Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Логично, – сказал Паша. – Это создаёт документальный след, который потом нельзя стереть. Они умные – они это просчитают, даже не зная, что страховка есть.

Четвёртое. Сама встреча – где? Денис Шуйский ещё не прислал адрес. Если он назначит свой офис – отказаться, предложить нейтральную территорию. Кафе. Ресторан. Открытое место с людьми.

– А если он настоит на своём?

Салтыков помолчал.

– Если он настоит на своём – это уже сигнал. Тогда идём по плану «б». Это значит – я и Паша ждём тебя в машине у входа. Мы будем не «с тобой», а – рядом. Если выходишь через полтора часа – встреча прошла успешно. Если долго не выходишь – мы заходим.

– И что вы там сделаете? Драться будете?

– Не драться, – сказал Салтыков. – Светиться. Просто зайдём и попросим тебя. Они не смогут нам отказать на глазах у своих сотрудников. Шуйские – публичная компания. Скандал в их офисе – последнее, что им нужно.

Я кивнул.

– Хороший план.

– План то хороший, – согласилась Лиза. – Но я всё равно нервничаю.

– Это нормально, Лиза, – сказал я. – Я тоже нервничаю.

– А я – нет, – неожиданно сказал Никифор Палыч.

Все повернулись.

Старик сидел прямо. Лицо у него было спокойное – то самое, привычное.

– Барин, простите старика. Я в этом доме сорок один год. С Сергея Андреевича. Я вашего отца пятнадцать лет провожал на такие встречи. И я знаю одну вещь. – Он помедлил. – Шуйские не убивают на встречах. Это не их манера. Шуйские убивают тихо, медленно, через бизнес, через стресс, через «препарат группы Б». Так, чтобы не было свидетелей и не было следов. На встречу с Денисом Игоревичем барин Арсений Сергеевич придёт и оттуда же уйдёт – живой и здоровый. Это я гарантирую. Сорок один год опыта.

Все молчали.

– Спасибо, Никифор Палыч, – сказала Лиза тихо.

– Не за что, Елизавета Сергеевна. Я просто стариковский опыт высказал. Молодёжь иногда забывает, что у стариков опыт тоже бывает полезный.

Он сказал это без обиды и без позëрства. Просто констатировал.

– Хорошо, – сказал Салтыков. – План принят. Что ещё?

– Что я скажу Денису Шуйскому, – сказал я. – Это надо проговорить.

– Нет, – сказал Салтыков. – Это как раз проговаривать не надо.

– Почему?

– Потому что, если ты пойдёшь с готовым сценарием, ты будешь играть. А Шуйский – он не дурак, он играющих видит сразу. Иди как есть. Слушай, что он скажет. Думай головой. Импровизируй. У тебя голова работает лучше, чем у любого из нас. Ты – аудитор. Аудитор не приходит с готовым ответом. Аудитор приходит с вопросами.

Я подумал. И кажется он был прав.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда – давайте есть. Никифор Палыч расстарался. Грех такой вкусной еде стынуть.

Мы перешли в столовую. Никифор Палыч за двадцать минут сделал чудо: три вида сыра с виноградом и грецкими орехами, тонко нарезанная пармская ветчина с дыней (Лиза эту дыню тоже купила, я не сразу понял, куда она её положила), крекеры с домашним паштетом, который у Никифора Палыча, оказывается, всегда стоял в холодильнике, и салат из руколы с грушей и кедровыми орешками – этого я от него вообще не ожидал.

– Никифор Палыч, – сказал Паша, попробовав салат, – а где вы научились так с руколой обращаться?

– В девяностых, Павел Николаевич. Сергей Андреевич держал ресторан. Один. На Пречистенке. Я там пять лет проработал – Сергею Андреевичу понадобился свой человек на кухне, чтобы за персоналом следить. Я заодно научился готовить. Шеф был француз, ругался на меня, что я медлителен, но потом привык.

– У отца был ресторан? – спросил я. – Я не знал.

– Был, барин. Закрылся в девяносто восьмом, после кризиса. Не выдержали. Сергей Андреевич тогда говорил: «Палыч, ресторанный бизнес – это болезнь. Я переболел». И больше не открывал.

