Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5. Лопухин

Поехать в Тверскую завтра не получилось.

Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.

* * *

Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше – Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.

Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.

Лопухин, видимо, ехал проверить.

Голос у него был такой, какой я и ожидал, – лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.

– Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.

– Привет, Андрей.

– «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?

– Частично.

– Сенька, я приеду – расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть – преступление.

– Приезжай.

– Уже еду.

Он отключился.

Я положил телефон.

– Никифор Палыч.

– Слушаю, барин.

– Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.

– Понял, барин. Чай нести?

– Несите. И…

– Слушаю.

– Пирожки есть?

Старик чуть приподнял бровь.

– Будут, барин. Через двадцать минут будут.

– С мясом пожалуйста.

– Будут с мясом.

Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.

* * *

Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.

Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.

Я ходил по гостиной и репетировал лицо.

Это было идиотски, я знаю. Но в той – чужой – памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное – не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.

Я был медленным.

Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была – судя по звуку из окна – не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле – финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.

Никифор Палыч проводил его в гостиную.

* * *

Лопухин оказался высоким, худым, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как и Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые – очень белые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.

Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.

– Сенька!

Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.

– Брат, какой ты худой стал.

– Четыре месяца лёжки бесследно не проходят.

– Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.

Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитает – Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки же свежие и ещё горячие, я не понимаю, как Никифор Палыч успел.

Лопухин сел напротив меня. С удобством – широко по хозяйски, нога на ногу, локоть на спинке. Так обычно садятся в своих гостиных.

– Сенька, я в шоке, – начал он. – В полном шоке, брат. Я тебя видел в больнице, много раз приходил, лежишь, бледный, врачи говорили что мол «прогнозы неопределённые», я уж подумал – ну всё, плохо дело. А ты – раз – и очнулся. Ты пойми дружище, я просто счастлив. Я говорю Машке мол вчера Сенька очнулся, она такая – ой, Андрюш, ну слава Богу!

– Какой ещё Машке?

– Жене. Моей жене. Машка. Ты не помнишь?

– Нет.

– Ну ёлки палки. Мы с тобой у нас на свадьбе были, то есть ты у нас на свадьбе был – два года назад. Шафером.

– Не помню, хоть убей.

– Сенька, ну это просто пиздец! – Он развёл руками довольно таки искренне. – Извини. А я оказывается совсем не понимал масштаб трагедии. У тебя что вообще ничего в памяти не осталось?

– Так, кусками. Что-то помню, что-то нет.

– А я? Меня то хоть помнишь?

Я сделал паузу.

– Помню только фамилию, лица не помню, что-то про университет чуток помню.

Лопухин кивнул при этом был очень серьёзен, сочувственен. Сделал глоток чая и откусил пирожок.

– Ну жесть. Да и ладно. Значит будем заново знакомиться. Я Андрюха Лопухин, мы с тобой с первого курса юрфака МГУ, ты мой лучший друг, я твой лучший друг. У нас с тобой было почти все, ну понимаешь эти: запойные ночи, экзамены за час до сдачи, даже две истории с криминалом и одна совместная влюблённость – и она нас, кстати, чуть не поссорила, но мы выстояли. Ты потом ушёл из юрфака после третьего курса, а я вот доучился. Я сейчас работаю – у Шуйских в юротделе младшим так сказать "научным сотрудником". Платят сносно и для опыта норм.

Он сказал, что работает «у Шуйских» как то абсолютно ровно и можно сказать, что даже буднично. Как сказал бы «в «Газпроме»» или «в Сбере». Ни какого увиливания в его пояснениях я не увидел.

И это было грамотно сделано.

Я в ответ кивнул.

– И ты со мной значит общался перед тем как я попал в больницу попал?

