Текст книги "Восхождение Плотника. Том 5 (СИ)"
Автор книги: Антон Панарин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Не спеша Мара пошла в мою сторону, злорадно улыбаясь. Она смотрела на меня так же как мясник смотрит на тушу которую нужно разделать.
– Жаль, – негромко обронила она, остановившись в двух шагах. – Ты бы стал величайшим волхвом из всех. Но ты выбрал смерть.
Мара подняла клинок чтобы оборвать мою жизнь. Обратная жива потекла по лезвию окрашивая его в чёрный. Я смотрел на остриё и думал о том, что однажды уже умирал, это не так страшно как казалось. К тому же мне выпал второй шанс. Кто знает? Может цикл перерождений бесконечен и мне выпадет ещё одна возможность пожить? Мара замахнулась, и клинок блеснул в последних отсветах умирающей рощи.
Я натянуто улыбнулся готовясь принять смерть, и краем глаза заметил как между мной и клинком промелькнула тень и навалилась на меня. Послышался звук лезвия входящего в плоть и я увидел до боли знакомый полушубок, русую косу, переброшенную через плечо, и ощутил запах ромашки от волос. Злата закрыла меня своим телом.
Клинок Мары ударил в спину и прошёл насквозь оцарапав мне кожу. Злата дёрнулась всем телом, и из её горла вырвался короткий сдавленный хрип полный боли. Глаза Златы расширились, лицо побелело, она посмотрела мне в глаза и попробовала улыбнуться, но губы не слушались, только мелко задрожали.
– Я же просил тебя остаться в Яриловке, – прохрипел я, чувствуя, как внутри всё оборвалось.
– Прости… – выдохнула Злата, и по её щеке покатилась скупая слеза.
Мара выдернула клинок резким движением, из раны хлынула кровь, заливая полушубок тёмным расползающимся пятном. Служительница Чернобога ухватила Злату за ворот и отшвырнула в сторону, прочь от меня. Злата кувыркаясь прокатилась по земле, оставляя кровавый след на промёрзшем грунте.
– О чём я там говорила? – бросила Мара, не переставая улыбаться. – Ах да! Время умирать! – Выкрикнула она и рванула вперёд чтобы добить меня.
Перед глазами всё размылось. Не знаю отчего так. Может из-за крови попавшей в глаза, а может это слёзы хлынувшие от осознания что самый близкий мне человек в обеих жизнях, только что пожертвовал собой чтобы продлить мою агонию.
Следом за размытым зрением внутри что-то щёлкнуло. Словно выбило последний предохранитель удерживающий мой разум от пропасти на дне которой находилось царство ярости. Иронично. Переродившись я получил имя Ярый и именно сейчас чувствовал как ярость заполняет мой разум, заполняет каждую клетку заставляя тело клокотать от едва сдерживаемой ненависти!
Я услышал хруст. Что именно хрустело я не видел, но чувствовал. Это были дубы. Я выпил из них всю живу за долю секунды. Следом я впитал в себя обратную живу, некротику и прочую погань разлитую по округе. От этого начало подташнивать, а голова будто потяжелела, а во рту появился привкус крови. В следующее мгновение зрение прояснилось и я увидел как медленно в мою сторону движется клинок Мары.
Лицо служительницы Чернобога искажено от злобы, но при этом она улыбалась как умалишенная. Я чувствовал живу бегущую по её каналам, чувствовал и потянулся к ней. Выпил её без остатка. Чернота покрывающаяя кинжал тут же отступила, а я взмахнул рукой выбрасывая волну энергии.
Во все стороны ударила зеленовато чёрная жива, так, что Мару отбросило прочь словно та ничего не весила. Она пролетела десяток метров и вонзила каблуки в раскрошенный грунт. По поляне пронёсся вал горячего воздуха ломающий деревья.
Я больше не чувствовал ни боли, ни сожаления. Только безграничную ярость требующую выхода. Поднявшись на ноги я выставил перед собой руку и потянулся к единственной уцелевшей части рощи. К тринадцатому дубку.
