Текст книги "Смотритель Маяка 2 (СИ)"
Автор книги: Артем Град
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Но зачем же ему зелёные кристаллы? Подлечивать свои туманные бока?
За работой и мыслями я успел проголодаться, а потому поднялся на кухню, отломил кусок подсохшей лепёшки и поставил на плиту воду. Будем варить суп из осьминога. Накинул полушубок и вышел наружу, прихватив топор. Отхватил одно щупальце поверженного врага и, уже сделав шаг по направлению к двери, вдруг услышал протяжный гудок. Расстояние до него было несколько километров, но звук разносился настолько далеко, что достиг Маяка.
– Корабль ХХ века?
Сверхгромкие судовые гудки появились именно в это время с приходом дизельных двигателей.
Я захлопнул дверь, закинул тентаклю на разморозку и потопал наверх с подзорной трубой.
– Давненько меня не посещали гости, – всматриваясь в чёрную даль, бормотал я себе под нос.
Судно ещё выглядело маленькой точкой, но уже можно было разглядеть свет, и на сей раз не керосиновых ламп. Два этажа с вереницей маленьких иллюминаторов горели ярко-жёлтым электрическим светом. Ко мне шел лайнер, большой пассажирский лайнер. Осталось узнать его название.
Глава 23
Корабль прибыл через час. Два этажа надстроек, скошенная корма, одна широкая труба с лёгким наклоном назад. Корпус отливал белизной даже в кромешной темноте ночи.
Девяносто три метра в длину, если память не врёт, тринадцать с половиной в ширину. Я опустил трубу и потёр переносицу.
Лайнер или точнее паром «Донья Пас», 1987 год. Я помнил его историю, на тот момент мне было тридцать два года. В «Известиях» короткая заметка: филиппинский паром столкнулся с танкером, полторы тысячи погибших. Советская пресса такое любила, где-то далеко, не у нас, можно поохать и забыть, а уже потом, много позже, я узнал цифру пострашнее: четыре с лишним тысячи, перегруз втрое против проектной вместимости. Билеты продавали на палубу, в проходы, на ступеньки, куда угодно, лишь бы деньги несли. Когда танкер пропорол борт, люди горели заживо в коридорах, потому что пробиться к шлюпкам через толпу было нереально.
Сейчас судно шло мягко, без крена, огонь не рвался из иллюминаторов, с палубы не прыгали люди. Корабль выглядел так, будто совершал обычный ночной рейс.
Я наклонил линзу и сделал коридор, разогнав туман. Две шлюпки отделились от борта и пошли к острову, а я уже спускался к берегу.
Первая лодка ткнулась носом в камни, двое матросов выпрыгнули на берег и принялись молча выгружать поклажу: мешки и по виду довольно тяжёлые. Один развязал горловину, показал содержимое. Картошка. Следом полетел мешок помельче, с морковью. Я стоял, привалившись к копью-костылю, и смотрел, как растёт гора припасов. Вот бутыль с подсолнечным маслом, литра полтора в тёмном стекле, коробка восковых свечей, спички, целая упаковка бинтов и штук десять стеклянных бутыльков с перекисью водорода.
Матрос постарше шагнул ко мне и протянул маслёнку.
– Угости закурить, смотритель.
– Не курю, – я покачал головой. – Все пассажиры на борту? Все четыре тысячи триста?
Матрос сжал ручку маслёнку в кулаке. Пауза вышла неловкая.
– Не все смирились со смертью, кто за борт сиганул, кто иначе покинул этот мир.
Я посмотрел на лайнер.
– А капитан? Как живёт с этим?
– Не смирился, отмаливает, – матрос кивнул на мешки. – Всегда щедро благодарит смотрителей.
Взгляд его упёрся в ледяную глыбу с акулой внутри.
– А это что за экспонат?
– Современное искусство, – усмехнувшись, сказал я.
Матрос захохотал, хлопнув себя по колену.
– Хорошо, смотритель! – и направился к лодкам.
– Слышь, – окликнул я. – Лишние билеты-то матросы продавали?
Он замер на полпути, спина под бушлатом заметно напряглась.
– Не трави душу, смотритель.
Он забрался в шлюпку, взмахнул рукой, и обе лодки отошли от берега. Я постоял ещё немного, глядя им вслед. Хоть мне и не нравилась эта мысль, но матрос, пожалуй, прав. Меня здесь поставили не для того, чтобы судить, здесь люди уже несут свой крест.