– Конечно, брат. Каждую неделю минимум по два раза встречались. В «Альбатросе» в основном, ты там все ночи напролёт последний год проводил, прям как безумный, я тебя пытался оттуда вытащить, но ты не поддавался. – Он усмехнулся горько. – Сенька, я и не знаю, как тебе сказать… Ты в последний год сильно покатился по наклонной. Очень сильно, брат. Я за тебя переживал. Я тебе постоянно говорил, мол «Сенька, остановись», а ты в ответ – «Андрюх, ты ни чего не понимаешь, у меня всё под контролем, я обязательно отыграюсь». Ну какой контроль. Ты вот потом за руль сел пьяный и в дерево въехал.

– А ты в тот вечер был со мной?

Это был ключевой вопрос.

Я задал спокойно и медленно, как задал бы клиенту вопрос про спорную строку в отчёте, без подозрения, а просто уточнить.

Но Лопухин даже не дрогнул.

– Был. До часу примерно. Потом я уехал, там у Машки температура была, я тебе про это тогда говорил, ты сказал «ладно, езжай, я ещё посижу, потом такси закажу». А потом, такси ты так и не заказал. Меня до сих пор это гложет. Я думаю если остался бы я, может и не пустил бы тебя за руль. – Он покачал головой. – Я как узнал утром – у меня просто всё опустилось. Я к Машке, говорю ей, Маша, Сенька в коме, она такая – Андрюш, да к чёрту эту температуру, едем в больницу и мы поехали.

Он говорил как то очень гладко. Прям очень, очень гладко. История стыковалась чётко: час ночи, жена с температурой, поехал домой, утром позвонили. Лучший друг переживает, заезжает в больницу.

И всё было бы убедительно, если бы у меня в столе наверху не лежала папка «Шуйские. Переписка», в которой было письмо отца от 2015 года, где он писал, что Лопухин – внедрённый ресурс, и просил Арсения с ним разорвать общение.

И если бы у меня в голове не сидела фраза Никифора Палыча: «Сергей Андреевич примерно с пятнадцатого года категорически не пускал Андрея Андреевича в дом. По совокупности».

И всё же я улыбнулся.

– Андрюх, – сказал я. – Спасибо, что приехал.

– Сеня. – Он по свойски положил руку мне на плечо. – Слушай. Я знаю, что у тебя сейчас сложная ситуация. С домом, с долгом. Я в курсе и знай у меня доступ есть, я в юротделе сижу, я видел документы. И вот что я тебе скажу.

– Рассказывай

– Я могу тебе помочь.

Я молчал и внимательно слушал его.

– Я работаю у Шуйских и они нормальные люди, – продолжал он. – Я понимаю, в их сторону у тебя сейчас, наверное, неприязнь, потому что они твоим долгом манипулируют. Но я там работаю, я знаю их кухню изнутри. Это нормальные мужики. С ними можно договариваться. У меня хорошие отношения с Игорем Витальевичем с главой рода. Я могу тебе с ним встречу. Не с его адвокатом Кравцовым этим жлобом, а лично с Игорем Витальевичем. По-мирному поговорите с ним и я уверен, что обязательно найдёте решение.

– Какое ещё решение, Андрей?

– Ну, рассрочку, например. Снижение процентов и тому подобное. Они могут это сделать для своих, с кем хотят сохранить отношения. И я думаю, Игорь Витальевич может пойти тебе навстречу.

– Зачем это ему?

Лопухин чуть запнулся.

– В смысле зачем?

– Скажи мне, зачем Игорю Витальевичу идти мне навстречу. Я ему кто. Должник, без денег. Что я могу ему дать, чтобы он мне снизил проценты.

Лопухин выдержал паузу.

Очень короткую, буквально на секунды.

Но я её увидел.

И это была рабочая пауза. Не то что «опа, я об этом не подумал», а пауза «надо подумать, как правильно сказать».

– Сень. Не всё в этом мире делается через вин-вин, понимаешь? Бывает и такое, что человек видит что другой человек в беде, и просто помогает. Игорь Витальевич ведь мужик старой школы как говорится с понятиями. Он видит, что род Воронцовых на грани, наследник был в коме, особняк в залоге, и он может, как сильный, протянуть руку и вытащить тебя.

– И что он попросит взамен?

