Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Артём Расчётов, Максим Искатель
Род в минусе: Аудит фамильного позора

Пролог. Я и моя кома

В свой последний рабочий день я закрыл квартал за семь минут до дедлайна и за секунд тридцать до того, как меня сбил курьер на электросамокате.

Что интересно – отчёт ушёл клиенту вовремя.

Я лежал на асфальте проспекта Сахарова, смотрел в небо цвета мокрого асфальта и думал не о жене (её не было), не о детях (их тоже не было) и не о маме (она бы расстроилась, но потом успокоилась – мама у меня практичная).

Я думал о том, что в графе «прочие расходы» по проекту «Союзагро» я ошибся. На двадцать три тысячи рублей.

Двадцать три тысячи. На фоне баланса в восемьсот миллионов это была пыль. Но я-то знал. И умирать с этим знанием было чертовски обидно.

Где-то рядом причитал курьер. Я различал слова «сука», «штраф» и «не виноват». Кажется, именно в такой последовательности и с разной интонацией.

– Документы есть? – спросил подбежавший прохожий.

Я попытался сказать «в портфеле», но изо рта пошла кровь, и получилось булькающее что то вроде «вотфле».

Темнело очень быстро.

Я успел подумать, что бухгалтер из меня в следующей жизни выйдет лучше. Главное – не попасть туда, где нет двойной записи. Потому что мир, где нет двойной записи – это и есть ад.

* * *

Ада не было. Был писк.

Ровный, монотонный, на одной ноте – ровно такой, какой издаёт кардиомонитор в кино, когда герой вроде ещё жив, но сценарист уже подумывает, не пора ли его прикончить.

Я с трудом разлепил глаза.

Белый потолок. Грязно-белый, если честно: с подтёками и выразительной трещиной в форме вопросительного знака. Тело ныло, шея затекла. Я пялился на этот вопросительный знак очень долго, прежде чем до меня дошло, что я вообще-то могу повернуть голову и осмотреться.

Так, похоже на больничную палату. Двухместную. Соседняя койка слева от меня пустовала. В бледную кожу на сгибе моей правой руки был воткнут катетер, а на левом запястье болтался пластиковый браслет с надписью: «Воронцов А.С., 2003 г.р., 92 кг».

Девяносто два килограмма?

Я отродясь столько не весил. Мой исторический максимум – восемьдесят два, и то восемь из них приходились на тоску.

Я приподнял одеяло и заглянул под него. Обнаружилось чужое тело. Длинное, тяжёлое и, судя по наличию нужных причиндалов, мужское. Уф-ф… Ну, хоть без радикальных сюрпризов, а то любят в фильмах героев в женщин переселять. Хоть в этом повезло. Я попробовал пошевелить пальцами правой ноги. Получилось, но как-то вяло – будто нейроимпульсы добирались до них через Тмутаракань.

– О, – раздался голос от двери. – Неужто очнулись?

В палату вошла медсестра. Это была умудрённая опытом женщина лет сорока с тем самым скучающим лицом профессионала, который видел слишком много чудес, чтобы удивляться ещё одному.

– Воронцов… Арсений, вы меня слышите? Кивните, если да.

Я кивнул.

– Можете назвать своё имя?

Я отлично помнил, что меня сбил самокатчик на Сахарова. Помнил злополучный отчёт «Союзагро». Помнил даже, как мама готовит сырники – вечно кладёт этот проклятый изюм, хотя я сотню раз просил так не делать. А вот новое имя… хоть убейте.

Своё старое имя, из той жизни, я знал прекрасно. Только вот «той жизни» здесь, очевидно, больше не было. Зато был браслет «Воронцов А.С.», чужая туша весом под сотню и философская трещина на потолке.

– Воды… – прохрипел я чужим, пугающе басовитым голосом.

Медсестра открутила крышку на ПЭТ-бутылке с тумбочки и подала мне. Я жадно сделал два больших глотка.

– Не торопитесь, – осадила она, косясь на монитор, и нажала кнопку вызова на стене. – После того, что вы пережили, это нормально. Сейчас врач подойдёт, я вызвала.