Лиза смотрела на Никифора Палыча с открытым ртом.

– Никифор Палыч, я тридцать лет в этом доме – и я только сейчас узнала, что у папы был ресторан.

– Так Сергей Андреевич не любили вспоминать, Елизавета Сергеевна. Закрытие тяжело пережил. Я и не рассказывал.

– А что ещё мы про папу не знаем?

– Много чего, Елизавета Сергеевна. Но это другая беседа. Сейчас – кушайте.

Мы ели. И впервые за всё это время в доме – настоящее это время, не «как было при отце», а сейчас, – были полноценно живые. Четверо молодых и что немаловажно живых людей и один старик, который, оказывается, в прошлом директором французского ресторан, и который сидит с нами за столом, а не стоит у двери.

В какой-то момент Паша поднял бокал – мы пили вино, тоже из лизиной «Азбуки», что-то итальянское, я в винах не разбираюсь. И подняв бокал сказал:

– Я хочу выпить за Никифора Палыча.

Никифор Палыч на секунду опешил.

– Павел Николаевич…

– Помолчите, Никифор Палыч. Я к вам в этот дом приехал в первый раз в субботу. Я вас после комы знаю всего пять дней. И за эти пять дней я понял про вас одно. Вы – фундамент этого дома. Не «персонал». Не «дворецкий». Фундамент. Без вас дом бы рухнул. А с вами – стоит. Я думаю, я говорю за всех, когда я поднимаю этот бокал.

– За Никифора Палыча, – сказала Лиза.

– Поддерживаю тост, – сказал Салтыков.

– За Никифора Палыча, – сказал я.

Старик встал. Он не был готов к этому, я видел. Он стоял у стола, прямой, в своей жилетке без пуговицы, и не знал, что сказать. Это, наверное, был первый случай за сорок один год, когда за него подняли тост.

– Благодарю, господа, – сказал он наконец, очень тихо. – Я не привык. Простите старика.

– Никифор Палыч, – сказал я. – Сядьте. Выпейте с нами.

Он сел. Взял бокал. Поднёс к губам. Чуть пригубил – буквально каплю.

– Сергей Андреевич, – сказал он, глядя на бокал, – был хороший человек. Лучший, какого я знал. Но он не успел вырастить сына – не его вина, я его не виню. Сын вырос сам, как умел. И сын – простите, барин, – был дурак.

Я кивнул. Не обижаясь.

– Но теперь, – продолжал Никифор Палыч, – сын совсем не дурак. Сын стал другим. И вокруг него – люди. Хорошие люди. – Он посмотрел на Салтыкова. На Пашу. На Лизу. – Хорошие. Я редко так говорю. Поэтому – будем здоровы.

Мы выпили.

В одиннадцать вечера все разошлись.

Салтыков уходил последним. Уже в прихожей, надевая плащ, он повернулся ко мне.

– Арсений.

– Да, Дима.

– Я завтра в одиннадцать у тебя. Со всем оборудованием. Паша диктофон купит с утра. Лиза – будет на связи через приложение. Корнеевой я сам позвоню в десять, скажу, что нужно зафиксировать. У меня с ней общие знакомые, она меня выслушает.

– Хорошо.

– И ещё. – Он посмотрел на меня. – Завтра ты пойдёшь к человеку, который, возможно, отдал приказ убить твоего отца. Ты будешь сидеть напротив него и улыбаться, и пить кофе, и говорить «давайте обсудим». Я знаю, как это бывает. Дед мне рассказывал.

– И?

– И я тебе вот что скажу. Не пытайся ему мстить. Не сейчас. Месть хороша для финала. А сейчас – это аудит. Сиди и слушай. Считай. Запоминай. Не дай ему понять, что ты знаешь больше, чем он думает. Мстить будешь потом. На Совете. Публично. По правилам. Так им будет больно по-настоящему.

– Понял.

– Ты – Воронцов. Земля. Земля терпеливая. Огонь – это я. Если будет нужно сжечь – я сожгу. Твоё дело – ждать момента.

– Понял тебя, Дима. Спасибо.

