сосредоточенный, но не испуганный. Программисты, я заметил, в кризисе ведут себя ровно – у них кризис, видимо, был профессиональным состоянием.

– Привет, – сказал он, разуваясь. – Я в поезде уже всё прикинул. Покажу, когда сядем.

– Ты на «Сапсане»?

– На нём. У меня по выходным фриланс – нормально мотаюсь. Сегодня – экстренно.

Мы прошли в кабинет отца. Лиза несла поднос – Никифор Палыч успел нарезать сыр и ветчину, выложить на блюдо крекеры, поставить чайник. Получилось не просто «закуски», а как будто к нам действительно пришли люди по делу – что, в общем-то, и было правдой.

Я закрыл дверь кабинета. Сел в кресло отца. Остальные – в кресла и на диван, который я недавно перенёс из гостиной специально для таких случаев. Никифор Палыч остался у двери.

– Никифор Палыч, – сказал я. – Сегодня садитесь с нами.

Он посмотрел на меня.

– Барин…

– Сядьте с нами, пожалуйста. Это касается всех в этом доме.

Он помедлил. Потом подошёл к свободному стулу у окна. Сел он медленно, прямо, с тем же выражением лица, что и всегда, но я видел: для него это что-то значило. Впервые за тридцать с лишним лет службы в этом доме он сел за стол вместе с гостями.

– Так, – сказал Салтыков. – Рассказывайте. С самого начала.

И я рассказал.

Про Морозова. Кота. Пуговицу. Согласие подумать неделю.

И – звонок. Денис Шуйский. Лично. По мобильному, через час после моего выхода из фонда. Что он знает про Салтыкова. Про Пашу. Про Морозову – в день встречи. Завтра в полдень. Без адвокатов. Один.

Когда я закончил, в кабинете стояла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы – старые, с маятником, отцовские. И как Никифор Палыч сидя на стуле слегка переставил ноги.

– Так, – повторил Салтыков. – Давайте по порядку. Откуда они знают?

– Вариантов несколько, – сказал Паша. Он уже открыл ноутбук, и на экране была какая-то таблица. – Я их сейчас разберу. Первое: техническая слежка. Прослушка телефонов, отслеживание геолокации, доступ к перепискам. Дорого, незаконно, но возможно – особенно если у них есть свои люди в правоохранительных органах. По косвенным признакам, у Шуйских такие люди есть.

– Согласен, – сказал я.

– Второе: визуальная слежка. Хвост. Шуйские могли поставить за тобой человека сразу после визита к Голицыну. И этот человек видел: ты пошёл в Старосадский – значит, Салтыков. Ты встретил человека из Питера – значит, Горчаков. Ты пошёл в Хамовники – значит, Морозова. Узнать, кто такие Салтыковы и Морозовы, для них дело пятнадцати минут – это публичная информация.

– Тоже вариант.

– Третье: утечка изнутри. У нас четыре человека. Я, ты, Лиза, Дима. Плюс Никифор Палыч. – Паша посмотрел на старика виновато. – Извините, Никифор Палыч, я никого не подозреваю, просто перебираю варианты.

– Я понимаю, Павел Николаевич, – спокойно ответил Никифор Палыч. – Перебирайте.

– Никто из нас, я уверен, не сливает. Но мы могли сболтнуть. Я – никому в Питере не говорил, я там вообще ни с кем не общаюсь, кроме кота. Лиза?

– Никому, – сказала Лиза. – Я даже маме не звонила.

– Дима, а ты?

– Я живу один. Кому мне сливать.

– Тогда вариант три отпадает. Остаются первые два. Скорее всего – комбинация.

– А ещё один вариант? – спросила Лиза. – Корнеева?

Я задумался.

– Корнеева знает только про себя. И про Горчакову. Про Салтыкова, Пашу, Морозову – она не в курсе. Это раз. Корнеева – независимый адвокат, без всяких связей с родами, это два. И три – она брезгливая. Чтобы что-то сливать Шуйским, надо быть готовым идти на компромисс. А Корнеева бескомпромиссна. Я уверен, что это не она.

– Согласен, – кивнул Паша. – Корнеева вне подозрений. Тогда у нас два варианта: прослушка или хвост. Скорее всего – хвост. Техника – это для серьёзных людей, а они до сегодняшнего дня считали тебя списанным. Слежка проще, дешевле и логичнее.

– Дальше что?

– Мне позвонили, – сказал Салтыков. – Денис Шуйский. Сын главы. Лично. А это уже не «адвокат Кравцов прислал предложение». Это игроки наверху подключились. И они тебя зовут на разговор один на один. По-родственному.

– И что это значит?

– Это значит две вещи. – Салтыков откинулся в кресле. – Первая: они нервничают. По-настоящему. До звонка ты был для них досадной проблемой, которую можно решить судом. Сейчас они увидели, что ты собираешь Совет, – и поняли, что суд их уже не спасёт. Если Совет соберётся и признает их виновными – они теряют не один дом и не двадцать два дела. Они теряют статус. А статус – это всё, что у рода есть. Без статуса они – просто богатая семья с юридической фирмой. С таких в нашем мире берут проценты, а не платят им.

– А ещё что?

– Второе: они хотят с тобой договориться. Сами. Без свидетелей. Без Совета и без Корнеевой. Один на один – по-родственному.

– Что это значит – «по-родственному»?

– Это, – сказал Салтыков, – значит, что они предложат тебе сделку. Скорее всего большую. И что важнее – выгодную лично тебе, а не твоему роду.

– И какую сделку, ты знаешь?

– Не знаю. Это они придумают. Но я могу предугадать в общих чертах. Я уверен они тебе спишут весь долг. Полностью все шестьдесят семь миллионов. Также вернут особняк в собственность, без обременений. Может быть, доплатят сверху – миллионов десять-двадцать «компенсации». Или дадут долю в каком-нибудь бизнесе, что-то очень привлекательное. И за всё это попросят чтобы ты отказался от совета.

Тишина.

Я посмотрел на Пашу. Паша – на меня. Лиза смотрела в окно. Никифор Палыч сидел прямо, руки на коленях, и слушал.

– Логично, – сказал Паша. – С их стороны – единственно правильный ход. Не давить и не пугать, а купить тебя. Если они тебя купят – Совет рассыпется. Без тебя нет дела. Без дела нет повода Совет собирать. Все остальные – я, Дима, Морозова, Безухов – будут жить без цели. А они снова в безопасности и творят что хотят.

– И ещё одно, – добавил Салтыков. – Они знают, что ты можешь согласиться. У них перед глазами – двадцать два дела, в которых люди соглашались. Сдавались. Подписывали отказ от особняка, от квартиры, от наследства – за прощение долга или за гарантию безопасности семьи. Все соглашаются. Шуйские привыкли, что все соглашаются. Они придут к тебе уверенные, что ты – двадцать третий.

– А я – не двадцать третий, – сказал я.

– Это они увидят. И тогда – начнётся настоящая война.

Все молчали.

– Сеня, – сказала Лиза после паузы. – Можно я скажу как сестра, а не как член Совета?

– Да, конечно.

– Я не хочу, чтобы ты ходил туда один.

– Я тоже не хочу, – сказал я. – Но Денис Шуйский сказал, что я должен быть один.

– Шуйский может сказать всё что угодно. Это не значит, что мы должны его слушать.

– Если я приду не один – он встанет и уйдёт. И мы потеряем единственный шанс с ним поговорить.

– А если ты пойдёшь один – мы можем потерять тебя.

– Лиза…

– Сеня, помолчи. – Она впервые повысила голос. – Я тебя в больнице видела четыре месяца. Без сознания. С трубками. Я в палату приходила и не знала, очнёшься ты или нет. Я тебя три недели как обратно получила. И не хочу опять тебя терять.

В кабинете стало тихо.

Лиза смотрела в окно. У неё блестели глаза, но она не плакала – она была не из тех, кто плачет на людях. Она просто смотрела в окно, чтобы мы не видели.

Никифор Палыч тихо встал. Подошёл к ней. Положил руку – большую, старческую, в венах – ей на плечо. Не сказал ничего. Просто положил руку ей на плечо.

Лиза накрыла его руку своей рукой.

Я смотрел и понимал, что эта сцена – она была не моя. Она была между ними двоими – старым дворецким, который знал её с пяти лет, и взрослой женщиной, которая в этом доме когда-то была девочкой. И моё «я понимаю, Лиза» здесь было лишним.

Я промолчал.

Заговорил Салтыков. Тихо, ровно.

– Лиза. Арсений не пойдёт один. Это технически невозможно. Я уже понял.

– А как?

– А вот так. Слушайте.

План Салтыкова был простой и в то же время по-своему гениальный.

Денис Шуйский сказал: «Приходите один». Это значит – без сопровождения, без адвоката, без свидетелей. Но «один» не означает «без связи с миром». Если на встрече нет ничего криминального – то и проверять он не будет: смысл? А если будет проверять – значит, готовится к чему-то нехорошему, и нам это нужно знать заранее.

Поэтому:

Первое. Я иду на встречу с записывающим устройством. Не телефон – телефон они могут попросить выложить. Маленький диктофон, который Паша утром купит в специализированном магазине, размером с пуговицу, спрятанный в воротник пальто.

– А если найдут?

– Не найдут, – сказал Паша. – Я знаю модели. Их обнаруживают только при специальном досмотре с детектором, а такого досмотра они тебе делать не будут – это уже криминал. Максимум – попросят выложить телефон и часы.

Второе. Я иду с включённой геолокацией. Лиза, Дима и Паша знают, где я. Если я выхожу из точки встречи или геолокация пропадает дольше чем на десять минут – они едут туда.

Третье – самое важное. Перед встречей я звоню Корнеевой и официально, под запись, прошу её зафиксировать факт: «Сегодня в полдень состоится встреча с представителем „Шуйский Капитал“ по поводу дела номер такой-то». Это не для суда, а для документа. Если со мной что-то случится – Корнеева подтвердит, где и с кем я был. Шуйские об этом не узнают, но сам факт того, что у меня есть такая страховка, делает любые «несчастные случаи» нерентабельными для них.