– Сколько… – сглотнув боль в горле, выдавил я. – Сколько я тут?

– Да уж примерно месяца четыре, – она заботливо поправила одеяло. – Можно сказать, рекорд отделения. На вас тут все ставки делали.

– Какие ставки?

– Что не очнётесь.

Она произнесла это буднично, как прогноз погоды. Похоже, тотализатор на коматозников в этой богадельне был в порядке вещей.

– А я, назло всем игрокам, очнулся.

– Ага, – медсестра слабо улыбнулась. – Ну и хорошо. Только вот адвокат ваш расстроится.

– Чей?

– Ну, может, и не ваш. Какой-то тип. Приходил сюда, сидел у койки и зачем-то вслух зачитывал вам бумаги. Странный мужик… будто ждал, что вы в коме ему подпись поставите. – Она пожала плечами. – Ходит как по часам, каждую неделю по средам. А сегодня как раз среда. Появится ровно в четыре.

Я попытался сглотнуть. В этот раз получилось не сразу.

– А сейчас который час?

– Половина третьего.

Полтора часа до визита адвоката, который читает договоры человеку в коме.

Что ж, просто превосходное начало новой жизни.

Глава 1. Адвокат и сорок пять миллионов

Врач пришёл, посветил в глаза фонариком, постучал молоточком по коленке, задал с десяток вопросов и понял, что с памятью у меня совсем плоховато.

– Ретроградная амнезия, – сказал он бодро, как обычно сообщают хорошие новости. – Частичная. Очень частичная. Это, знаете ли, везение.

– В чём везение?

– В том, что не полная. – Он что-то черкнул в карте. – Через месяц-два восстановится. Может, через три. Главное – не паникуйте и не пытайтесь вспоминать через силу.

– А если адвокат будет задавать вопросы?

Врач поднял голову.

– Какой адвокат?

– Да который через час придёт.

– А, этот завсегдатай.

Он закрыл медицинскую карту. Посмотрел на меня внимательно, после чего глянул в окно и снова на меня.

– Послушайте меня, Арсений Сергеевич. Я вам как врач скажу. Вы вправе отказаться от любых встреч до завершения обследования. У вас сейчас, по сути, медицинская причина не подписывать ничего и ни с кем не говорить. Считайте это моим бесплатным советом.

– Спасибо, доктор.

– Не за что. – Он встал. – После обхода, я к вам ещё зайду.

Он вышел.

А я лежал и думал.

Точнее я пытался думать о новом, потому что старое в голове не всплывало. От «Арсения Сергеевича Воронцова, 2003 года рождения» в памяти было пусто, как в офисе в субботу. Зато на полочках в голове, где у нормальных людей хранятся школьные воспоминания, у меня стояли как будто чужие – про карьеру в финансовом аудите, про двенадцать лет в «большой четвёрке», про начальницу Ирину Петровну, которая на корпоративах пила виски залпом, а порядком накидавшись плакалась мне в плечо про пьющего мужа и про то как она потратила на него лучшие годы жизни.

Чьи это воспоминания, я не понимал. Но они были живые, цветные и подробные, а мои собственные, видимо, отшибло целиком. Но как доктор сказал это не на всегда, так что буду надеется, что память вернётся.

Поэтому я решил так: пока память не вернулась, считаю воспоминания своими. Других нети выбирать пока особо не из чего.

* * *

Адвокат пришёл ровно в четыре часа – особо пунктуальный человек, как и рассказывала медсестра.

Это был мужчина лет пятидесяти, в костюме, который выглядел как костюм адвоката из сериала про адвокатов: серый, безупречный, без единой мятки, как будто его гладили на самом владельце. Папка под мышкой. Часы – не «Ролекс», но из тех, которые «не Ролекс, потому что Ролекс – это для мажоров».

– Арсений Сергеевич, здравствуйте. – Он сел на стул возле койки, положил папку на колени. – Меня зовут Денис Игоревич Кравцов, и я представляю интересы семьи Шуйских.

Шуйских.