– Сенька, ну ты циник.

– Я аудитор, – сказал я.

И сразу понял, что ляпнул я это на автомате и могу об этом пожалеть.

Лопухин чуть наклонил голову, прищурился и спросил.

– Кто ты?

– Что?

– Ты сейчас сказал «я аудитор».

Я моргнул.

Я моргнул честно и как то естественно, как обычно моргает человек, который сам не понял, что сказал.

– Извини. – Я провёл рукой по лицу. – У меня в голову последние дни лезет всякое. Слова, фразы, какие-то воспоминания, которые непонятно мои или из фильма. Я не знаю, откуда «аудитор». Может, сериал когда то смотрел.

– А, – Лопухин кивнул. – Понятно. Это нормально, после комы у людей и не такое бывает. Мне Машка рассказывала – она с медициной связана – что вообще в первые недели у человека после долгой комы каша в голове. Это пройдёт. Ты лавное, не пугайся.

– Да я не пугаюсь.

– Ну и молодцом!

Он улыбнулся.

Я улыбнулся ему в ответ.

Лопухин услышал слово «аудитор» и он знает, что Арсений Воронцов никогда в жизни не имел отношения к аудиту. И существует вариант что он это запомнит и доложит Шуйским вечером.

И Шуйские задумаются.

И вот это было моей ошибкой.

Но ошибки бывают и полезные. Эта была почти полезная. Потому что теперь Шуйские будут не просто давить – они будут смотреть и изучать. А когда на тебя изучающе смотрят то тебе виднее, кто на тебя смотрит. Когда на тебя только давят то ты ничего не видишь, кроме давления.

– Андрюх.

– Да, Сень.

– Передай Игорю Витальевичу спасибо и что я подумаю о встрече. Дай мне неделю – я приду в себя ещё чуть, и тогда поговорим. Сейчас я просто не выдержу разговор такого уровня, так как у меня Голова сейчас совсем не варит.

– Конечно, конечно. – Лопухин встал. – Сень, я к тебе на той неделе ещё забегу, ок?

– Забегай.

– Не пропадай, брат.

– Не пропаду.

Мы обнялись. Он чуть похлопал меня по спине – тепло, дружески, профессионально.

– Никифор Павлович, спасибо за пирожки, – кинул он в коридор. – Жене расскажу, она обзавидуется.

Никифор Палыч у двери молча поклонился.

Лопухин вышел.

Я услышал, как он сел в машину, как машина завелась и как уехала.

Никифор Палыч закрыл дверь.

Я постоял в гостиной минуту. Потом сел обратно на диван.

– Никифор Палыч.

– Слушаю вас, барин.

– Он назвал вас Павловичем.

– Так точно.

– Вы же предпочитаете Палыч?

– Да.

– А он вас всегда так называл? Павловичем?

– Всегда, барин. с самого начал.

– И вы его не поправляли?

Старик чуть приподнял бровь.

– А зачем, барин?

Я посмотрел на него.

И понял, наверное, главное про Никифора Палыча.

Он не поправлял Лопухина много лет, потому что знал. С самого начала знал, что этому человеку не место в доме, и знал, что Сергей Андреевич это знал, и знал, что Сергей Андреевич ничего не сможет сделать, пока Арсений сам не выберет, кого слушать.

Никифор Палыч всего лишь просто ждал.

Семь лет.

– Никифор Палыч.

– Слушаю, барин.

– Поедем в Тверскую завтра в шесть утра.

– Я уже всё собрал, барин.

– Когда успели?

– Пока вы с Андреем Андреевичем разговаривали.

Он немного поклонился и ушёл на кухню.

Я же остался в гостиной.

За окном дождь шёл уже немного тише и старая липа постукивала об стекло.

Я сидел и думал…

О том, что я сделал ошибку, что ляпнул про «аудитора». Шуйские теперь будут смотреть на меня пристальнее, и это очень плохо.