Я посмотрел на мешки, потом на свою ногу; судьба подшутила надо мной, как наши пандусы над инвалидами. Стоило попросить ребят закинуть мешки хотя бы на первый этаж. Что ж, страдать – вот мой удел.
Я подхватил первый из пяти мешков, закинул на плечо и, опираясь на копьё, поковылял к маяку. Двадцать метров до двери превратились в настоящую экспедицию. Мешок давил, нога ныла, костыль цеплялся лёд, а правая нога нещадно скользила. На полпути я провалился здоровой ногой в какую-то щель между камнями и чуть не выронил ношу.
– Картошка, – сообщил я Боцману, когда ввалился внутрь. Кот сидел у входа, как товаровед на примёке поставки. – Будешь помогать, получишь щупальце.
Кот высокомерно проигнорировал сделку.
– Эх, всё равно ведь получишь!
Как ни стыдно, но пора уже признать своё бессилие перед этим существом.
За четыре ходки я перетаскал всё. Маслёнку поставил на стол, чтобы не забыть смазать все петли, свечи и спички определил в шкаф подальше от печи, чтобы не повело от жара. Картошку и морковь запихнул в кладовую, где попрохладнее, подальше от кошачьих лап. Перекись водорода и бинты выложил на стол.
Стянул штаны, размотал старую повязку. Рана на бедре выглядела паршиво: края воспалённые и всё ещё не начали срастаться. Осьминожий яд дело своё знал твёрдо, но хорошо хоть кровь уже не сочилась
Я отрезал немного бинта, смочил его перекисью и прошёлся вокруг укуса. Зашипело, запузырилось. Наложив свежую повязку, затянул потуже. Поздновато, конечно, надо бы сразу, но лучше поздно, чем без ноги.
– Вот теперь по-человечески, – я одёрнул штанину и взялся за готовку.
Щупальце осьминога оттаяло, я положил его на доску и осмотрел.Толщина аж с запястье, почти в метр длиной, многовато для кастрюли. Отрезал кусок граммов на триста, остальное отнёс обратно на мороз под парусину.
Промыв щупальце, срезал присоски. Они жёсткие, в супе будут как хрящи. Нарезал мясо кусочками в палец толщиной.
Картошку нашинковал кубиками, морковь кружочками. Лучку бы сюда, но чего нет, того нет, зато теперь есть масло.
Плеснул подсолнечного на дно, поставил на печь. Когда масло пошло лёгким дымком, закинул морковь. Зашкворчало. Помешивая, довёл до мягкости, аледом отправилась картошка, а ещё через пару минут залил всё водой и накрыл крышкой.
Пока вода закипала, я нарезал остатки лепёшки тонкими полосками. Обмакивать хлеб в суп – моя старая привычка, ещё с общежитских времён. Как закипело, посолил и опустил куски осьминога в бульон. Мясо тут же побелело и начало скручиваться по краям. Убавил огонь, прикрыв заслонку, и оставил томиться суп под крышкой.
Через пять минут бесшумно возник Боцман, как и положено коту, и принялся наматывать круги вокруг печи.
– Даже не смотри, – сказал я. – Ты уже ел.
Кот издал короткий звук, означающий, что мои доводы его не интересуют.
– Рыба из подвала, помнишь? А там, между прочим, ещё есть, – я присел в кресло.
Боцман тут же запрыгнул мне на колени и принялся топтаться по больной ноге. Я чуть не взвыл и едва не скинул его наотмашь.
– А-ас-с-с, ладно! – сдался я. Отрезав крошечный кусочек сырого осьминога с доски, бросил на пол. Боцман обнюхал, подцепил когтем, умял в два прикуса и, разумеется, потребовал добавки.
– Больше ничего не дам, суп варится. Жди.
Через полчаса я снял крышку. Бульон стал мутноватым, наваристым, мясо осьминога размягчилось, но не развалилось, держало форму, картошка протыкалась ножом без усилий. Я зачерпнул своё варево, подул и осторожно попробовал.
– Горячо-о-о!
Небольшой глоток обжёг язык, но вкус неплохой, рыбный, с маслянистой морковной сладостью. Осьминог оказался не резиновым, а мягким, почти как хорошая треска, только с ореховым привкусом. Я отломил кусок лепёшки, обмакнул в бульон и отправил в рот.