Земля под моей правой ладонью дрогнула и лопнула. Из трещины выстрелил гибкий белёсый корень толщиной в три пальца, налитый молочным сиянием. Он обвил мои ладонь и запястье, стянул пальцы в кулак, и между ними сформировался топор из кипельно белой древесины.
Огромный топор из цельного куска священного дуба, с древком в полтора аршина и широченным лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Тяжёлый и горячий, он дышал жаром, а по лезвию текло молочное сияние разгоняющее предрассветный сумрак. Мара уставилась на оружие в моей руке, и впервые за всю ночь улыбка сползла с её лица.
Я рванул вперёд нанося удар. Мара попыталась уклониться, но её движения стали чертовски медленными, ведь я выпил всю живу на сотню вёрст вокруг. Лезвие из живого дуба распороло воздух и рухнуло ей на плечо, прорубив плоть до самой ключицы.
Мара утробно заорала. Чёрная жижа хлестнула из раны и тут же начала залечивать повреждения. Но лезвие топора тут же всосало её в себя, не дав твари исцелиться.
Я не дал ей опомниться и тут же нанёс второй удар отсекая обе ноги по колено. Мара рухнула на землю, перехватила клинок здоровой рукой и попыталась вогнать мне его в ступню. Я лишь отдёрнул ногу назад и снова рубанул отсекая ей руку.
– Чернобог этого так не оставит! Ты и все кто тебе дорог! Вы подохнете! Вас ждёт жуткая участь! оно отомсти… Ты за это поплатишься! – прохрипела она, и из обрубка руки выстрелило щупальце обратной живы, рванувшее мне к горлу.
Договорить она не успела. Топор обрушился на голову разделив её на две части. Странно, но она всё ещё была жива. Чёрная жижа пусть и медленно, но восстанавливала её раны. Мара латала себя тянув живу из ритуальных кругов, разбросанных по лесу. Я чувствовал что камни истощаются и лопаются один за другим. Ещё немного и источник её силы иссякнет.
Давать ей шанс восстановиться, я не собирался. Размахнувшись я вогнал топор ей в живот, пришпилив Мару к промёрзшей земле. Чёрная жижа зашипела от соприкосновением с лезвием и начала испаряться. Рот Мары беззвучно раскрывался и закрывался, а она извивалась словно змея.
Я почувствовал что потерял слишком много сил и опустил топор, хрипло втянув воздух в лёгкие. По рукам пробежали судороги от перенапряжения. Дубы поддерживавшие жизнь рощи погибли, остался лишь тринадцатый дубок воплощённый в виде белоснежного топора. Но и он медленно умирал.
Мара лежала на спине и хрипела. Обратная жива сочилась по краям ран, медленно стягивая рваные ткани, но делала это вяло и неуверенно. Судя по всему она раньше сдохнет выпив всю живу из алтарей, а восстановиться так и не сумеет.
– Ярый… – Послышался слабый голос Златы.
Я развернулся и на подламывающихся ногах побежал к ней. Злата лежала у корней дуба, свернувшись калачиком и зажимая рану на груди обеими руками. Из-под побелевших пальцев сочилась кровь, пропитавшая полушубок насквозь, а лицо её было таким бледным, что кожа казалась прозрачной.
Русые волосы разметались по мёрзлой земле, зелёные глаза смотрели на меня с мутной поволокой, за которой я с ужасом разглядел угасающий огонёк жизни.
Я рухнул на колени рядом с ней, и попытался влить живу в её тело через прижатую к ране ладонь. Я отдавал всё что было, но к своему ужасу понял, что у меня ничего и нет. Последний рывок выпил меня досуха.
– Зачем? – прошептал я голосом сорвавшимся на хрип. – Я же просил тебя остаться в Яриловке. Просил уйти…
Злата подняла дрожащую ладонь и погладила меня по щеке слабо улыбнувшись.