И что Лопухин, выходя, сказал «не пропадай, брат». И сказал это так тепло и искренне, что я почти ему поверил, но не надолго. И в это время я почувствовал, как легко было быть Арсением Воронцовым до меня. Как легко было верить лучшему другу. Как легко было беспробудно пить, проигрывать состояние, подписывать не глядя документацию.

Я понимал теперь, как это произошло.

И я уже не презирал прошлого Арсения, а жалел его.

Жалость это плохое чувство для аудитора, но хорошее для человека.

* * *

Вечером Лиза приехала с тяжёлым пакетом продуктов и плохой новостью.

– Сеня. Кравцов прислал мне на почту «новое предложение».

– Уже?

– Представляешь, почти сразу же после визита Лопухина.

– И что там?

Лиза села на диван, открыла телефон, протянула мне.

Я прочёл.

Предложение Игоря Витальевича было таким: «…«Шуйский Капитал» готов простить весь долг – 67 миллионов 612 тысяч – в обмен на передачу в долгосрочную аренду (49 лет) земельного участка Воронцовых в Тверской области, площадью 312 гектаров, без права досрочного расторжения, с символической арендной платой 1 рубль в год.»

Я перечитал письмо несколько раз

Поднял глаза на Лизу.

– Они показывают нам свои карты, – сказал я.

– Это как?

– Им не нужен особняк, им нужна наша земля в тверской области. И они так быстро прислали это предложение, потому что они уверены, что я ничего не пойму. Они меня уже списали со счетов.

Лиза смотрела на меня. Долго и вдумчиво.

– Сеня, – сказала она тихо. – Ты точно у меня тот же Сеня?

Я вернул ей телефон.

– Завтра я еду в Тверскую с Никифором Палычем. Хочешь – поехали втроём.

Она немного помолчала, потом твёрдо ответила.

– Поехали.

– В шесть утра будь готова.

– Хорошо, я буду вас ждать.

Я кивнул.

И впервые за два дня мне стало вдруг почти спокойно. И не потому что наше положение улучшилось.

Потому что теперь нас стало трое.

Глава 6. Часовня на холме

В шесть утра было ещё темно.

Темно по-октябрьски, плотно, с фонарём во дворе, светящим в одну сторону, и с плотным инеем на лобовом стекле машины. Я вышел из подъезда, и холод подобрался к лицу с двух сторон сразу, со стороны проезда и снизу, от земли.

«Тойота» стояла во дворе, припорошенная листьями.

Никифор Палыч уже сидел на пассажирском.

– Доброе утро, барин.

– Никифор Палыч, вы давно тут?

– С половины шестого, барин.

– Зачем так рано?

– Чтобы машину прогреть. У неё стартер в холода капризничает, чтобы не было сюрпризов.

Я открыл водительскую дверь. Сел. На сиденье лежал термос, заранее обёрнутый в полотенце. У человека, который двенадцать лет ждал, обнаружились запасы предусмотрительности, накопленные за эти годы.

Лиза появилась минут через десять, она была в чёрной куртке, в чёрных джинсах и с маленьким рюкзаком. Села как и положено молодой женщине назад.

– Ну что, едем?

– С Богом.

Я завёл двигатель.

Двигатель завёлся не сразу так как стартер действительно покрутил три или четыре раза вхолостую, прежде чем подхватить. Машина была не моя, то есть юридически моя, но я её не помнил, не помнил, как переключать передачу, не помнил, как пользоваться её круиз-контролем. Через тридцать секунд за рулём руки сами всё нашли.

Тело помнило машину. Голова нет.

Странное это чувство – садиться в собственную машину, которую ты не помнишь, и ехать в собственное родовое поместье, которое ты тоже не помнишь, с дворецким, которого ты увидел три дня назад, и с сестрой, которая тебя постоянно проверяет.

Я выехал со двора.

Москва в шесть утра – тихая, но не пустая – Москва никогда не бывает пустая, а именно тихая. Светофоры работают, но машин мало. Гости из ближнего зарубежья метут улицы, троллейбусы идут полупустые, у метро стоят первые курьеры с термоконтейнерами. Жизнь идёт, но не та, дневная, шумная, а ранняя, рабочая.