Он кивнул. Открыл дверь. Уже за порогом обернулся.

– Никифор Палыч.

– Слушаю, Дмитрий Алексеевич.

– Спасибо за вечер. Я в гостях такого не ел давно.

– Заходите ещё, Дмитрий Алексеевич. Всегда рады.

Салтыков вышел. Дверь закрылась.

Я лёг спать в час ночи.

Лежал в кабинете отца, на том же узком диване, под тем же пледом. Свет погасил. Но не спал.

Я думал о завтрашнем дне.

Думал о Никифоре Палыче.

Он сегодня впервые за сорок один год сел за стол с гостями. Поднял бокал. Сказал, что Сергей Андреевич был лучшим человеком, которого он знал. И – что сын был дурак, а теперь не дурак.

Это была не хвалебная речь. Это был отчёт. Тридцать восемь папок отца на полке. Дневник в часовне. Реестр Салтыкова с подчёркнутыми именами. И отчёт Никифора Палыча – устный, тихий, перед всеми. Все эти записи были про одно и то же. Про то, что люди в этом доме знали друг друга. Знали – и записывали. Чтобы те, кто придёт после, могли прочитать.

И я пришёл после.

И я теперь знаю.

Что завтра в полдень я сяду напротив Дениса Шуйского. И буду слушать. И буду считать. И не дам ему понять, что я знаю.

Месть будет потом. На Совете. По правилам.

Я закрыл глаза.

За окном шёл снег. Уже настоящий, ноябрьский, густой. На липе во дворе нарастала шапка.

Я думал – и почему-то заснул быстро. Без снов.

В полдень – встреча.

А до полудня – есть утро. И в утре будет ещё одна вещь, которую я должен буду сделать перед тем, как сяду напротив Дениса Шуйского.

Семь лет – это семь лет. Хватит.

Глава 17. Пуговица

Проснулся я в семь.

Без будильника – будильник я не ставил, просто открыл глаза и понял, что больше не усну. В кабинете было ещё темно. Ноябрьское утро тянется долго, неохотно, как будто рассвет каждый раз сомневается, стоит ли вообще начинаться. За окном на липе лежал снег – за ночь нападало прилично, ветка прогнулась под белой шапкой.

Я полежал минут десять. Не мог собраться. В полдень мне предстояло сесть напротив человека, который, скорее всего, отдал приказ убить отца, пить с ним чай и говорить «давайте обсудим». Хороший повод не вставать вообще.

Я и не вставал.

Лежал и почему-то думал про Никифора Палыча. Про его жилетку. Про пуговицу, которую он семь лет носит в кармане и не пришивает.

Вчера за столом он впервые сел вместе с нами. И сказал, что отец был лучшим человеком, какого он знал. И что я раньше был дурак, а теперь не дурак.

Я подумал – мне через четыре часа выходить из дома. Старику восемьдесят. Жилетка его. Дом мой. Не сделаю сейчас – потом, может, и не сложится.

Я встал.

Умылся холодной водой. Спустился вниз.

* * *

На кухне Никифор Палыч уже стоял у плиты.

Он всегда вставал раньше меня – за три недели я ни разу не спустился так, чтобы его там не было. Когда он спал и спал ли вообще – оставалось загадкой.

– Доброе утро, барин. – Он не обернулся, помешивая что-то в кастрюле. – Овсянка на молоке с яблоком и мёдом. И кофе. Через десять минут.

– Никифор Палыч. У вас есть набор для шитья?

Он повернулся. Медленно.

– Барин?

– Иголка, нитки. Тёмно-зелёные, если есть. Под вашу жилетку.

Он стоял у плиты – невысокий, в фартуке поверх жилетки. Взгляд опустился вниз, на место, где не хватало пуговицы. Снова поднял.

– Есть, барин. В буфете, верхний ящик слева.

– Принесите, пожалуйста.

Он не двинулся.

– Барин.

– Никифор Палыч. Принесите.

Он постоял ещё секунду. Снял кастрюлю с огня – медленно, чтобы каша не подгорела, пока его нет. Вытер руки о фартук. Пошёл к буфету.