– Потому что… Ты для меня… Дороже жизни, – прошептала она. – Не плачь, мы обязательно встретимся… – Злата закашлялась, но не убрала руку от моего лица, лишь медленно утёрла слезу большим пальцем с моей щеки. – В этом мире… или в следующем…
Рука Златы безвольно упала, зелёные глаза остекленели, а дыхание остановилось. Я прижал Злату к себе и взвыл словно раненный зверь. Мой рёв прокатился по священной роще, ударился о стволы белых дубов и вернулся ко мне многократным эхом.
Тело Златы всё ещё было тёплым, от волос пахло ромашкой, и этот запах разрывал сердце в клочья. Я гладил её по щекам, убирал русые пряди с лица, смотрел на застывшую улыбку и понимал, что вся Яриловка, проклятье, да весь этот чёртов мир, не стоит её жертвы! Она должна была жить! Радоваться и…
Я аккуратно опустил Злату на землю, закрыл её глаза и поднялся на ноги. Колени подкашивались, а в голове стоял тупой гул, заглушающий мысли. Но ярость не ушла, она превратилась в ненависть и сидела в груди раскалённым углём обжигающим лёгкие.
Я подошел к Маре и навис над ней. Отрубленные ноги почти восстановились, рука же восстановилась полностью и прямо сейчас служительница Чернобога пыталась вытащить с её помощью топор засевший в груди. Мара подняла на меня серые глаза, и в них не было ни страха, ни раскаяния.
Я взялся за древко топора, которое заскрипело в моих пальцах.
– Мразь, – процедил я сквозь зубы и выдернул топор из раны. – Я убью и тебя и твоего сраного бога, если потребуется.
Мара усмехнулась окровавленными губами и ничего не ответила. Серые глаза следили за моими руками, поднимающими топор над головой, и белёсая кромка тускло мерцала в сумраке.
Я собирался снести ей голову, разрубить на столь мелкие фрагменты, что даже вся жива мира не смогла бы срастить их воедино. Но позади раздался крик, от которого кровь заледенела в жилах.
– Ярый! Беги!!!
Это был хриплый захлёбывающийся голос Пелагеи. Но было уже поздно топор рухнул вниз, и в ту же секунду уцелевшая левая рука Мары метнулась навстречу и перехватила древко.
Хватка была чудовищной, её пальцы впились в древко с такой силой, что рукоять топора лопнула. Мара резко дёрнула рукоять на себя вгоняя лезвие топора себе в грудь, в районе сердца и наши лица оказались в десятке сантиметров друг от друга. Её глаза заполнила непроглядная чернота, а из полуоткрытых губ поднялся тёмный клубящийся туман.
– Ты сдохнешь вместе со мной. – прохрипела Мара. – Во славу Чернобога.
Из её рта хлынула густая тьма, которая тут же ворвалась в мои ноздри, рот, уши, затопила весь мир погрузив его в непроглядную ночь. Я ощутил, как тело бьётся в судорогах, как ноги подламываются и колени ударяются о мёрзлую землю, а руки безвольно выпускают топор.
Тьма заполнила всё. Исчезли звуки, лес, даже моё тело полученное от прежнего Ярого. А в следующую секунду меня поглотило падение через бесконечный бездронный колодец, заполненный лишь чернотой и холодом.
Подобное падение я уже переживал однажды. Когда трухлявая балка подломилась под ногами на крыше деревянного особняка, и мир закрутился. Тогда в голове пронеслась идиотская мысль про тех, кто строил на века.
* * *
Я услышал электронное попискивание, от которого по рукам побежали мурашки. Пульсоксиметр, я знаю этот звук, потому что слышал его в девяносто втором, когда навещал Степаныча в кардиологии после первого инфаркта. Короткие ритмичные писки, каждый из которых подтверждает, что сердце ещё бьётся.
Потом пришел запах хлорки и спирта, от которого защипало в ноздрях. Больничный запах, который невозможно спутать ни с чем другим.
Я резко попытался встать, но тело запротестовало одарив меня волной боли. Боли, которая не шла ни в какое сравнение с тем что я ещё секунду назад испытывал сражаясь с Марой. Открыв глаза я увидел старческие руки запутанные в проводах и трубках. От резкого движения что-то запищало с тыльной стороны ладони. А, понятно. Это дёрнулась игла капельницы, которую я едва не вырвал с мясом.