В голове щёлкнуло и это было не воспоминание, а скорее реакция. Как когда слышишь название лекарства, на которое у тебя аллергия: не помнишь почему, но знаешь, что от этого лекарства тебе будет плохо.

– Слушаю вас внимательно, – сказал я.

– Я приходил к вам несколько раз во время вашего состояния. Зачитывал условия договора, который вы подписали в феврале. Юридически это, конечно, не означает вашего согласия, но… – он улыбнулся одними губами, – …добросовестность с нашей стороны была проявлена.

– Какого ещё договора?

Адвокат на секунду запнулся. Очень коротко. Так, что я бы не заметил, если бы не двенадцать лет переговоров в прошлой (или какой там) жизни.

– Вы разве не помните?

– У меня, знаете ли, ретроградная амнезия. Врач только что подтвердил. И я даже себя не помню.

– Понятно, очень жаль.

Он открыл папку. Достал документ – три листа, скреплённых синей лентой, как делают, когда хотят, чтобы документ выглядел солиднее, чем он есть на самом деле.

– Это договор займа от двенадцатого февраля этого года. Между вами – Воронцовым Арсением Сергеевичем, и компанией «Шуйский Капитал». Сумма довольно таки крупная, сорок пять миллионов рублей. Срок займа на шесть месяцев. Обеспечение зама особняк Воронцовых в Колпачном переулке.

Колпачный переулок.

У меня в голове на слове «Колпачный» что-то слабо шевельнулось будто как рыба в проруби. Я не помнил особняка, но я помнил, что Колпачный – это где-то в районе Покровки, тихий, извилистый переулок, но как и всё что расположено близко к центру златоглавой, очень дорогой.

Особняк в Колпачном отдать за сорок пять миллионов.

Это была не сделка, это был грабёж в стиле «вы сами расписались».

– Срок истёк, – продолжал Кравцов спокойным голосом. – Шестнадцатого августа. Сегодня двадцать третье октября. Просрочка два месяца семь дней. По договору – пеня ноль семьдесят пятых процента в день от суммы основного долга.

Я молча умножил в уме. Сорок пять миллионов, помноженные на ноль целых семьдесят пятых сотых процента – триста тридцать семь тысяч пятьсот рублей в день. За шестьдесят семь дней это… двадцать два миллиона шестьсот двенадцать с половиной тысяч.

Итого: шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч пятьсот рублей.

Плюс-минус.

– Итого шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной, – сказал Кравцов. – Я округлил.

– Я тоже, – сказал я.

Он впервые на меня посмотрел внимательно. Не как на пациента и клиента, а как на человека.

– Если это правда, то вы хорошо считаете.

– Школьная программа.

– Угу.

Он выдержал паузу.

– Арсений Сергеевич, я к вам с двумя вариантами. Первый: вы погашаете задолженность в течение десяти рабочих дней. Второй: вы передаёте особняк в собственность «Шуйский Капитал» в счёт долга. По нашей оценке, особняк стоит порядка семидесяти миллионов – что закроет долг практически полностью. Останетесь должны… – он заглянул в бумаги, – …около двух миллионов. Это мы простим.

«Это мы простим».

Он сказал это так, будто делал подарок.

Особняк в Колпачном переулке. В районе, где квадратный метр стоит от восьмисот тысяч до полутора миллионов. Даже самый убитый особняк там – это сто пятьдесят миллионов, не семьдесят. А нормальный исторический – все триста двадцать.

Они хотели забрать особняк, который стоит в четыре-пять раз больше долга. Под видом «оценки».

Я медленно сел на койке. Голова закружилась – после четырёх месяцев лёжки тело сообщало, что вертикальное положение для него теперь совсем экзотика. Но я всё же продолжал сидеть.

– Денис Игоревич.

– Да?

– Можно посмотреть договор?

– Да, конечно.

Он протянул мне эти три листа.

Я начал читать, медленно, как читают особо важные документы. Голова работала плохо, буквы расплывались, но я читал внимательно – потому что прекрасно знал, на что смотреть в таких бумагах. На что-то знакомое. На что-то знакомое мне уже как двенадцать лет.

Первый лист – преамбула, стороны, реквизиты. Всё чисто.

Второй лист – сумма, срок, обеспечение, ставка. Всё чисто. Подпись внизу: моя. То есть Арсения. Размашистая явно пьяная, с заваленной вправо буквой «В». Подпись человека, который как мне кажется не очень понимал, что подписывает.

Третий лист – пени, штрафы, порядок обращения взыскания.

Вот здесь.

Я перечитал пункт 5.3 дважды.

– Денис Игоревич.

– Слушаю.

– Тут написано, что обращение взыскания на предмет залога производится во внесудебном порядке.

– Совершенно верно.

– На основании нотариальной исполнительной надписи.

– Именно.

– И при условии, что должник был надлежащим образом уведомлён о просрочке не позднее чем за тридцать дней до подачи документов нотариусу.

Кравцов чуть подался вперёд.

– Вы были уведомлены, Арсений Сергеевич. Я ходил к вам каждую среду и зачитывал. Свидетелями выступали медсестра и дежурный врач.

– Но я же был в коме.

– Юридически это не препятствие. Уведомление считается доставленным с момента передачи в адрес должника. – Он развёл руками. – Закон, понимаете.

– Понимаю, – сказал я. – Только в этом пункте написано не про «уведомление». В этом пункте написано: «должник должен подтвердить получение уведомления собственноручной подписью».

Я ткнул пальцем в строку.

– Покажите мне мою подпись на ваших уведомлениях, Денис Игоревич.

В ответ тишина.

Кравцов аккуратно – очень аккуратно, по-адвокатски – взял у меня листы обратно. Положил в папку, закрыл её.

– Любопытно, – сказал он. – Вы прочитали договор быстрее, чем большинство моих клиентов. И увидели то, что я обычно показываю им сам – за гонорар.

– Я хорошо считаю, и читаю тоже.

– Я уже заметил.

Он встал.

– Хорошо, Арсений Сергеевич. Я обязательно передам вашу позицию доверителю. Думаю, что в течение недели мы пришлём вам предложение, но уже без особняка.

– А с чем, мне очень интересно?

Он чуть улыбнулся.

– С реструктуризацией долга.

Это слово в его исполнении почему то прозвучало как угроза.

Он направился к двери и у двери обернулся.

– Ещё один вопрос, разрешите. Чисто из любопытства.

– Да, конечно?

– Вы совсем ничего не помните?

Я посмотрел ему в глаза. Это было сложно: глаза у Кравцова были серые и сверлящие.

– Я не помню, как меня зовут, – сказал я. – Я не помню, где я учился. Я не помню маму и сестру. Я не помню, как подписал ваш договор.

– А пункт пять три?

– А пункт пять три, – сказал я, – я бы и в первый раз ни за что бы не подписал.

Кравцов хмыкнул.

– Тогда, Арсений Сергеевич, у меня для вас одно предостережение. Так скажем по-человечески.

– Слушаю вас внимательно.

– Шуйские – это не просто «Шуйский Капитал». Это очень серьёзные люди. И эти люди не любят, когда им указывают на пятый пункт третий подпункт. – Он надел перчатки – кожаные, дорогие, не по сезону. – Поправляйтесь.

И вышел.

* * *

Я сидел на койке.

В голове не было никакой тревоги лишь пустота – но это была хорошая пустота. И не та пустота, что после комы, а та, что после решения трудной задачи: когда всё понятно, и от этого спокойно.

Семья Шуйских. «Шуйский Капитал». Колпачный переулок. Сорок пять миллионов, превратившиеся в шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной тысяч рублей.

И где-то – мама, которую я не помню. Сестра, которую я не помню. Особняк, которого я не видел. И я сам – Арсений Сергеевич Воронцов, весом девяносто два килограмма, двадцать три года и из них я четыре месяца провёл в коме.

Я не знал, кто я.

Но я точно знал, что только что выиграл первый раунд.

Сорок секунд, три страницы, один пункт. По меркам моей старой работы всего лишь обычный вторник.