Достал коробку – старую, металлическую, из-под советских леденцов, с выцветшим рисунком на крышке: Дед Мороз со Снегурочкой. Поставил на стол. Открыл. Внутри – пуговицы разных размеров, мотки ниток, иглы в подушечке, тонкий напёрсток.

– Сядьте, – сказал я.

Он сел. На тот стул у окна, на котором сидел вчера. По-прежнему непривычно – нам обоим.

– Снимите жилетку.

– Барин, я сам всё пришью…

– Никифор Палыч.

Он замолчал. Расстегнул жилетку – пуговицы тёмно-зелёные, костяные, маленькие. Снял через голову, осторожно, как снимают что-то, что носят давно. Положил передо мной на стол.

– Пуговицу.

Он полез во внутренний карман брюк. Достал очень осторожно– оттуда, из-за пазухи, как достают что-то очень важное – маленькую тёмно-зелёную пуговицу. Точно такую же, как остальные. Положил рядом с жилеткой.

Семь лет в кармане. Носил каждый день и не пришивал.

Я взял её, покрутил в пальцах. Она была гладкая – отполированная за семь лет прикосновениями. Не «завалявшаяся в кармане», а – хранимая.

– Никифор Палыч.

– Слушаю.

– Я в жизни не пришивал пуговиц. Имейте в виду – результат может вас расстроить.

– Я научу, барин.

– Спасибо.

И он научил.

Он сидел рядом, в рубашке, без жилетки, и показывал. Как продеть нитку в иглу – с первого раза я не попал, со второго тоже, с третьего попал. Как сделать узелок на конце – этот узелок Никифор Палыч завязал сам, мои пальцы не справились. Как поставить пуговицу на место – он ткнул пальцем: «вот сюда, барин, видите метка осталась». Как прошить крест-накрест – «четыре прохода, барин, не больше; больше – это уже перебор». Как завязать узелок с обратной стороны и обрезать нитку.

Я работал минут двадцать. Никифор Палыч молчал. Один раз кашлянул – когда я чуть не прошил насквозь шёлковую подкладку.

– Аккуратнее, барин. Подкладка тонкая. Сергей Андреевич мне эту жилетку в две тысячи третьем заказывал, к юбилею.

– У отца хороший вкус был.

– Очень хороший, барин.

Я закончил. Завязал узелок, обрезал нитку маленькими ножницами из коробки. Поднял жилетку, посмотрел на свою работу.

Пуговица сидела чуть криво. Не сильно – едва заметно. Но я видел.

– Криво, – сказал я.

– Чуть-чуть, барин.

– Сильно?

– С двух шагов не видно.

– Можно перешить?

– Не надо. – Никифор Палыч взял жилетку, развернул, посмотрел на пуговицу так, как смотрят на что-то очень дорогое. – Ровно – это магазин. Кривовато – это от руки. Видна работа. Хорошо.

Он надел жилетку через голову. Застегнул – все шесть пуговиц, теперь все шесть. Поправил.

Постоял минуту. Молча.

Потом сел обратно на стул и закрыл лицо руками.

Не плакал. Просто сидел, закрыв лицо.

Я не знал, что делать, и ничего не делал. Стоял рядом и ждал.

Через минуту он опустил руки. Глаза сухие. Просто – другие. Как будто из них что-то ушло. Большое, тяжёлое – и наконец ушло.

– Благодарю, Арсений Сергеевич, – сказал он.

Это был первый раз, когда он назвал меня не «барин», а по имени-отчеству. Как взрослого. Как сына Сергея Андреевича.

– Не за что, Никифор Палыч.

– Есть за что. – Он помедлил. – Кашу подогреть, барин?

– Не надо. Поедим как есть.

Он достал две тарелки, разложил овсянку, налил кофе из турки. Сел напротив.

Овсянка была хорошая – не склизкая масса из школьной столовой, а настоящая, с кусочками печёного яблока и ложкой тёмного мёда. Я ел и думал, что ещё месяц назад человек, в чьём теле я теперь живу, по утрам наверняка не ел вообще – приходил под утро из «Альбатроса» и валился спать. А я сижу на кухне, ем овсянку, которую сварил восьмидесятилетний старик, и впереди у меня встреча, к которой невозможно подготовиться.

– Никифор Палыч.

– Да, Арсений Сергеевич.

– Сегодня в полдень я ухожу. Вы вчера слышали.

– Слышал.

– Если что-то пойдёт не так – у Лизы, Димы и Паши есть план.

– Знаю, что есть план. – Он отпил кофе. – Вы вернётесь, барин.

– Откуда такая уверенность?

– Сорок один год опыта. И Сергей Андреевич на такие встречи ходил много раз. И каждый раз возвращался. – Он посмотрел на меня. – Кушайте овсянку, Арсений Сергеевич. Остынет – будет невкусно.

* * *

В одиннадцать ноль три позвонил Салтыков.

– Мы уже подходим. Со мной Паша. Лиза будет минут через двадцать.

Через четыре минуты они зашли – Салтыков в коротком чёрном плаще, с термосом в руке, Паша с неизменным рюкзаком и в той же серой парке. От Салтыкова тянуло холодом улицы и чуть-чуть табаком – он, похоже, курил по дороге.

– Зачем термос? – спросил я.

– Чай. – Он поставил его на тумбочку в прихожей. – Будем в машине у ресторана сидеть – пригодится. Так то ноябрь на дворе.

Мы прошли в кабинет. Паша сразу сел за стол, расстегнул рюкзак, достал маленькую коробочку. Открыл – внутри лежал диктофон размером с пятирублёвую монету, тёмный, плоский, с зажимом на обороте.

– Купил утром в «Шпион-сервисе» на Бауманской, – сказал он. – Кэшем. Камер на входе нет, я специально уточнил у продавца. Запись – двенадцать часов непрерывно. Включается вот этой кнопкой, выключается ей же. Слышит на четыре метра в открытом помещении, на полтора – через карман или ткань.

– Куда крепить?

– Под лацкан пиджака, с изнанки. – Паша показал на свой воображаемый лацкан. – Или под ворот свитера, если в свитере пойдёшь. Пиджак ты на встрече не снимешь – это нормальная одежда, в нём и сидят. Зажим тонкий, через ткань не прощупывается. Снаружи не видно вообще ничего.

– А если будет жарко и попросят раздеться?

– Пиджак на деловой встрече не снимают, Паш. – Он осёкся, поправился: – То есть – Арсений. Привычка. В общем, пиджак остаётся на тебе по умолчанию. Никто его не тронет. Это не пальто, которое сдают в гардероб.

– А если они будут шептаться?

– Не будут, – сказал Паша уверенно. – Тебя позвали говорить. Шёпотом серьёзные предложения не делают. Они будут говорить нормальным голосом, в своей зоне комфорта. А лацкан – это полтора метра от их рта. Слышно будет отлично.

– Ладно. Тестируем.

Паша включил диктофон, кивнул мне.

– Скажи что-нибудь.

– Арсений Воронцов. Вторник, одиннадцатое ноября. Тест связи.

Паша остановил запись, поставил воспроизведение. Из крошечного динамика донёсся мой голос – чистый, без шумов.

– Работает, – сказал он. – Заряда полно.

– Спасибо.

– Не благодари. Просто возвращайся.

Лиза приехала в одиннадцать сорок. Влетела в прихожую, на ходу снимая куртку, раскрасневшаяся с мороза.

– Не опоздала?

– Нет.

– Дай галстук завяжу. Сам криво завяжешь, я тебя знаю.

Я не возражал. Она завязала – серый галстук, тот же, в котором я ходил к Голицыну. «На счастье», – сказала она и расправила узел. Пиджак я надел тёмно-синий, единственный приличный, который нашёлся в шкафу отца и сел почти впору. Паша закрепил диктофон под левым лацканом, с изнанки, придирчиво осмотрел снаружи – ничего не было видно. Лиза для верности тоже проверила, повернув меня к свету. Паша протестировал запись в последний раз – всё работало.

В одиннадцать сорок пять я был готов.

В прихожей все молчали. Лиза стояла у двери, скрестив руки на груди. Салтыков – у окна, смотрел во двор. Паша устроился в гостиной за моим ноутбуком, открыл приложение с геолокацией – синяя точка на карте, это был я. Никифор Палыч стоял в коридоре, в той самой жилетке, с пуговицей, пришитой криво.

– Я пошёл.

– Иди, – сказала Лиза.

Я вышел.

* * *

До «Турандот» было минут десять пешком. По Маросейке, через Покровские ворота, мимо памятника Грибоедову, который стоял засыпанный снегом и смотрел на бульвар со своим обычным выражением вечной грусти, на Тверской бульвар.

Я шёл не торопясь. Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на воротник. Тротуары были мокрые, но не скользкие – соль ещё работала, дворники постарались. Москва жила своей дневной жизнью: люди с пакетами, курьеры на электровелосипедах, кто-то выгуливал собаку в зимнем комбинезоне – собаку, не себя.

По дороге я повторял про себя то, что говорил вчера Салтыков. Не строить сценарий заранее. Слушать. Считать. Не показывать, что знаю больше, чем он думает. Аудитор приходит не с готовыми ответами – аудитор приходит с вопросами.

Я повторял это и понимал, что тревога никуда не делась. Не паника – нет, до паники было далеко. Просто тяжесть в груди. Как перед операцией под местным наркозом: ничего страшного, ты в сознании, тебе не больно, но всё равно неприятно лежать и ждать, пока начнут.

Я думал – пройдёт. Дойду до ресторана, и пройдёт.

Не прошло. Но к двери я подошёл ровно – без дрожи в руках, и этому был рад.

«Турандот» оказался именно таким, каким я его представлял по фотографиям и отзывам.

Швейцар в ливрее открыл мне массивную дверь. Внутри было то, что и должно быть в одном из самых дорогих ресторанов Москвы: позолота, лепнина, расписные потолки, тяжёлые портьеры, фарфоровые вазы в человеческий рост, хрустальные люстры. Помпезно до избыточности, не в моём вкусе, но впечатление производило – на то и расчёт. Туристов с телефонами не было: сюда не заходят просто посмотреть, сюда приходят те, кто может позволить себе здесь обедать.

Метрдотель – высокий, в безупречном смокинге, с прямой спиной – встретил меня сразу, едва я переступил порог.

– Господин Воронцов?

– Да.

– Прошу за мной. Кабинет «Восточный», второй этаж.

Он повёл меня – мимо главного зала, где под звон посуды обедали люди, по широкой лестнице с ковровой дорожкой, по коридору с дверями. На каждой – табличка: «Китайский», «Японский», «Индийский». У последней, с табличкой «Восточный», метрдотель остановился, чуть поклонился и открыл дверь.

– Прошу.

Кабинет был небольшой – человек на шесть-семь, не больше. Круглый стол посередине, стулья с резными спинками, ковёр с восточным узором, тяжёлая бронзовая люстра под потолком. Единственное окно выходило, судя по всему, во внутренний двор и было занавешено плотной шторой. Свет шёл от ламп под абажурами – мягкий, приглушённый, золотистый.

За столом сидел один человек.

Я узнал его сразу. Высокий, худощавый, в тёмно-сером костюме. Узкое лицо, острые скулы, тёмные волосы, подстриженные коротко и аккуратно. Перед ним на столе стоял фарфоровый чайник и две чашки. Больше ничего.

– Арсений Сергеевич. – Он не встал, только указал на стул напротив. – Прошу.

Денис Шуйский.

Метрдотель за моей спиной бесшумно закрыл дверь.

Я подошёл к столу и сел.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Это была не дуэль взглядов – никто не пытался передавить. Это было знакомство, аккуратное и обоюдное. Мы видели друг друга впервые и собирали первое впечатление.

По бумагам и по статьям я знал о нём немало: тридцать четыре года, окончил юрфак МГУ – тот же, что Лопухин и прежний Арсений, старший сын Игоря Витальевича, готовится принимать дело отца. Но бумаги – это одно, а человек – другое.

Глаза у него были серо-зелёные. Я бы не сказал «холодные» – скорее спокойные. Это разные вещи: холод – это отношение, поза, а спокойствие – это состояние, в котором человек живёт постоянно. Денис Шуйский был именно спокоен. Костюм тёмно-серый, дорогой, но без блеска. Часы на запястье – тонкие, на простом кожаном ремешке, без узнаваемого логотипа. Из чужой памяти я знал: такие часто стоят дороже «Ролекса», просто об этом знают лишь те, кому положено. Галстук узкий, тёмно-синий. И пустой стол – ни папок, ни телефона. Это тоже была демонстрация: мне нечего прятать, у меня всё в голове.

– Чай? – спросил он.

– Спасибо.

Он налил – чёрный, крепкий, без церемоний и расспросов про сорта. Поставил чашку передо мной, налил себе.

– Спасибо, что пришли, – сказал он. – Я понимаю, у вас были основания не приходить.

– Я подумал, что прийти выгоднее.

– Это правильно. – Он чуть улыбнулся, одними губами. – Вы умный человек, Арсений Сергеевич. Я это понял за последние недели.

– Я не делал ничего особенного.

– Вы вышли из комы и за три недели разобрали схему, на построение которой у моего отца ушло восемь лет. Поверьте, это особенное. Я лично – впечатлён.

– Спасибо.

– Это не комплимент, а оценка.

Он отпил чай, поставил чашку на блюдце аккуратно, без стука.

– Предлагаю обойтись без долгих преамбул, – сказал он. – Мы оба понимаем, зачем здесь. И у нас обоих не так много времени. Я делаю вам предложение. Вы слушаете. Согласны – жмём руки и расходимся. Нет – расходимся без рукопожатия. Идёт?

– Идёт.

– Хорошо. – Он сложил руки на столе. – Первое. «Шуйский Капитал» отзывает все претензии по договору от двенадцатого февраля. Долг – все шестьдесят семь миллионов с копейками – списывается полностью. Особняк в Колпачном остаётся вашим, без обременений, без залога. Документы об отмене залога подписываются в течение суток, у любого нотариуса, которого выберете. Не у Голицына – у любого другого.

Я слушал.

– Второе. Мы выплачиваем вам компенсацию. Формально – не как возмещение ущерба, а как добровольный жест доброй воли. Двадцать миллионов рублей. На любой счёт в любом банке. Налоги мы берём на себя.

Я слушал.

– Третье – лично для вас. Место в одной из наших структур. Финансовый аудит, должность старшего партнёра. Два миллиона в месяц чистыми, годовой бонус от двенадцати. Кабинет на Никитском бульваре, личный помощник, водитель, медицинская страховка для вас и семьи. Контракт на пять лет с возможностью продления.

Я слушал.

– И четвёртое, – он чуть подался вперёд, – самое, на мой взгляд, важное. Личная гарантия от моего отца, Игоря Витальевича. Письменная, заверенная нотариально. О том, что ни один член вашей семьи – ни Елизавета Сергеевна, ни Анна Дмитриевна, ни ваши будущие потомки в любом поколении – никогда не подвергнется давлению, преследованию или ущербу со стороны рода Шуйских. Никогда. На бумаге, с подписями. Формулировку выберете сами.

Он замолчал, отпил чай.

– В обмен мы просим одну вещь. Одну. Вы отказываетесь от идеи Совета родов. Не «не собираете» – именно отказываетесь, окончательно. Прекращаете контакты с Салтыковыми, Горчаковыми, Морозовыми, Безуховыми. Если есть ещё кто-то, кого я не назвал, – и от них тоже. Никаких претензий по нашим прошлым делам – тем двадцати двум, о которых вы осведомлены. Тверская земля остаётся в собственности Воронцовых, но передаётся «Шуйский Капитал» в долгосрочную аренду на сорок девять лет. Арендная плата – один рубль в год.

Он откинулся на спинку стула.

– Подведу итог. Вы получаете всё, что было у Воронцовых раньше, плюс двадцать миллионов, плюс карьеру лично для вас, плюс мир для семьи на поколения вперёд. Мы получаем Тверскую землю и гарантию, что Совет не будет собран. По моим оценкам, это очень хорошая сделка. Признаюсь честно – я редко предлагал кому-либо условия настолько выгодные.

Он посмотрел на меня. Спокойно. И стал ждать ответа.