Я особо люблю этот город таким.

Точнее – чужая память любит этот город таким. Старый я – Арсений же бывший – этого города в шесть утра, скорее всего, не видел никогда. Шесть утра – это для бывшего Арсения время, когда возвращаешься хмельной из «Альбатроса», а не время, когда выезжаешь в Тверскую область.

Я свернул на третье транспортное кольцо.

* * *

Первые сорок минут мы молчали.

Просто молчали. Все трое. Никифор Палыч смотрел в окно. Лиза смотрела в телефон. Я смотрел на дорогу.

В машине играла старая ещё кассетная автомагнитола (господи, в этой машине ещё была кассетная магнитола, в 2026 году), и из него тихо, через помехи, пел кто-то семидесятых, чьего имени я не знал, но мотив был знакомый. Дорога. Дождь. Город уже позади.

Очень в тему.

На Ленинградке начало светать.

– Никифор Палыч, – сказал я. – Расскажите про папу.

Старик повернулся ко мне.

– О чём, барин, хочет узнать?

– Что хотите. Просто – про папу. Каким он был.

Никифор Палыч помолчал.

– Сергей Андреевич, – начал он медленно, – был человек… сухой. На первый взгляд. Если зайти к нему в кабинет – мог и не поздороваться. И это было не от грубости, а потому как он считал, что если уже сегодня здоровался – повторно не нужно. Это не из-за неуважения. Это из-за бережливости. Он берёг всё – слова, время, эмоции. Считал, что если расходовать их без счёта, кончится.

– И что, кончилось?

– Кончилось, барин. – Никифор Палыч смотрел в окно. – Только не у него, а у мира вокруг него. Сергей Андреевич боролся долго. Так скажу, до последнего держался. Но к концу жизни у него не осталось никого, кроме матушки вашей, вас, Елизаветы Сергеевны и меня, но я не считаюсь.

– Зачем вы так – вы очень даже считаетесь.

Старик ничего не ответил.

Лиза сзади оторвалась от телефона.

– Папа был злой, – сказала она. – Извините меня, Никифор Палыч, но это правда. Он был очень злой человек. Не на нас, а на жизнь и на Шуйских в первую очередь. Я его не помню добрым отцом после того, как возня с тверской землёй началась и началось это давно. Мне было тогда, скорее всего, одиннадцать. Я помню, что до этих событий он был обычный папа. После, он стал какой-то злой. Нет он не кричал на меня, не бил, ничего такого. Просто внутри него всё сковало льдом. Я к нему подходила и чувствовала, что он не со мной сейчас находится, а как будто в другом месте.

Никифор Палыч кивнул.

– Да, это правда. Сергей Андреевич с того года жил в обороне. И в обороне он был не дома, а на войне.

– А Воронцово? – спросил я. – Когда он туда ездил – он там каким был?

Старик секунд десять молчал.

– А вот в Воронцово, – сказал он наконец, – Сергей Андреевич был другим.

Я кивнул и задумался.

И мы снова замолчали.

* * *

Дорога до Твери – два с половиной часа по трассе.

Дорога после Твери – ещё два часа, но уже другие. Сначала съезд с М-10 на областную, потом с областной на районную, потом с районной на «направление». Сначала асфальт, потом плохой асфальт, потом гравийка, потом просто грунтовка с лужами размером с камаз.

«Тойота» шла плохо. Подвеска была не для этого. Я переключил автомат на вторую, объезжал ямы, и понимал, что в обратную сторону, если пойдёт настоящий дождь, мы можем и не выехать.

– Никифор Палыч, а тут есть какая-то альтернативная дорога?

– Есть, барин. Через Кашин. Длиннее на сорок километров, но асфальт.

– Назад поедем через Кашин.

– Я вас понял.

Лиза смотрела в окно.

– Я тут никогда не была, – сказала она вдруг.