– М-м-м, – вырвалось у меня. – А неплохой-таки из меня повар!
Боцман сидел у моей ноги и сверлил взглядом ложку. Я выловил кусочек осьминога поменьше, остудил и положил ему в миску. Кот втянул мясо за секунду и снова выжидающе уставился на меня.
– Хватит, вон у тебя уже пузо растёт.
Я налил полную миску супа, уселся за стол и вытянул больную ногу. Пар от бульона поднимался к лицу, и это было лучшее, что случилось со мной за последние трое суток… пожалуй, кроме повидла. Миска опустела быстро, я облизнул ложку и откинулся на спинку стула. Кот, поняв, что добавки не будет, ушёл к печи и свернулся в клубок. Я уже собирался подняться наверх, когда снизу, из грота, донёсся стук. Мирель.
Спускался осторожно, слегка придерживаясь за перила, больная нога напоминала о себе глухой пульсацией. Мирель сидела на ступеньке, держала в руке горсть креветок и хрустела панцирями, будто щёлкала семечки
– Ты их где взяла? – я остановился на лестнице.
– Наловила, – она разгрызла очередную креветку и сплюнула хитин в воду. – Там целая куча у рифа. Вкусно же.
– Может, отварить? – я усмехнулся.
– Нет, так хорошо, – она мотнула головой. – Но если принесёшь лимон, я не против.
Я развернулся и поковылял на кухню. В лимонах дефицита пока не испытывал, заодно налил миску супа, решив угостить Мирель своей кулинарной новинкой.
Вернулся в грот, протянул ей лимон и поставил миску на край ступеньки.
– Это суп из осьминога, угощайся. Жду конструктивную критику.
Мирель понюхала миску. ноздри её дрогнули.
– Пахнет… не как рыба.
– Это бульон. Там картошка, морковь, масло. Человеческая еда. Ешь, не бойся.
Она зачерпнула жидкость, подула и отправила в рот. На пару секунд замерла, потом проглотила и посмотрела на меня с удивлением.
– Очень неплохо, – русалка облизнула губы. – И солёное по-другому, не как океан, мягкое.
Зачерпнула ещё, на этот раз с куском осьминога и, разглядев след от присоски, покрутила в пальцах.
– Рука побежденного врага!
– Она самая. Теперь у тебя в супе.
Мирель хмыкнула и, отправив кусок в рот, прожевала, потом ещё раз зачерпнула, уже смелее, подцепляя картошку и морковь. Закинула в миску горсть своих креветок, выжала лимон прямо в бульон, перемешала ложкой и принялась хлюпать с откровенным удовольствием.
– Вкусно! – вынесла Мирель вердикт, отполовинив порцию. – Ты хорошо готовишь, смотритель.
– Так я из тебя человека потихоньку делаю, – я сел рядом, вытянув ногу. – Рыба, свекла, лимон, пиво, теперь суп. Скоро сама лепёшки печь будешь.
– Не буду, – она зачерпнула ещё. – Я охотник, а не повар!
– Да-а, эмансипация не обошла стороной даже русалок, – подумал я. – Прогресс беспощаден.
Задержав ложку на полпути ко рту и повела носом.
– От тебя пахнет… странно. Резко.
– А-а, это перекись, – я потёр повязку. – Такая жидкость, для обработки ран. Корабль приходил, привезли лекарства и продукты.
– Эта жидкость действует как зеленый кристалл?
– Эх, если бы! Она не лечит, но даёт возможность организму лечить себя самому, просто гора-а-а-аздо дольше, – я намеренно протянул букву 'а"
– И знаешь, мне тут удалось кое-что выяснить, – я сменил позу, чтобы нога не затекла. – На картах из нашей амфоры изображён Облачный маяк! Представляешь? И вот он сейчас где-то над нами!
– Над нами – это где? – она подняла глаза к потолку грота.
– В небе, высоко, выше облаков. И там, судя по всему, души тех, кто погиб в авиакатастрофах.
– Авиа… чего?
Я вздохнул и приготовился объяснять.
– Например, самолёты. Это такие… огромные железные птицы. Люди забираются внутрь и летят по воздуху.
Мирель отложила миску и уставилась на меня с креветкой во рту.
– Люди не летают, – сказала она, жуя, с интонацией «ты меня разыгрываешь». – Даже в нашем магическом мире.
– Летают и ещё как! Внутри самолёта сидят по двести, триста, четыреста человек, а другие люди разносят им еду, если лететь далеко, иногда даже через океан.
Мирель помотала головой, словно пыталась встряхнуть услышанное и плотнее уложить в голове.
– Ещё есть воздушные шары, – добавил я. – Представь себе огромный шар, наполненный горячим воздухом, а под ним корзина. Люди забираются в корзину и поднимаются к облакам. Это похоже на то, как когда ты выпускаешь пузыри воздуха под водой, и они поднимаются вверх.
– Шар… и пузыри… – она зачерпнула ложку супа, прожевала вместе с кусочком щупальца. – И это всё сейчас… над нами?
– Возможно, если меня не разыграли. Скоро узнаем.
Мирель задумчиво поковыряла в супе кусочек лимона. Я смотрел, как она ест, и думал, что суп из осьминога с креветками и лимоном – высокая Маяковая кухня.
Вдруг она подняла глаза, в них горел странный огонёк.
– Я хочу это увидеть, – сказала русалка тихо. – Эти самолёты и воздушные шары-пузыри.
Потом опустила взгляд на свой хвост, который лениво плескался в воде.
– Но я дитя океана и не могу туда попасть.
Я помолчал, Потом откинулся спиной о стену грота и произнёс: – Знаешь, у нас есть пословица: «Рождённый ползать летать не может».
Мирель нахмурилась.
– Это грустная пословица.
– Это неправильная пословица, – я покачал головой. – Люди тоже рождены ползать, мы не созданы ни для неба, ни для воды, но мы построили самолёты, подводные лодки и воздушные шары. Мы сломали эту парадигму к чертям!
Она смотрела на меня, не моргая.
– Парадигму?
– Правило. «Не можешь» – это не приговор, это задача. Если люди смогли подняться в небо, то почему не может русалка? Нужно только найти способ.
Мирель медленно улыбнулась, будто я только что открыл ей дверь, о существовании которой она не подозревала.
– Ты правда так думаешь?
– Уверен. Прежде, чем полететь, человек делал тысячу неудачным попыток, но это не остановило его.
Она протянула мне пустую миску.
– Тогда я хочу ещё супа. Летать на голодный желудок – плохая идея, да?
Я засмеялся, забрал миску и, прихрамывая, пошёл на кухню.
Следующие три часа я заканчивал осушение минус второго этажа.
Вода уходила неохотно, последние сантиметры пришлось вычерпывать кружкой, стоя на корточках. Пахло плесенью и застоявшейся солью. Несколько рыбок, что заплыли через шлюз, заметались по мелководью и, перепугавшись, сиганули обратно в океан. Одна, самая мелкая, застряла под лестницей, я подцепил её ладонью и выкинул в шлюз.
– Плыви давай, на уху ты не тянешь.
Спина затекла. Я разогнулся, упёрся руками в поясницу и хрустнул позвонками, оглядев результат. Пол был мокрый, но уже не затопленный, стены блестели конденсатом.
Порядок!
Из шлюза бесшумно вынырнула Мирель, положила руки на край и оперлась на них подбородком.
– Ты закончил?
– Почти. Ещё пару раз пройтись тряпкой, и засверкает как новенький.
– Тогда готов к погружению? – в глазах русалки появился огонёк иронии. – Я знаю места, где много акул!
– И не жалко их тебе? – парировал я, вытирая руки о штаны. – Пока рано, да и надо разобрать, что принёс прилив. Там балки, ящик какой-то.
Мирель вздохнула.
– Ты всё время работаешь.
– Я смотритель, это моя работа.
Хромая, подошёл к радару, проверить не принёс ли прилив кристаллов, как случилось однажды.
– Вот тебе и удача, – я ткнул пальцем в экран. – Прилив принёс два кристалла, и они прямо у нас под ногами. Ладно, я на улицу, Если что, кричи.
Мирель кивнула и скрылась под водой.
Я выбрался из подвала, натянул полушубок и вышел наружу.
– Как же надоел этот холод! Пробирает до костей, будь он неладен! – проворчал на правах старика.
Первым делом взялся за рею метров шести в длину, дерево тёмное, тяжёлое. Она лежала у самой кромки, там, где прилив выплеснул её на камни. Я ухватился за край и потянул. Рея скользнула по обледенелым валунам с противным скрежетом.