По меркам новой жизни – повод для аккуратной, очень осторожной надежды.

Дверь приоткрылась.

– Воронцов, – сказала медсестра. – Ужинать будете?

– Буду, – сказал я. – И ещё, если можно… ноутбук. У меня есть ноутбук?

– У вас в тумбочке всё лежит. Телефон, ноутбук, документы. Сестра ваша привозила. Кстати очень хорошая девочка.

– Сестра?

– Да, сестра.

– А, как её зовут?

Медсестра посмотрела на меня с искренней жалостью.

– Лиза, Арсений. Её зовут Лиза.

Закрыла дверь.

Я открыл тумбочку.

Телефон целиком разряжен. Из документов – паспорт, полис, водительское удостоверение. Макбук потёртый, старый, но рабочий, с наклейкой «Я ненавижу понедельники» на крышке.

Хорошая наклейка, весёлая.

Я зарядил телефон. Включил ноутбук.

И первое, что я сделал это вбил в поисковик всего три слова.

«Шуйский Капитал отзывы».

Глава 2. Лиза

Сестра ко мне приехала на следующий день в одиннадцать утра.

Я узнал её раньше, чем увидел, – по звуку каблуков в коридоре. Звук был сердитый. Так ходят женщины, которые приехали не радоваться, а решать вопросы и заранее не в духе, потому что вопросы решать не их работа, но больше некому.

Дверь открылась без стука.

– О, наконец то очнулся, – сказала она вместо «здравствуй, брат» или «здравствуй, Сеня».

Это была обыкновенная констатация факта. С отчетливой претензией, мол мог бы и пораньше.

Лизе было примерно лет двадцать пять. Невысокая, худая, в чёрном пальто, которое сидело так, как сидят дорогие вещи на людях, привыкших к дорогим вещам с детства. Волосы тёмные, собранные в низкий хвост. Острые черты лица, Макияж нанесён правильно. Не сказал бы что она была красавицей, но явно из тех женщин, на которых оборачиваются когда проходят мимо и не потому что красивая, а потому что очень интересная.

Она поставила сумку на стул. Села на край койки. Посмотрела на меня.

– Ну?

– Что, ну?

– Рассказывай.

Я молчал. Она какое то время тоже молчала.

С минуту, наверное.

Потом Лиза глубоко вздохнула, как обычно вздыхают перед тем, как сказать что-то неприятное, что давно собирались сказать.

– Сеня, я тебя серьёзно спрашиваю. Ты в курсе, в какую жопу ты нас всех втянул?

– Я ничего и ни кого не помню.

– Не помнишь или не хочешь помнить?

– Честно ничего не помню. – Я легко постучал пальцем по виску. – Амнезия. Врач говорит, частичная. Может, пройдёт через месяц-два.

Лиза долго на меня смотрела.

А я ждал и думал, она сейчас не поверит. Или начнёт проверять – задаст вопрос вроде «помнишь, как мы катались на дедушкиной даче». В прошлой жизни я бы проверил человека именно так.

Но она не проверила.

Она просто кивнула – медленно, как кивают, когда укладывают новую информацию в голову, не зная пока, что с ней делать.

– Хорошо, – сказала она. – Это даже логично.

– Что логично?

– Что у тебя теперь и памяти нет. Раньше у тебя были деньги, фамилия, наследство – а ума не было. Теперь ровно наоборот.

Она это произнесла без улыбки.

Я тоже не улыбнулся. Но внутри что-то отметил – у Лизы было то, чего у Арсения, судя по всему, никогда не водилось: правильная речь. Острая, тренированная, без щадящих интонаций. Так разговаривают либо в очень хороших семьях, либо в очень плохих компаниях. Я подозревал, что у Лизы был доступ и туда, и туда.

– Лиза.

– Да, Сеня.

– Расскажи мне всё.

– Что именно?

– Всё, с самого начала. Как меня зовут полностью, кто наши родители, что за особняк, что за долги, кто такие Шуйские. У меня в голове почему то пусто, совсем.

Она помолчала. Потом достала из сумки два небольших термоса и два пластиковых термо стаканчика видать заранее приготовила, для двоих, что меня тронуло. Налила в один кофе, в другой – что-то другое, по запаху похожее на бульон.

– Бульон – это тебе. Куриный. Мама велела варить.

– Мама?..

– Ага.

Она протянула мне стаканчик.

– Тебя мой дорогой братец, зовут Арсений Сергеевич Воронцов. Я твоя сестра Елизавета Сергеевна Воронцова. Маму зовут Анна Дмитриевна. Папу звали Сергей Андреевич – он умер в две тысячи семнадцатом, инсульт, сорок восемь лет. Мама с тех пор живёт в Угличе у тётки, в Москву не возвращается, потому что не может. Это если коротко.

– А если длинно?

– А если длинно – мы из рода Воронцовых. Один из старых родов. Не самый сильный, но один из старых. – Она сделала глоток кофе. – Воронцовы – это «земля». Это конкретный термин, потом объясню, если правда не помнишь. Ты ведь не помнишь?

– Да, ничего помню.

– Ладно. Папа был последним сильным в семье. После него – мама, я и ты. Мама умеет много, но больше ничего не хочет. Я умею мало, но очень хочу. Ты не умел почти ничего и не хотел ничего кроме как жить красиво.

– И как, получалось красиво жить?

– Получалось, – она усмехнулась невесело, – пока деньги были.

Я молча пил бульон. Бульон был хороший – в меру солёный, наваристый с лаврушкой и лучком. Я не помнил, любил ли я раньше бульон.

– А кто такие Шуйские?

Лиза напряглась.

Я это увидел. Не услышал, а увидел. По плечам. Плечи у неё поднялись на полсантиметра и не опустились обратно.

– Шуйские – это другой род. Сильнее нашего. Намного. – Она поставила стаканчик. – Они старые враги, ещё с папиных времён. Папа им, как я полагаю, перешёл дорогу. Подробностей точных не знаю – мне было тринадцать и при мне эти разговоры не вели. Но с тех пор Шуйские за нами… так скажем "приглядывают".

– Приглядывают?

– Если коротко – каждый раз, когда у нас что-то идёт не так, рядом оказывается Шуйский. И это совпадение, надеюсь.

Лиза сказала «надеюсь» так, что стало ясно: совпадений в жизни Воронцовых давно не бывает.

– И как ты с ними рядом оказался, – продолжала она, – я узнала, только когда тебя сбили. Точнее, не сбили – ты сам в дерево въехал. Был пьяный. Вышел из казино «Альбатрос» в три ночи, сел за руль, через сто метров – дерево.

– Я в коме был четыре месяца.

– Угу.

– Из-за дерева?

– Из-за дерева. И ещё кое из-за чего, наверное. – Лиза посмотрела в окно. – Когда тебя привезли, у тебя в крови был не только алкоголь. Был ещё какой-то «препарат группы Б». Это в выписке так написано – «препарат группы Б». Врачи объяснили: вещество, которое в обычной аптеке не купить, но которое в определённых кругах знают.

– В каких определённых?

– В магических.

Я отставил стаканчик.

В комнате было тихо, было слышно лишь то что где-то за стеной кто-то кашлял.

– Лиза.

– Что.

– Ты сейчас сказала «магических».

– Сказала.

– И…?

Она посмотрела на меня внимательно. Очень внимательно. Как будто что-то проверяла.

Потом протянула руку – открытой ладонью вверх.

И на ладони у неё, прямо у меня на глазах, проступил рисунок. Тонкий, голубоватый, как иней. Сначала круг, потом внутри круга – что-то вроде звезды, потом по краю – мелкие значки, которых я не знал.

Рисунок проступил, подержался секунд пять и растаял.

Лиза опустила руку.

Я, как понял уже позже, испугано попятился назад вжавшись в спинку кровати и вытаращил глаза.

– Это родовой знак Воронцовых. – Она говорила тихо. – Я почти ничего не умею, Сеня. На уровне «школьница средних способностей». Но знак родовой умею показать. Это все Воронцовы умеют. С четырнадцати лет.

Я молчал.

– Покажешь свой? – спросила она.

Я посмотрел на свою ладонь. Большая, мужская, с короткими ногтями и шрамом у основания большого пальца. Чужая.

Я представил круг. Потом звезду внутри. Потом значки.

Ничего не произошло.

Ладонь как ладонь.

– Не получается, – сказал я.

Лиза кивнула.

– А я уж подумала после такого потрясения что то изменится.

– В смысле?

– Ты никогда не умел, Сеня. – Она смотрела на меня без жалости и без насмешки, просто смотрела. – Ты единственный Воронцов за двести лет, у которого нет дара. Совсем. Ноль.

– И что это значит?

– Это значит, – сказала она, – что Шуйские тебя считают расходным материалом. Подписать договор может любой. А вот защищать особняк должен тот, у кого есть кровь и дар. У тебя только кровь.

Она встала. На удивление метко бросила свой стаканчик в урну, с трёх то метров. Закрутила термосы и сложила в сумку.

– Поэтому, когда они тебе подсунули договор в феврале, ты подписал. И они знали, что подпишешь. И знали, что обращение взыскания пройдёт без сопротивления – потому что некому уже сопротивляться. Мама в Угличе, я… я пока никто в смысле силы. Ты – Воронцов по фамилии, но не Воронцов по сути.

Лиза подошла к двери. Обернулась.

– Сеня. Ты вчера договор прочитал. Адвокат мне звонил почему то злой. Сказал, что ты оказался внимательнее, чем они предполагали».

– И?

– И я хочу понять. – Она смотрела мне в глаза. – Ты правда не помнишь? Или ты что-то знаешь и просто не говоришь?

– Я правда не помню, – сказал я. – Совсем.

– Тогда откуда ты знаешь договорное право?

Объяснить, что я последние двенадцать лет жизни (которой, кажется, не было) занимался финансовым аудитом, я не мог. Точнее, мог – но Лиза приняла бы меня за сумасшедшего, и это никому бы не помогло.

– Не знаю, – сказал я честно. – Просто прочитал – и увидел.

Она посмотрела ещё секунду.

– Ладно, понятно.

И ушла.

Я остался один с пустым стаканчиком от бульона и одним очень неприятным открытием.

В этом мире у людей рисуются знаки на ладонях.

А у меня этого дара нет.

* * *

Вечером я сидел на койке и думал.

Думать было непривычно – мысли в новой голове путались, цеплялись друг за друга. Но через два часа я кое-что для себя выстроил.

Первое. Я – Арсений Воронцов. В этом мире есть магия, я о ней не знал, но она есть.

Второе. Магия в этом мире – это не сила. Это статус. У кого есть – те волки. У кого нет – те овцы. Я значит для них баран.

Третье. У меня в голове чужая память. Я её называю «моей старой», но это, скорее всего, не моя. Это память какого-то человека, который – не знаю как – оказался у меня в голове после комы. Может, побочный эффект «препарата группы Б». Может, ещё что.

Четвёртое. Эта чужая память – мой единственный реальный козырь. В мире, где все играют силой, у меня есть двенадцать лет опыта в финансовом аудите, юридическом чтении и переговоров. Я не могу нарисовать знак – но я могу прочитать договор быстрее, чем человек, который двадцать лет рисовал знаки и ни разу не читал договор.

Пятое. Шуйские этого не знают. Они думают, что я баран. И пока они так думают – у меня есть фора.

И шестое – самое важное.

Я медленно поднял правую руку. Посмотрел на ладонь.

Знака не было. И, скорее всего, никогда и не будет.

Но в той как мне кажется старой, чужой памяти у меня были умения получше магии.

У меня был, например, реестр государственного нотариата с открытым API. И статья 349 Гражданского кодекса, пункт 3. И понимание, что нотариус, заверяющий исполнительную надпись по поддельному уведомлению о просрочке, идёт под лишение лицензии и уголовку по 327-й.

Это, конечно, не магия.

Это даже лучше.