– Никогда не была? – удивился я.

– Никогда. Меня папа сюда не возил. И мне кажется, что вообще никого не возил. Это было только его место. Раз в три месяца он сюда уезжал на трое суток, возвращался и мы знали, что это «папина поездка» и не приставали, не расспрашивали. Маму злило, она думала, что у него тут женщина. А я просто привыкла, что папа иногда исчезает.

– А была у него женщина?

Никифор Палыч и Лиза одновременно повернулись ко мне.

– Сеня, – сказала Лиза. – Ты что.

– Ладно, – сказал я. – Идиотский вопрос.

– Точно идиотский, – подтвердила Лиза.

* * *

Воронцово появилось внезапно.

Сначала была просто лесная дорога, еловый лес по обе стороны, плотный, тёмный, с подлеском из ольхи и берёзы. Дорога петляла, потом пошла на подъём, потом по полю с редкими березами у края дороги.

И оно открылось.

С холма, а мы стояли на холме, я даже не сразу понял, что мы поднялись, потому что подъём был долгий и пологий – открывался вид на низину. В низине лежало озеро – небольшое, продолговатое, свинцово-серое. По берегу – деревня. Восемь дворов с одной стороны, семь с другой. Между ними – серая полоса грунтовой дороги. Над крайним домом поднимался дым – кто-то топил печь.

Дальше за озером шёл лес, и лес шёл до горизонта, без перерыва. Только лес.

А ещё дальше за лесом – небо. Серое, низкое, с одной светлой полосой у горизонта.

Я остановил машину на обочине.

И долго смотрел.

В груди у меня что-то сжалось. Я не узнал это место. Я не узнавал ничего. Я тут никогда не был – ни в этой жизни, ни в той, ни в какой. Но что-то сжалось. Как будто внутри у меня жил кто-то, кто скучал по этому месту, и теперь, оказавшись здесь, наконец то выдохнул.

– Воронцово, – сказал Никифор Палыч. – Большое. Малое в семи километрах, на той стороне озера.

– А часовня?

– На холме. Вон, видите – там, выше деревни, отдельно. С крестом.

Я увидел её.

Часовня стояла на отдельном холме, в стороне от деревни. Не на главном холме, на котором стояли мы, а на соседнем, через распадок. Маленькая. Деревянная. На ней крест – простой, без украшений, чёрный на сером небе.

Расстояние до неё километра полтора по прямой. По дороге все три.

– Поедем туда?

– Сначала в деревню, барин. Если позволите. Староста наш – Прохор Гаврилыч – должен знать, что мы тут. Иначе мы тут как чужие, а в Воронцово чужих остерегаются.

– Поехали к старосте.

* * *

Прохор Гаврилыч жил в третьем доме с края.

Это был мужик лет шестидесяти с седой бородой, довольно таки плотный и с руками, которые выглядели как руки человека, выполнившего за жизнь много работы – большой, тяжёлой и далеко не офисной. Он вышел на крыльцо в шерстяной клетчатой рубахе, без шапки, посмотрел на нашу «Тойоту» с тем выражением, с каким смотрят на гостей, которых не приглашали.

Потом увидел Никифора Палыча.

И лицо у Прохора Гаврилыча – поменялось.

Так лица меняются у людей, которые ждали долго и наконец то дождались.

– О, Палыч, – сказал он. – С возвращением, дорогой.

– Здравствуй, Прохор.

– Это – кто? – Староста кивнул на меня.

– Арсений Сергеевич. Сын Сергея Андреевича.

Прохор Гаврилыч долго смотрел на меня.

Я стоял.

– Похож, – сказал он наконец. – На отца – высоким лбом. На деда – глазами. Воронцов вылитый.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, барин.

Он сказал «барин» без иронии и я уже начал к этому привыкать. Видимо, в этом мире, в этом конкретном уголке мира, обращение «барин» было не данью прошлому, а рабочим словом.

– Это моя сестра, – представил я Лизу. – Елизавета Сергеевна.

Прохор Гаврилыч ей коротко поклонился. Без всяких сюсюканий, таких как «ах, какая взрослая стала», без всех этих городских ритуалов.

– В дом зайдёте?

– Зайдём, – сказал Никифор Палыч.

* * *

В доме у Прохора Гаврилыча было просторно и как то по особому хорошо.

Я не сразу понял, в чём дело. Вроде изба как изба – большая, пятистенка, бревенчатая, с печью посередине. Деревянный пол, домотканые дорожки, на стенах старые фотографии в рамках, на полке в углу иконы и одна пожелтевшая фотография мужчины в военной форме (видимо, отца Прохора). Был чисто, тепло, пахло хлебом и берёзовым дымком.

Но в доме было очень хорошо, и не просто уютно, а как будто воздух в этом доме был мягче что ли. Как будто в нём что-то нежно щептало: тут можешь расслабиться.

Я сел за стол.

Хозяйка – невысокая женщина лет пятидесяти, с гладкими волосами на пробор, – поставила перед нами чай, нарезала хлеб, достала из печи горшок. В горшке оказались ароматные щи. Настоящие, наваристые, рыжие, с капустой, картошкой и куском мяса.

– Кушайте, барин, – сказала хозяйка. – Дорога долгая была.

И ушла на кухню.

Прохор Гаврилыч сел напротив меня.

– Барин как покушайте, у меня к тебе разговор.

– Слушаю, говорите сейчас пожалуйста.

– У нас тут три недели назад приезжали люди. На внедорожнике – чёрном большом американце, с московскими номерами. Двое. Один молодой – лет около тридцати. Второй постарше – лет пятидесяти. Зашли ко мне, спросили – кто хозяин земли. Я сказал – Арсений Сергеевич Воронцов, живёт в Москве. Они спросили – есть ли у меня ваши контакты и что им нужно с вами связаться. Я сказал – нет, со мной мол он связывается сам, я ничего не знаю.

– Соврали?

– Соврал, – кивнул староста. – Я с тобой не связывался, барин, это правда. Но контакты у меня есть. Сергей Андреевич ещё оставлял на всякий случай.

Он достал из ящика тумбочки старую записную книжку с уже пожелтевшими страницами. Открыл, показал мне страницу где твёрдым отцовским почерком был записан мой номер. То есть номер прошлого Арсения. С пометкой «Номер Арсения, на экстренный случай».

Я кивнул.

– Они представились?

– Один из них это Андрей Лопухин, юрист «Шуйский Капитал». Второй же Шуйский младший, Денис Игоревич. Сын главы рода.

В моей голове что-то щёлкнуло.

Сын главы рода приехал лично, в нашу глушь, посмотреть участок. Это был серьёзный заход.

– Чего они хотели?

– Хотели обойти участок. Я их провёл, показал границы. Они походили по лесу, долго ходили. Записывали что-то в телефоны. К часовне не подходили – я их к часовне не повёл, сказал что там тропа размыта и опасно. Они не настаивали. Уехали уже ближе к вечеру.

– Что они смотрели в лесу?

– Не знаю. Но смотрели явно не лес.

– А что?

Прохор Гаврилыч помолчал.

– Барин. Ты в Воронцове первый раз?

– Первый, ну точнее я не помню был лия здесь.

– Понятно.

Староста медленно встал. Подошёл к печи. Налил из чайника кипятка себе в стакан и сел обратно.

– Барин, – сказал он. – Я тебе скажу так. Земля у нас тут – особая. Сергей Андреевич приезжал сюда не отдыхать. Он приезжал смотреть. На лес, на озеро, на часовню и я с ним ходил иногда, и я замечал что он на это смотрит как на что-то, что отвечает ему. Шуйские, как я понимаю, тоже знают, что земля отвечает. И хотят, чтоб она отвечала им.

– А не вам.

– А нам она и не отвечает, барин. Мы люди при земле, но мы – не земля. Земля отвечает только Воронцовым. И если Воронцовых не станет то она замолчит. Тогда её можно будет брать голыми руками. Тогда она будет просто лес и просто озеро. И продать её можно будет тогда за нормальные деньги, как продают любой лес и любое озеро.

Я молчал.

– Поэтому Шуйские не торопятся вас убить, – сказал Прохор Гаврилыч очень спокойно. – Они хотят, чтобы Воронцовы сами отказались от земли. Чтобы вы – глава рода, ты, барин, – подписали отказ. Тогда земля замолчит, и они её заберут себе. А если они тебя просто убьют тебя, то земля не замолчит. Она перейдёт к Елизавете Сергеевне. Потом к её будущим детям. Земля живёт по крови, а кровь не кончается убийством одного.

– А отказом?

– А отказом кончается, – сказал староста.

В доме повисла тишина.

Лиза смотрела на меня, Никифор Палыч смотрел в пол.

В том самом предложении Шуйских, со вчерашнего вечера, – было всего одно ёмкое слово: аренда. На сорок девять лет, без права досрочного расторжения, за один рубль в год.

Это и был отказ.

Не прямой, не оформленный как «я отказываюсь от земли». Юридически это аренда, но фактически это отказ. Воронцов, который сдаёт свою землю в долгосрочную аренду за рубль другому роду, это глава Рода, который добровольно отдал землю. По всем неписаным правилам этого мира, после такого договора земля перестаёт ему отвечать.

Шуйские всё рассчитали.

Я молча допил чай.

– Прохор Гаврилыч, – сказал я. – Спасибо Вам.

– Ты пока не благодари, барин.

– Я не за слова. Я за то, что вы тут живёте и храните.

Староста кивнул.

– Барин, ещё одно скажу тебе. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты сейчас на часовню пойдёшь, я так понимаю. Сергей Андреевич, в часовню часто ходил. Возвращался он от туда разный, иногда как новый рубль, а иногда сильно уставший. Один раз испуганный от туда вернулся. Так что и тебя барин там может что то напугать. Только обещай что скажешь мне правду, что ты там увидел.

– Скажу обязательно.

Я встал.

– Палыч, – сказал Прохор Гаврилыч. – Ты с барином пойдёшь?

– Пойду.

– Это хорошо. – Староста кивнул. – Один барин туда первый раз пусть не идёт.

* * *

На часовню мы шли пешком.

Машину оставили у Прохора Гаврилыча, так как староста сказал, что по дороге на холм машина не пройдёт, особенно после недавнего дождя, и он был прав. Дорога поднималась круто, проходила через лес, петляла между большими еловыми корнями. Я первые двести метров еле дышал, всё таки четыре месяца лёжки в коме сказывались и не прошли бесследно, но через триста метров открылось второе дыхание и путь уже давался легче.

Лиза шагала последней, Никифор Палыч шёл за мной. Мы шли молча, только громко дышали.

Лес был старый. Я не разбираюсь в лесах, но даже мне было видно что этот лес был очень старый. Деревья толстые, между ними мало подлеска, мхи на стволах – длинными бородами, как в северных сказках. Воздух плотный, влажный, пахнет хвоей, дождём и грибами.

Никаких звуков, кроме собственных шагов и редкого вскрика неизвестной мне птицы, где-то наверху.

Через некоторое время мы сошли с дороги на тропу, тропа вывела нас на поляну.

На поляне стояла часовня.

* * *

Я ожидал большего и меньшего одновременно.

Большего – потому что в письме отца было обещание, и я бессознательно ждал чего-то монументального. Старая каменная крепость. Древний капище. Что-нибудь, что вызывает дрожь.

Меньшего – потому что часовня оказалась совсем небольшой. Метра три на три, не больше. Бревенчатая, потемневшая от времени и непогоды. Крыша обыкновенная двускатная, покрытая старой щепой, кое-где уже замшелой. Крест на ней был простой, четырёхконечный, без распятия. Окошко всего одно, маленькое, забранное мутным стеклом. Дверь довольно таки низкая, на массивных петлях.