– Давай, родимая, – дёрнул сильнее и чуть не поскользнулся сам.
За три приёма подтащил её ближе к маяку и бросив у стены, отдышался. Хорошая, пригодится. Потом вернулся туда, где она лежала. под ней, ухе вмёрзший в лёд, поблёскивал синий кристалл. Я очень осторожно подцепил его ножом, ещё детонации мне тут не хватало, сунул в карман и потёр ладони.
Теперь второй.
По радару вторая точка была где-то у шлюпок. Я доковылял до берега и понял, что кристалл находился ровно там, где лежала моя «ледяная скульптура». Судя по всему, камень прямо в акуле.
– Чёрт с тобой, – пробормотал я. – Лежи пока.
Разбивать глыбу сейчас – потратить кучу времени. Акула являлась моим запасом еды до весны, кристалл подождёт.
И я вернулся к сортировке «подарков». Первым вытащил изорванный грязно-серый парус весь в каких-то бурых пятнах. Ткань хорошая, пригодится, если не пытаться перевязывать раны. Встряхнув его, прикинул размеры. Ничего так, метра три на четыре. Пойдёт на тряпки, мешки, а может, на полог. Скатал в рулон, перетянул обрывком верёвки и оттащил к двери.
Следом пол руки попалась доска от корабельной обшивки, широкий горбыль сантиметров в пять толщиной, потемневший от воды. Из доски торчали три кованых гвоздя. Я перевернул доску и увидел буквы.
V I C T…
Дальше разлом. Буквы вырезаны глубоко и програшены белой краской. Виктория? Виктори? Или ещё что-то в этом роде, например, Виктор? Но скорее всего «Виктория», победа.
– Ну да, – хмыкнул я, поднимая доску. – Эти ребята определённо победители.
Доску я пристроил рядом с балкой, подойдёт для полки, да хоть даже для стола.
Оставался ящик, я заметил его ещё при первом беглом осмотре. Средних размеров, мне по пояс, сбит из досок, обугленных по краям. Вероятно, судно горело. Весь облеплен водорослями, тёмно-зелёными, склизкими, похожими на мокрые волосы. Я подтащил ящик ближе к двери, стараясь не поскользнуться, и пошёл за топором.
– Ну-ка!
Доски оказались подогнаны на совесть, плотно, углы усилены коваными скобами, крышка держалась на шести гвоздях.
Загнав лезвие топора в щель между крышкой и стенкой, надавил. Дерево заскрипело, но гвозди держали мёртво. Поплевав на ладони, налёг на топорище всем весом. Скрип перешёл в протяжный стон, похожий на тот, как орёт рассохшаяся дверь в старом доме. Первый гвоздь подался с мерзким чмоканьем, вылезая из гнезда. За ним пошёл второй, потом третий. Я перехватил топор ближе к обуху, поддел крышку с угла, и рванул со всей силы. Оставшиеся гвозди, взвизгнув, выскочили из дерева, крышка приподнялась.
Я сдвинул её в сторону и заглянул внутрь.
Ну, что там у нас?
Глава 24
– А вот и сокровище!
Нет, кроме шуток, это точно чьё-то настоящее сокровище.
Стопка книг, перетянутая размокшей бечёвкой, рогатка из светлого дерева, ручка отполирована ладонью, моток запасного резинового жгута, губная гармошка в позеленевшем латунном корпусе и на самом дне часы. Карманные, на цепочке, с откидной крышкой.
Я затащил ящик внутрь, вынул находки и поднялся на кухню.
Боцман спал у печи, свернувшись в рыжий бублик, и даже ухом не повёл.
С книг капала вода. Страницы Диккенса слиплись в плотный ком, обложка пошла волнами, буквы расплылись в фиолетовые кляксы. Кое-где ещё можно было разобрать отдельные слова: «…большие надежды…» и всё, дальше месиво. Пальцы стали липкими от бумажной каши. С Марком Твеном та же картина: иллюстрации превратились в мутные пятна, бумага рвалась от прикосновения. Джером К. Джером, «Трое в лодке». Эту книгу я читал в юности. Сейчас она напоминала мокрую газету, которую забыли на скамейке под дождём. Я разложил книги на краю печи, может, удастся спасти хотя бы что-то.