Над головой белел плоский гладкий потолок с квадратными плитками и встроенным светильником, залитым матовым пластиком. Ни закопчённых брёвен, ни мха между венцами, обычный потолок двадцать первого века, от одного вида которого у меня перехватило горло.
Палата была небольшой, на одну койку. Справа стоял стул, а на стуле спал Андрюха. Стажёр скрючился в неудобной позе, уронив голову на грудь, а руки свесились по бокам. Под глазами тёмные круги, подбородок зарос недельной щетиной, а на коленях лежал смартфон грозивший рухнуть на пол в любую секунду.
Я пошевелил пальцами на руках, потом на ногах. Всё работало, хотя мышцы ощущались ватными и непослушными. Дряхлое немощное тело шестидесятивосьмилетнего архитектора-реставратора, пролежавшее без движения чёрт знает сколько времени. Не двадцатилетнее тело хранителя священной рощи, а именно что тело старой развалины.
Телефон наконец упал с Андрюхиных колен и шлёпнулся на пол. Стажёр вздрогнул, поднял голову, проморгался и несколько секунд таращился на меня. Его зрачки расширились, рот раскрылся, и Андрей вскочил со стула опрокинув его.
– Иван Петрович! – заорал он, и голос его взвился до фальцета. – Вы очнулись! Наконец-то! Слава богу!
Он разрыдался, здоровый мужик стоял посреди больничной палаты и плакал навзрыд, размазывая слёзы по небритым щекам тыльной стороной ладони. Плечи его тряслись, а из открытого рта вырывались судорожные всхлипы вперемежку с бессвязными словами, из которых я разобрал только «два месяца» и «врачи крест поставили».
– Два месяца, Иван Петрович, – выдавил Андрей, утираясь рукавом и шмыгая носом. – Вы в реанимации провалялись два месяца. Врачи уже отключать хотели, говорили, что безнадёжный случай, что мозг не восстановится. А я не дал, точнее дал, на лапу главврачу, ну он и оставил вас под аппаратами ещё на квартал. Я каждый день приходил! Каждый день сидел у вашей койки и верил, что очнётесь. Маринка, жена моя если помните, так вот она материла меня на чём свет стоит. Мол ипотека горит, а я лишнюю копейку на ваше содержание отдаю. А как иначе? Вы ведь… Это ведь всё из-за меня. Если бы я тогда не полез без страховки…
Он снова захлебнулся и замолчал, хватая ртом воздух. Я смотрел на него и не мог собрать мысли в кучу, потому что в голове одновременно существовали два мира. Белая больничная палата с пищащими датчиками и заснеженная поляна с двенадцатью белыми дубами, у корней которых лежит русоволосая девушка с застывшей улыбкой на губах.
– Да, – обронил я, и собственный голос показался хриплым и чужим. – Спасибо, Андрей. Можешь идти. Я хочу отдохнуть.
Андрей замер с мокрым лицом и недоумением в глазах, видимо, ожидал прощения или ещё чего-то. Он помялся, переступил с ноги на ногу, подобрал опрокинутый стул и поставил его на место.
– Я завтра зайду, – тихо пообещал он, направляясь к двери. – Врачу на посту скажу, что вы очнулись. Наши все обрадуются, когда узнают что вы…
– Андрей, – перебил я. – Иди.
Стажёр кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Шаги его затихли в коридоре, и наступила тишина, нарушаемая только мерным писком монитора, отсчитывающего удары моего сердца.
Я содрал с пальца датчик, отклеил от груди электроды, а следом вытащил иглу капельницы из вены. Монитор тут же зашёлся тревожным писком, рисуя на экране плоскую линию вместо кардиограммы, но мне было всё равно. Я сел на край кровати, свесив ноги, и уставился на свои руки.
Старческие руки с набухшими венами и сухой пергаментной кожей, покрытой пигментными пятнами. Не широкие мозолистые ладони двадцатилетнего плотника, а руки старика, которому место в санатории, а не на крыше аварийного особняка.
– Неужели всё это было сном? – