Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21. Подготовка

В Москву вернулись поздно ночью.

Ехали двумя машинами: я, Никифор Палыч и Безухов – на «Тойоте», Салтыков с Пашей – на его внедорожнике, следом. Дорога заняла почти шесть часов – после метели трассу замело, местами шли за снегоуборщиком, медленно. Безухов всю дорогу молчал, смотрел в окно. Тридцать лет он не выезжал дальше озера, а тут – Тверь, Клин, Москва, фонари, развязки, рекламные щиты. Целый мир, который он покинул в девяносто третьем и который с тех пор стал другим.

– Изменилось всё, – сказал он один раз, когда мы въезжали в Москву по Ленинградке. – Я Москву помню другой. Серой. А теперь – горит вся.

– Скоро привыкнете, – сказал я.

– Не уверен, что хочу привыкать. – Он смотрел на огни. – Но посмотреть – интересно. Тридцать лет ничего нового не видел.

Никифора Палыча я завёз домой первым – старику нужен был отдых, дорога его измотала, хоть он и не подавал виду. Безухова решили поселить у меня, в Колпачном, – места хватало, а одного его в гостиницу отправлять было нельзя, он бы там потерялся. Паша уже жил в одной из свободных комнат. Салтыков уехал к себе в Старосадский – отсыпаться, завтра предстояло много работы.

Безухову Никифор Палыч ещё до отъезда из деревни приготовил комнату – позвонил, распорядился прибраться (хотя прибираться там было нечему, в доме и так царил порядок). Когда мы приехали, постель была застелена, в комнате тепло.

– Располагайтесь, Андрей Григорьевич, – сказал я. – Ванная по коридору направо. Если будет что то нужно не стесняйтесь спрашивайте. Утром позавтракаем, и начнём готовиться.

Старик стоял посреди комнаты со своим чемоданом. Оглядывался. Комната была обычная – кровать, шкаф, стол, окно во двор. Но для человека, который тридцать лет прожил в избе с керосиновой лампой, это, наверное, было непривычно.

– Электричество, – сказал он, глядя на лампу под потолком. – Отвык. У меня в деревне лампа да свечи. – Он подошёл к выключателю, щёлкнул туда-сюда, посмотрел, как лампа гаснет и загорается. – Удобно. Хотя при свече думается лучше.

– Завтра свечу найдём, если хотите.

– Найдём. – Он поставил чемодан на стол. Не открывая. – Спасибо, Арсений Сергеевич. Я думал, не доеду. Тридцать лет с места не двигался, а тут – за день через всю область. Думал, сердце не выдержит. Выдержало.

– Выдержало, – сказал я. – Отдыхайте. Завтра много дел.

Он кивнул. Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре меня ждал Паша – в футболке и трениках, заспанный, но проснувшийся на звук машины.

– Доехали? Как старик?

– Доехали. Старик держится. Завтра начинаем готовить Совет.

– Я уже накидал план, – сказал Паша. – Пока вы ехали. Покажу утром. Главное – что Салтыков знает процедуру, это снимает кучу неопределённости. Остальное – логистика. А логистика – это моё.

– Спи, Паша.

– Сплю. – Он зевнул. – Слушай, а старик правда тридцать лет в избе прожил? Без интернета, без телефона, без всего?

– Правда.

– Жесть. Я бы свихнулся за неделю.

– Он не свихнулся. Он зелень растил.

Паша подумал.

– Может, в этом и секрет, – сказал он. – Когда что-то растишь, то уже не свихнёшься. Есть смысл. – Он зевнул снова. – Ладно. Спокойной ночи.

Он ушёл к себе.

Я поднялся в кабинет отца. Сел в кресло. За окном – Москва, фонарь, снег. Тихо.

Шесть дней. Безухов согласился – у нас пятеро. Салтыков знает процедуру. Запись Дениса Шуйского – у нас. Всё складывалось. Но я знал по опыту прошлой жизни: когда всё складывается слишком гладко, где-то обязательно лежит то, чего ты не учёл. Аудит научил – идеальных балансов не бывает. Если сходится без сучка – значит, что-то спрятано.

Я не знал, что именно. Но чувствовал что оно есть.

Я лёг спать с этой мыслью.

Утром собрались все.

Лиза приехала к девяти – я ей позвонил ещё из машины вчера, рассказал про Безухова. Салтыков подъехал к десяти, выспавшийся, собранный. Паша уже сидел за столом с ноутбуком. Никифор Палыч, несмотря на вчерашнюю дорогу, был на ногах с раннего утра и готовил завтрак.

Безухов вышел к завтраку в чистой рубахе – видимо, привёз с собой в чемодане. Седой, прямой, молчаливый. Лиза, увидев его, на секунду растерялась – она представляла его иначе, моложе, что ли. Но быстро собралась.

– Елизавета Сергеевна, – представил её я. – Моя сестра.

– Здравствуйте, – сказал Безухов и чуть склонил голову. – Сергея дочь. На отца похожи. Глазами.

– Здравствуйте, Андрей Григорьевич, – сказала Лиза. – Спасибо, что согласились.

– Пока не за что, – ответил старик. – Я ещё ничего не сделал. Согласиться – это просто. Сделать – другое.

Завтракали основательно – Никифор Палыч расстарался: блины, сметана, мёд, варенье, яичница, сыр, ветчина, кофе. Безухов ел осторожно, понемногу – отвык от обильной еды, в деревне питался просто. Но блины похвалил.

– У меня жена так пекла, – сказал он тихо. – На кефире. Тонкие. Тридцать лет таких не ел.

После завтрака перешли к делу.

Салтыков разложил на столе дедовский реестр и ещё одну книгу – тоже старую, в кожаном переплёте, которую привёз с собой.

– Это «Чин Совета», – сказал он. – Дедова. Тут всё расписано – процедура созыва, порядок заседания, как объявлять, что говорить. Я это знаю наизусть, но книга – на всякий случай, чтоб ничего не упустить. Давайте по порядку.

И он начал объяснять.

Процедура оказалась сложной – но логичной.

Чтобы созвать Совет, нужно было выполнить несколько условий.

Первое – кворум. Пять родов, пять глав, лично. Это у нас было: Воронцов (я), Салтыков (Дима), Горчаков (Паша), Морозова (Ольга Ильинична – она дала согласие, но окончательно подтвердит позже) и Безухов (Андрей Григорьевич). Пять стихий не требовалось – требовалось пять родов. У нас земля, огонь, вода, воздух и вторая земля. Кворум закрыт.

Второе – место. Совет должен собираться на «нейтральной родовой земле» – то есть на земле, принадлежащей одному из родов-участников, но не являющейся «боевой» территорией спора. Колпачный переулок не подходил – это был предмет спора с Шуйскими. А вот Тверская земля Воронцовых – Большое Воронцово – подходила идеально. Родовая земля, нейтральная, и к тому же – там сильна сама земля, что для Совета важно.

– Совет на воронцовской земле, – сказал Салтыков. – Это правильно. Земля будет «слушать». Это усиливает решение.

– А Шуйские? – спросила Лиза. – Они должны присутствовать?

– Должны быть уведомлены, – сказал Салтыков. – По процедуре – сторона, против которой созывается Совет, обязана быть официально извещена. Не позднее чем за три дня. И вызвана. Они могут прийти и защищаться – а могут не прийти. Если не приходят – Совет рассматривает дело без них, и решение всё равно действительно. Неявка – не защита.

– То есть мы их вызываем, – сказал я, – и они либо приходят и пытаются оправдаться, либо не приходят, и мы решаем без них.

– Именно. И в обоих случаях – если у нас доказательства, а у них нет – решение будет в нашу пользу.

– А они подчинятся? – спросил Паша. – Совета не было тридцать три года. С чего им вдруг подчиняться какому-то старому суду?

Салтыков помолчал.

– Хороший вопрос, – сказал он. – И вот тут – главное. Совет родов держится не на силе. У него нет армии, нет полиции, нет тюрьмы. Он держится на одном – на признании. Все роды признают Уложение и решения Совета. Это как… – он подумал, – …как репутация. Род, который отказался подчиниться решению Совета, перестаёт быть родом. Его перестают признавать. С ним перестают иметь дело. Он становится изгоем – для всех родов сразу. Это хуже, чем любой штраф. Потому что род без признания – это просто богатая семья, которую все остальные роды могут давить как угодно, без защиты Уложения.

– То есть Шуйские либо подчиняются, либо становятся изгоями, – сказал я.

– Да. И Шуйские это знают. Игорь Витальевич – старой школы, он Уложение чтит. Для него стать изгоем – страшнее, чем потерять полмиллиарда. Он подчинится. Скрепя сердцем, но подчинится.

– А если не подчинится?

– Тогда мы объявляем их изгоями. И тогда – все роды, которых они обидели за тридцать лет, получают право давить их без ограничений. Двадцать два дела превращаются в двадцать два рода, которые могут прийти за Шуйскими. Это конец Шуйских. Так что им выгоднее подчиниться и заплатить, чем упереться и потерять всё.

Я слушал и понимал – Салтыков прав. Это работало. Не на силе – на репутации, на признании, на том, что в мире родов нельзя существовать в одиночку против всех.

– Хорошо, – сказал я. – Что ещё нужно?

– Третье – председатель, – сказал Салтыков. – Совет ведёт председатель. По традиции – глава старейшего из присутствующих родов или тот, кого выберут. Мой дед был председателем тридцать лет. Я могу занять это место – как его наследник, и как тот, кто знает процедуру. Если вы все согласны.

– Согласны, – сказал я сразу. Остальные кивнули.

– Тогда я председатель, – сказал Салтыков. – И веду заседание.

– Четвёртое, – продолжил он, – повестка. Мы должны чётко сформулировать, в чём обвиняем Шуйских. По Уложению – это должно быть конкретное нарушение. У нас их три: подкуп должностного лица (Голицын), воздействие на волю должника запрещёнными средствами («препарат группы Б»), использование подсадных лиц (Лопухин – против меня, неизвестный «знакомый из гаража» – против Горчакова). Плюс – теперь – готовность к подлогу документов, что есть на записи.

– И тройная компенсация, – сказал я.

– По статье 11.4 – да. Если Совет признаёт нарушения, он вправе признать долг ничтожным и наложить тройную компенсацию. Шестьдесят семь миллионов – основной долг. Тройная – двести один миллион. Это по твоему делу. Но если мы предъявим и другие дела – Горчаков, Морозова, остальные двадцать – то компенсация может быть и больше.

– Стоп, – сказала Лиза. – А другие дела мы тоже выносим?

Салтыков посмотрел на меня.

– Это решать Арсению, – сказал он. – Совет созывает Воронцов – по своему делу. Но Арсений может расширить повестку, включить другие пострадавшие роды. Тогда это будет не «Воронцов против Шуйских», а «роды против Шуйских». Масштабнее. Но и сложнее – нужно согласие пострадавших, их свидетельства, их участие.

Я подумал.

– Горчаков – уже с нами, – сказал я. – Паша. Его отца Шуйские довели до инфаркта, мать обобрали. Это дело – наше по умолчанию.

Паша кивнул.

– Морозова – её отца травили восемь лет, – продолжил я. – Если она согласится вынести и своё дело – выносим.

– А остальные двадцать? – спросила Лиза.

– Остальных я не успею собрать за шесть дней, – сказал я. – Но у меня есть запись и есть двадцать два дела в картотеке как доказательство системности. Это я предъявлю как факт – что Шуйские действуют системно, что это не случай, а схема. Конкретно выносим три дела: Воронцов, Горчаков, и Морозова – если согласится. А двадцать два – как доказательство паттерна.

Салтыков кивнул.

– Разумно, – сказал он. – Три конкретных дела плюс доказательство системы. Этого хватит, чтобы Совет признал Шуйских виновными и наложил максимальную компенсацию.

Расписали по дням.

Сегодня – двенадцатое. До восемнадцатого – шесть дней.

Двенадцатое (сегодня): подтвердить участие Морозовой. Подготовить официальное извещение Шуйским. Связаться с Корнеевой – она нужна как юрист, который оформит всё так, чтобы решение Совета имело силу и в обычном суде тоже (на случай, если Шуйские всё же подадут свой иск – решение Совета можно будет использовать против них).

Тринадцатое-четырнадцатое: подготовка доказательной базы. Паша систематизирует всё – запись, двадцать два дела, материалы по Голицыну, медицинские документы по «препарату группы Б». Безухов и Морозова дают письменные свидетельства по своим делам.

Пятнадцатое: официальное извещение Шуйским. По процедуре – за три дня. Если Совет восемнадцатого – извещение пятнадцатого. Точно в срок.

Шестнадцатое-семнадцатое: дорога в Воронцово, размещение, последняя подготовка. Совет собирается на воронцовской земле – значит, всем ехать в Тверскую.

Восемнадцатое: Совет.

– Восемнадцатого, – сказал Салтыков, – в тот же день, когда Шуйские собирались подать иск. Мы их опередим. Они придут в суд – а мы соберём Совет. И решение Совета будет раньше, чем их иск дойдёт до рассмотрения.

– А они придут на Совет? – спросила Лиза. – Если он в Воронцове, в глуши, в Тверской?

– Придут, – сказал Салтыков. – Обязаны. По процедуре. И – захотят. Игорь Витальевич не упустит шанс защититься. Если он не придёт – решение всё равно вступит в силу, и он это знает. Так что приедет. Со своими юристами. И с Денисом.

С Денисом.

Я подумал о Денисе Шуйском. О его холодной руке. О том, что мы снова сядем за стол – но теперь не вдвоём, а перед Советом. И теперь у меня будет запись его голоса.

– Хорошо, – сказал я. – План есть. Начинаем.

Первым делом – Морозова.

Я позвонил ей в полдень. Она ответила сразу.

– Ольга Ильинична. Это Арсений Воронцов.

– Я помню. – Голос ровный, прохладный, как при первой встрече. – Прошло меньше недели. Я обещала подумать.

– Я звоню не торопить. Я звоню сказать: мы собрали Совет. Пять родов. Воронцов, Салтыков, Горчаков, Безухов – и вы, если согласитесь. Восемнадцатого ноября мы созываем Совет против Шуйских.

Пауза.

– Безухов? – переспросила она. – Андрей Григорьевич? Он жив?

– Жив. И согласился. Он со мной, в Москве.

Долгая пауза.

– Я думала, он умер, – сказала Морозова тихо. – Тридцать лет о нём ничего не слышно было. Отец говорил – Безухову Шуйские сожгли семью. Я думала, он не пережил.

– Пережил. Тридцать лет в деревне прожил. Один. И вот – согласился выйти.

– Если Безухов согласился, – медленно сказала Морозова, – то мне стыдно отказываться. Он потерял семью. Я – только отца. И всё равно тридцать лет пряталась за свой фонд. А он – выходит.

– Я не давлю, Ольга Ильинична.

– Знаю, что не давите. Вы не умеете давить – я заметила в прошлый раз. Вы умеете говорить правду, и это хуже всякого давления. – Она помолчала. – Я согласна. Я буду четвёртой. И я вынесу дело отца. Восемь лет они его травили. Пора им за это ответить.

Я выдохнул.

– Спасибо, Ольга Ильинична.

– Не благодарите. Я это делаю не для вас. Для отца. И для всех, кого они ещё не доломали. – Пауза. – И, Арсений. Барсик передаёт привет. Он, кстати, поправился. После вашего визита пошёл на поправку. Не знаю, совпадение или нет.

– Совпадение, наверное.

– Наверное. – Я услышал в её голосе что-то вроде улыбки. – Но я предпочитаю думать, что нет. До восемнадцатого.

– До восемнадцатого.

Она положила трубку.

Я вернулся к остальным.

– Морозова согласна, – сказал я. – Пятеро. Окончательно.

В кабинете повисла тишина. Хорошая тишина.

Потом Паша сказал:

– Значит, всё. Совет собран. Теперь – работаем.

– Работаем, – сказал Салтыков.

Безухов, сидевший в углу, молчавший всё это время, вдруг подал голос.

– Ольга, – сказал он. – Морозова. Я её девочкой помню. Илья Данилович её на сборы привозил, маленькую совсем. Бойкая была, в отца. – Он покачал головой. – Тридцать лет. Все выросли, постарели. Илья умер. А дети – собираются. Как отцы когда-то.

Он посмотрел на меня.

– Сергей бы это увидел – порадовался бы, – сказал он. – Дети родов снова вместе. Через тридцать лет. Ради того, ради чего отцы не доделали.

– Доделаем, Андрей Григорьевич, – сказал я.

– Доделаем, – кивнул старик. – Раз уж я из деревни вылез – доделаем.

Вечером, когда все разошлись, я остался в кабинете один.

Сидел, смотрел на план, который Паша распечатал и повесил на стену. Шесть дней. Всё расписано. Всё логично.

И всё равно – то чувство не уходило. Что где-то есть то, чего я не учёл.

Я взял запись Дениса Шуйского. Прослушал ещё раз – в наушниках, внимательно. Его ровный голос. Предложение. Угроза. Признание в подлоге.

И – на середине – я зацепился за одну фразу. Которую раньше пропустил.

«У нас прекрасные юристы, надёжные эксперты, проверенные нотариусы».

Проверенные нотариусы.

Множественное число.

Не «нотариус». Не «Голицын». Нотариусы.

Значит – Голицын не единственный. У Шуйских есть и другие. И если так – то отмена надписи Голицыным ничего им не стоила. Они просто переключатся на другого нотариуса. И февральский договор – тот, который Голицын признал спорным, – они могут «переоформить» через другого. И тогда вся моя победа с Голицыным – пустая.

Я отложил наушники.

Вот оно. То, чего я не учёл.

Голицын – не единственный. Шуйские не зависят от него. Я думал, что сломал им механизм, отменив надпись. А я сломал только одну шестерёнку. Механизм – целый.

Но – я тут же поймал другую мысль. На той же записи Денис сказал: «мы его найдём» – про договор из двенадцатого года. Найдём. То есть его ещё нет. Его надо подделать. А подделка – для Совета – это поражение.

Значит, даже с другими нотариусами – против Совета это не работает. Потому что Совет проверяет подлинность не через нотариусов, а через свою экспертизу. Независимую. И она вскроет подлог.

Я выдохнул. Голицын – не единственный, да. Но это важно для обычного суда, не для Совета. А я иду в Совет. Значит – не страшно.

Почти не страшно.

Я записал в блокнот отца:

«У Шуйских несколько нотариусов, не только Голицын. Для обычного суда – проблема. Для Совета – нет. Идём в Совет. Не отвлекаться на суд».

Закрыл блокнот.

Шесть дней.

Я лёг спать. И – впервые за долгое время – уснул быстро. Потому что план был, команда была, Совет был собран. И даже то, чего я не учёл, оказалось не смертельным.

Оставалось – сделать.

А делать я умел.

Глава 22. Шесть дней

Шесть дней мы прожили вместе.

Я этого не планировал. Получилось само собой: Паша и так жил в Колпачном, Безухова поселили там же, Лиза стала оставаться ночевать – «чего я по такси кататься буду, у вас комнат пустых пять штук», Салтыков приезжал к девяти утра и уезжал заполночь, а пару раз остался на лавке в гостиной, не доехав до Старосадского. Никифор Палыч кормил всю эту ораву и был, кажется, счастлив – впервые за семь лет в доме было шумно.

И за эти шесть дней я узнал про них больше, чем за всё предыдущее время. Потому что одно дело – работать вместе, и совсем другое – жить. Когда люди живут под одной крышей, они перестают держать лицо. Усталость стирает позы.

Как нестранно это было слышать, но на второй день Лиза на меня наорала.

По-настоящему. Наорала не как сестра, а как человек, который держался-держался и сорвался.

Началось казалось бы с ерунды. Я сказал, что поеду в Воронцово раньше всех, один, проверить, всё ли готово к Совету – «земля родовая, мало ли, надо посмотреть, я хозяин». Сказал между делом, наливая себе чай.

Лиза поставила чашку.

– Один поедешь.

– Ну да. На день раньше. Что такого.

– На день раньше. Один. В Тверскую глушь. Где у Шуйских, между прочим, уже один раз сожгли человеку дом вместе с семьёй. – Она говорила тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричала. – Ты вообще думаешь иногда головой? Или у тебя там только цифры?

– Лиза, я просто хочу проверить…

– Ты просто хочешь проверить. – Она встала. – Знаешь, что я делала четыре месяца, пока ты «проверял» дно в этом своём «Альбатросе»? Я сидела в больнице. Каждый день. Я держала тебя за руку, а ты лежал как овощ, и врач мне говорил «готовьтесь, может не очнуться». Я хоронила тебя в голове, Сеня. Я уже придумала, что скажу маме. Я уже выбрала, в чём тебя положить в гроб.

В кухне стало тихо. Паша, сидевший с ноутбуком, замер. Никифор Палыч у плиты не оборачивался, но я видел – он перестал двигаться.

– А потом ты очнулся, – продолжала Лиза. – Совсем другой, лучше. И я три недели не могла поверить, что мне второй раз дали брата. А теперь ты опять – «один поеду, проверю». Туда, где жгут дома. – Голос у неё дрогнул. – Я тебя один раз чуть не похоронила. Не дам похоронить второй. Понял? Не дам.

Она замолчала. Отвернулась к окну. Плечи у неё мелко задрожали.

Я не знал, что сказать. Все мои аргументы – «земля», «проверить», «хозяин» – рассыпались. Потому что она говорила не про логистику. Она говорила про то, что любит меня и боится потерять, и не умеет это сказать прямо, поэтому заговорила про все её переживания.

– Лиза.

– Что.

– Я не поеду один.

Она обернулась.

– Не поедешь?

– Не поеду. Поедем все вместе, как планировали. Я был дурак. Извини.

Она смотрела на меня. Потом резко подошла и обняла. Крепко, как то неловко, ткнувшись лбом мне в плечо.

– Дурак и есть, – сказала она в плечо. – Самый главный дурак Воронцовых. А я думала, ты поумнел.

– Я поумнел. Местами.

– Местами. – Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, разозлившись на себя за слёзы. – Всё. Хватит телячьих нежностей. Никифор Палыч, что там у вас, есть хочу.

– Через пять минут, Елизавета Сергеевна, – сказал Никифор Палыч, и я услышал в его голосе что-то тёплое.

Паша снова застучал по клавишам – деликатно сделав вид, что ничего не слышал.

С Пашей мы разговорились на третью ночь.

Я не мог уснуть – спустился на кухню за водой, а он сидел там, за ноутбуком, в темноте, подсвеченный экраном. Перед ним стояла кружка остывшего чая.

– Не спишь?

– Не спится. – Он откинулся на стуле. – Работаю. Систематизирую двадцать два дела. Знаешь, что я понял, пока их разбирал?

– Что?

– Они все одинаковые. – Он развернул ко мне ноутбук. На экране – таблица, строки, даты. – Вот смотри. Каждое дело – один и тот же сценарий. К человеку приходит «друг» или «знакомый». Втирается в доверие. Подводит к займу под залог недвижимости. Потом исчезает. Человек не может вернуть, теряет квартиру или дом. Иногда – умирает по дороге. Двадцать два раза. Одно и то же. Как под копирку.

– Ничего удивительного, система отработанная.

– Система, да. – Он помолчал. – Но я не про это. Я про то, что за каждой строкой – человек. Вот, например. – Он ткнул в строку. – Дело номер девять. Семья Климовых. Взяли займ в восемнадцатом году, чтобы оплатить лечение дочери – у неё был рак. Заложили квартиру. Дочь всё равно умерла. А потом Шуйские забрали квартиру за долги. То есть люди потеряли и ребёнка, и дом. Одновременно. – Паша смотрел на экран. – Тут просто строчка. «Климовы. 2018. Квартира. Взыскание». А за ней – вот это.

Я молчал.

– Я когда отца хоронил, – сказал Паша вдруг, не глядя на меня, – я думал, это случайность. Инфаркт. Бывает. Шестьдесят один год, работал на износ, сердце не выдержало. Я себя успокаивал – мол, никто не виноват, судьба. – Он сжал кружку. – А теперь я вижу эту таблицу. И понимаю, что это не судьба. Их двадцать два таких. Систематически. И мой отец – просто строчка номер не помню какой в их списке. И мне от этого… – он не закончил.

– Что? – тихо спросил я.

– Стыдно, – сказал Паша. – Что я успокаивал себя «судьбой». Что я не разобрался. Что я три года прожил, думая, что отец сам виноват – куда полез в шестьдесят лет с грузовиком, старый дурак. А он не дурак. Его развели. Профессионально. А я на него злился. На мёртвого. Три года злился, что он нас в это втянул. – Он провёл рукой по лицу. – А оказывается, это не он нас втянул. Это его втянули. И убили, считай. А я злился.

Я сел напротив него.

– Ты не знал, Паша.

– Не знал. Но злился. – Он посмотрел на меня. – Знаешь, зачем я на самом деле во всё это влез? Не ради справедливости. Не ради других пострадавших. Я честно скажу – мне на них, в общем, было плевать поначалу. Я влез, чтобы перед отцом извиниться. Перед мёртвым. За то, что три года на него злился. Это эгоистично, да?

– Это жизненно, – сказал я.

– Жизненно, – повторил он. – Может быть. – Он закрыл ноутбук. Стало совсем темно, только фонарь за окном. – Слушай, а для тебя это не странно? Ты отца не помнишь вообще. А я своего помню – и злился на него. Получается, ты в лучшем положении. Тебе не на что злиться.

Я подумал.

– Мне есть наверное, на что злиться, – сказал я. – Только я не помню, на что. Я знаю, что прошлый Арсений отца, наверное, ненавидел – раз так жил, раз спился, раз с Лопухиным связался против отцовской воли. Где-то там, в стёртой памяти, у меня к отцу целый счёт. Я просто его не вижу. И знаешь, что хуже всего?

– Что?

– Что я не могу с ним помириться. Ты – можешь. Через эту вот работу. Ты для отца это делаешь – и это и есть примирение. А я с отцом помириться не могу, потому что не помню ссоры. Я даже не знаю, за что мириться. Я просто хожу по его дому и пытаюсь… – я поискал слово, – …познакомиться с ним уже мёртвым, как говорится задним числом.

Паша молчал.

– Получается? – спросил он.

– Иногда. – Я посмотрел в окно. – Вот сегодня Прохор Гаврилыч рассказал, что отец деревню тридцать лет на плаву держал. Дорогу строил, школу спасал, а я этого не знал. И когда узнал – отец стал чуть ближе. Реальнее. Я по кусочкам его собираю. Из чужих рассказов. Из его записей. Как пазл, в котором половина деталей потеряна.

– Соберёшь, – сказал Паша.

– Может быть. – Я встал. – Спи, Паша. Завтра рано вставать.

– Угу. – Он не двинулся. – Арсений.

– Да?

– Спасибо. Что влез в это. Что меня нашёл. Я бы сам никогда, сто пудово сидел бы в Питере, злился на отца дальше. А теперь хоть что-то правильное делаю. Спасибо.

– Это тебе спасибо, – сказал я. – Без тебя я бы в этих двадцати двух делах утонул. Ты их в систему собрал. Это твоя работа.

– Это моя работа, – согласился Паша. И впервые за вечер чуть усмехнулся. – Программист на службе у магического Совета родов. Если б мне год назад сказали – я б ржал.

– А теперь?

– А теперь – нормально. – Он открыл ноутбук обратно. – Иди спать. Я ещё посижу. Климовых до разберу. Дело номер девять. Пусть хоть в нашем списке будут не строчкой, а людьми.

Я ушёл. А он остался сидеть в темноте, разбирать чужое горе, потому что своё разобрать не мог.

Но больше всего меня поразил разговор, который я подслушал случайно.

Безухов и Никифор Палыч. Двое стариков. На четвёртую ночь.

Я опять не спал – последнее время плохо спалось, слишком много всего – и шёл на кухню, когда услышал голоса. Тихие. Остановился в коридоре, не стал входить.

Они сидели на кухне вдвоём. Никифор Палыч и Безухов. На столе – чайник, две кружки. Свеча – Никифор Палыч всё-таки нашёл для старика свечу чтобы ему было привычнее, и они сидели при свече, не зажигая лампу.

– …а я думал, не доживу, – говорил Безухов. – Думал, помру в той избе, и найдут меня по весне, когда Прохор приедет. И похоронят там же, в Малом. Рядом с пустыми домами. И всё.

– Я тоже об этом думаю, Андрей Григорьевич, – сказал Никифор Палыч. – В моём возрасте грех не думать. Восемьдесят мне. Кто меня хоронить будет – не знаю. Родных нет. Был Сергей Андреевич – да помер раньше меня, не по порядку. Теперь вот барин, Арсений Сергеевич. Может, он. Если переживёт старика.

– Переживёт, – сказал Безухов. – Молодой.

– Молодой-то молодой. Да жизнь у него такая, что не загадаешь. – Никифор Палыч помолчал. – Я его маленьким помню, Андрей Григорьевич. Арсения. Хороший был мальчишка. Добрый. А потом – как подменили. Лет в семнадцать. Отца не слушал, пил, гулял. Я смотрел и сердце разрывалось – вижу же, что катится парень под откос, а сделать ничего не могу. Не моё дело – дворецкий я, не отец.

– А что Сергей?

– А Сергей Андреевич мучился. Сильно. Он сына любил – а сын его в упор не видел. Сергей Андреевич мне говорил: «Палыч, я всё потерял – жена в монастыре, дочь за границей, сын в казино. Один ты остался». А я что – я слуга. Какое утешение от слуги.

– Большое утешение, – сказал Безухов. – Я бы тридцать лет назад за такого слугу полжизни отдал. Чтоб было с кем словом перемолвиться. А у меня – никого. Зелень одна.

Они помолчали.

– Я вот что думаю, Андрей Григорьевич, – сказал Никифор Палыч. – Странная штука вышла. Арсений Сергеевич память потерял – а стал лучше, чем был. Будто старого Арсения, дурного, выбило, а на его месте возродился новый. Хороший. Какого Сергей Андреевич всю жизнь ждал. Только Сергей Андреевич не дожил, чтоб увидеть.

– Обидно, – сказал Безухов.

– Обидно. – Никифор Палыч помолчал. – А может, и не обидно. Может, оттуда, сверху, Сергей Андреевич видит. И радуется. Что сын стал таким каким он его хотел видеть. Я в это верю. Иначе совсем тяжело.

– Я в Бога-то не очень, – сказал Безухов. – После того, как у меня семью сожгли, какой Бог. Был бы Бог – не дал бы этому случится. Но в то, что мёртвые видят, – в это верю. Жена моя – точно видит. Я её чувствую иногда. Особенно когда с саженцами вожусь. Будто стоит за плечом и смотрит. – Он помолчал. – Вчера, когда я чемодан открыл, – я её прямо услышал. Голос. «Иди, Андрей. Хватит прятаться». Тридцать лет молчала – а тут заговорила.

– О, как, значит, время пришло, – сказал Никифор Палыч.

– Значит, пришло.

Чайник звякнул – кто-то подливал чай.

– Никифор Палыч, – сказал Безухов. – А вот скажи. Тебе не страшно? В нашем возрасте ввязываться в это всё. Совет, Шуйские. Это ж опасно. Молодым опасно, а нам тем более. Сердце прихватит – и всё.

– Страшно, Андрей Григорьевич, – спокойно сказал Никифор Палыч. – Конечно страшно. Но знаете что? Мне больше страшно другое. Что я помру, ничего не сделав. Сорок один год прослужил – стол накрывал, бельё гладил, пыль вытирал. Полезное дело, не спорю. Но мелкое. А тут, впервые, большое дело. Я барину могу помочь не котлету подать, а род спасти. Это другое. За это и помереть не жалко. – Он помолчал. – Я ж не дурак, Андрей Григорьевич. Я понимаю – я старик, проку от меня в этом Совете немного. Гусь да блины. Но я хоть рядом, хоть причастен к этому. И это намного больше, чем я за сорок лет сделал.

– Гусь у тебя знатный, – сказал Безухов.

– Стараюсь, – сказал Никифор Палыч, и я услышал, что он улыбается.

Они снова замолчали. Потом Безухов сказал тихо:

– Хорошо тут у вас, Никифор Палыч. В этом доме. Тепло. Я отвык от такого. Тридцать лет один. А тут – люди. Молодые. Шумные. Девочка эта, Лиза, – боевая, на отца похожа. Парень рыжий – Паша – добрый, хоть и колючий. Огненный – Дмитрий – серьёзный, дед его был серьёзный, и этот в деда. И барин ваш. – Он помолчал. – Знаешь, я ехал сюда и думал – сделаю дело и вернусь в свою избу. К зелени. А теперь думаю – может, и не вернусь пока, останусь на время. Может, останусь. Если барин позволит. Тут живые люди. А там – мёртвая деревня и я в ней.

– Барин позволит, – сказал Никифор Палыч. – Комнат пять штук пустых, как Елизавета Сергеевна говорит. Оставайтесь, Андрей Григорьевич. Веселее будет. Вдвоём со стариковски сидеть – оно лучше, чем одному. Будем по вечерам чай пить да про молодёжь ворчать.

– Будем, – сказал Безухов. И впервые за всё время, что я его знал, в его голосе была не боль. А – что-то вроде надежды.

Я тихо отступил в коридор. Не стал заходить. Не моё было это, подслушивать слушать – но так уж получилось, и я не жалел. Потому что понял про обоих то, чего не понял бы за столом, за делом, за планом.

Двое стариков. Оба одинокие. Оба думающие о смерти. Оба ввязавшиеся в это не ради денег и не ради мести – а ради того, чтобы перед смертью сделать что-то большое.