Вытерев тряпкой руки, взялся за часы. Поднял за цепочку, взвесил на ладони. Кажется, серебро, с тёмным благородным отливом. На передней крышке гравировка, изображающая переплетённые цветы и листья. Тонкая ручная работа, точно не штамповка. Откинул крышку. Стёклышко чистое, внутри ни капли, а когда поднёс часы к уху и потряс, не услышал ни хлюпанья, ни бульканья. Водонепроницаемые, что ли? Циферблат белый, чистый, римские цифры чёткие, стрелки тонкие, воронёные. На задней крышке клеймо года изготовления, 1892, а под ними вручную выточены инициалы: «M. H.». Буквы чуть заплыли от износа, но читались без труда.
Надавил на колёсико завода, покрутил. Секундная стрелка дёрнулась и… пошла.
– Надо же, вечная техника!
Я медленно опустился на табурет и просто смотрел на циферблат.
С первого дня здесь мерилами времени для меня стали луна, звёзды, приливы, положение солнца, но всё это давало примерные ориентиры, не больше. Летом это казалось так столь, а зима превратилась в сплошную «ночь сурка». Я не знал, сколько точно спал, не знал, сколько минут варится бульон и сколько дней до рассвета, жил по наитию, как зверь, а теперь у меня в руке лежал механизм, который отсчитывал моё время.
– Интересно, сколько эти часы провели в воде?
Я осторожно положил их на стол и потянулся к рогатке. Надо сказать, не детская игрушка, серьёзная, добротная. Ручка сточена ладонью, а значит, пользовались ею часто. Упругий резиновый жгут с лёгкостью пережил солёную морскую воду, а на солнце бы высох и растрескался. Растянул. Хм, рабочая! Если в руках появляется рогатка, можно ли удержаться и не попробовать из неё стрельнуть? Вот и я подумал, что нет.
На столе нашлось засохшее лимонное семечко. Я вложил его в кожанку, оттянул резинку, прицелившись в банку с лавровым листом на полке, и отпустил. Семечко свистнуло, со звоном врезалось в стекло, срикошетило в стену и прилетело мне обратно в щёку.
– Ай, ёлки зелёные!
Потёр щёку и хмыкнул. Отличная вещь, приспособить некуда, зато можно коротать время. Боцман на мгновение приоткрыл глаз, зевнул и снова зажмурился, всем видом показывая, что презирает столь глупое занятие.
– Эх, мне бы её в молодые годы шпану гонять!
Положив на стол рогатку, взял губную гармошку и потёр пальцем зелёную патину.
Под слоем налёта проявилась надпись «Hohner», одна из первых компаний по изготовлению гармошек, легенда, дошедшая до наших дней. С виду обычная гармошка, но при ближайшем рассмотрении мне показалось, что было в ней нечто особенное, странное. Да-а, винты крепления заржавели…
– Вот оно! Винты!
Для девятнадцатого или начала двадцатого века такие крепления нехарактерны, ведь гармошки – товар бытовой, и обычно крепились клёпками или скобами. А здесь винты! Под заказ?
Деревянная центральная пластина немного разбухла и пошла трещинками.
Я повертел её в руках. Корпус, похоже, целый, а если разобрать, просушить и почистить, может, и зазвучит, а? Работа тонкая, но не сложнее, чем выточить втулку по десятому квалитету.
Я поднёс гармошку к губам и дунул просто чтобы понять, насколько всё плохо. Она издала звук, похожий на вздох умирающего меха, сиплый, дребезжащий, с металлическим присвистом. Где-то внутри болталась отломившаяся деталь.
На глаза снова попалась анаграмма на часах «M. H.». Кто ты? Марк? Морган? Михаил? И что ты делал на корабле, который шёл в последнее плавание, с ящиком, где лежали рогатка, гармошка и томик Джерома? Ящик был полупустым. Неужели, это всё, чем дорожил человек? Его маленькая жизнь? А может, это всё просто хлам на выброс? Но часы… Такие не выбрасывают, их берегут, носят с собой каждый день.
Чьи это вещи, ребёнка, подростка, который ехал на корабле с родителями? Юноши, у которого всего-то нажитого добра только рогатка, да «Трое в лодке» или взрослый мужчина, сохранивший память о своём детстве?
Я усмехнулся, сгрёб со стола лимонные семечки, чтобы не поддаться соблазну и не обстрелять всю кухонную утварь, и положил перед собой губную гармошку.
Винтики, крепившие латунные накладки к деревянному корпусу, нож не взял, слишком грубый. Я посмотрел на часы. Такая вещь не живёт сама по себе, за ней нужно следить, смазывать и чистить, а в разъездах к мастеру не набегаешься. И если хозяин часов упаковал в ящик самое ценное, значит, и отвёртка могла лежать там же.
Я спустился на первый этаж, опустился на колено возле ящика и запустил руку внутрь. Пальцы пошарили по углам, зачерпнули горсть склизкой тины, наткнулись на что-то твёрдое, похожее на гвоздь. Вытащил. Так и знал! Вот она, маленькая часовая отвёртка! Жало целое, без зазубрин, ровно заточенное под прямой шлиц, даже не ржавая, ведь латунь не боится воды.
– Спасибо, M. H., – хмыкнул я и поднялся обратно на кухню.
Устроился за столом, разложил перед собой тряпку, чтобы не потерять винтики, гармошку положил на бок и с тихим песочным хрустом аккуратно вывернул первый крепёж. Так, теперь второй, третий, четвёртый. Снял накладки, под которыми скрывались язычки, десять штук, все разной длины, каждый на своей заклёпке. Три оказались целыми, четыре покрылись рыжим налётом, но ещё держались, один болтался, заклёпка лопнула, и два просто отломились у основания.
Я взял тряпку, смочил в остатках китового мыла и принялся тереть язычки. Рыжики сходили неохотно, оставляя на ткани бурые разводы, но под ними металл оказался вполне нормальным, без видимой деформации. Я прошёлся по каждому сначала мыльным краем, потом сухим, заклёпки протёр отдельно, стараясь не расшатать уцелевшие. Сами накладки почистил от зелени, заполировал тряпочкой логотип Hohner. На обратной стороне одной из накладок обнаружилась надпись, вычерченная металлом на металле: «Маттиас Хонер».
– Да ладно, сам владелец компании Hohner⁈ – оставив эту мысль, я продолжил возиться с ремонтом.
С обломанными язычками ничего поделать было нельзя, нужна пайка или новые пластины, но оставшиеся семь должны звучать. Я выставил их по местам, прижал накладками и стал закручивать винты медленно, без нажима, чтобы не сорвать резьбу. Жало отвёртки то и дело соскальзывало, все-таки время не пощадило шлицы головок, но через десять минут гармошка снова стала цельной.
Я поднёс её к губам, вдохнул и осторожно дунул.
Она ответила уже не сиплым хрипом, а чистым долгим аккордом. На нижней ноте чуть дребезжал сломанный язычок, но остальные пели ровно. Я перебрал отверстия, каждое отзывалось своим тоном, глубоким, чуть печальным, как оно и бывает у губных гармошек.
И я заиграл.
Нельзя сказать, что умело, так, баловался в молодости, когда ещё не было седины и больной спины. Пальцы сами вспомнили простой мотив, что-то среднее между маршем и колыбельной, без названия, без начала и конца. Я играл, прикрыв глаза, а гармошка дышала в ладонях, тёплая от рук, и звук плыл по кухне, отражаясь от каменных стен.
Боцман проснулся и заводил ушами, ловя новые звуки, единственный глаз смотрел с любопытством и удивлением, наверное, он никогда не слышал музыки.
– Нравится? – спросил я, не отрываясь от гармошки.
Кот склонил голову набок. Я перешёл на другую ноту, и он муркнул коротко, одобрительно, видимо, слух у Боцмана был не хуже, чем у портовых крысоловов.
Я играл, наверное, с полчаса, мелодии всплывали из памяти обрывками. Вальс, что мать напевала на кухне, строевая песня, которую горланили на дембеле, блюзовый мотив, услышанный в каком-то фильме. Гармошка не фальшивила, а сломанные язычки напоминали о себе глухим присвистом, но я обходил их, и музыка получалась почти целой.
Когда губы устали, а пальцы занемели, я опустил гармошку и выдохнул. В кухне стояла тишина, только часы тикали да потрескивали дрова в печи. Боцман потянулся, мягко запрыгнул ко мне на колени и уткнулся лбом в живот.
– Вот так, – сказал я, почёсывая его за ухом. – Это и есть сокровище, усатый.
Кот заурчал громче, соглашаясь. Я отложил гармошку в сторону. Навалилась усталость, нога ныла, воспаление всё ещё отнимало силы, но это была финишная прямая.
Я взял часы со стола. М. Н.
– Так, стоп, Матиас Хорнер? Часовщик, основавший компанию губных гармошек? – я только улыбнулся, будто осознал великую тайну раньше всех. Ну и что мне делать с этим знанием? Ничего, как с и «Донья Пас» или капитаном Егорьевым. Я будто листал учебник истории.
Зевота прервала размышления. Стрелки показывали какое-то случайное время. Какая разница, который час, если за окном всё равно вечная ночь? Важно другое: теперь у меня есть ориентир, я мог назначить начало суток сам. Подкрутил колёсико, выставил десять вечера. Цифра условная, но для внутреннего распорядка сгодится. Запомним, отбой в десять.
Погасил факел, сдвинув браслет с кристаллом к оголовью, и кухня погрузилась в темноту. Боцман, сразу уяснив расклад, спрыгнул с коленей обратно к печи. Я доковылял до кровати, стянул сапоги, рухнул на матрас и, кажется, отключился раньше, чем голова коснулась перьевой подушки.
Проснулся с ощущением здоровья, неполного, конечно, но того самого, когда понимаешь, что всё, хребет болезни переломлен, дальше только восстановление. Я сел, опустил ноги на пол, осторожно закатал штанину. Синяк расползся от пояса до колена, буро-фиолетовый, с жёлтыми краями, но на ощупь болел только если надавить. Ходить можно. если сгибать ногу, чуть тянет, но уже не прострел. Я сходил до кухни и обратно, проверяя работоспособность.
Жить буду.
Часы на столе показывали без четверти восемь. Я подкрутил завод и выглянул в окно. Океан дышал тяжело, волны шли длинные, пологие, но ветер уже закручивал на гребнях белую пену. Снова шторм? Пока не здесь, а может, и вовсе не придёт.
Я вспомнил, что случилось при последнем. Внизу сохранялась огромная ледяная шапка, мерцающая синим светом. Если шторм снова ударит по ней, всё повторится. Чёрных кристаллов явно не хватит, чтобы выдержать вторую такую битву, самое время решать проблему до её наступления.
Идея была проста: избавиться ото льда. Сбивать ломом, как крыльцо у подъезда, нельзя, значит, только плавить.
Я быстро оделся, взял факел, вышел на улицу и подошёл к ближайшему ледяному наплыву. Выставив факел перед собой, разжёг на максимум. Свет ударил в лёд, тот замерцал в ответ, будто внутри загорелись тысячи крохотных искр, и начал таять, стекая под ноги. Но мне требовался совсем не такой эффект, потому что вода снова замёрзнет, как только уйду.
Я выругался сквозь зубы. Кристалл после всей этой истории с акулой и затопленным подвалом изрядно подсел, пришлось достать из кармана второй чёрный кристалл и вставить к первому.
– Ладно, увеличим мощность.
Когда поднёс обновлённый факел ко льду, свет ударил такой, будто смотришь на сварку. Я зажмурился, прикрыл глаза ладонью, но даже сквозь пальцы пробивало белым. Воздух вокруг факела нагрелся.
– Давай! – прошептал я, не открывая глаз. – Таять, сука, таять!
Вода потекла струйкой. Поднёс факел ещё ближе, почти касаясь мерцающей корки и дело пошло, лёд начал испаряться, прямо из твёрдого состояния превращался в пар, минуя жидкую фазу. Пар поднимался густой, горячий, окутывая меня влажным теплом, сразу стало душно, как в бане. Ворот полушубка намок, на ресницах осели капли. Я вдохнул. Горячий воздух обжёг ноздри, пахло мокрым камнем и чем-то отдалённо похожим на грозу.
Отступив на шаг, приоткрыл глаза. Ледяной наплыв на валуне исчез, осталось только мокрое пятно на камне, которое тут же высыхало на ветру. Ни лужи, ни наледи.
– Фух! – выдохнул я и улыбнулся, сам не зная чему. Может, тому, что впервые за долгое время проблема решалась не кровью и болью, а инженерным подходом. Лёд не взламывается, значит, сублимируется к чёртовой матери.
Тёплый пар окутывал меня плотным коконом, клубился вокруг, тянулся к тёмному небу. Расстегнул ворот полушубка, по вискам текли капли. Жарко! Минус двадцать на улице, а я тут как в предбаннике, мокрый и злой оттого, что работа идёт медленно.
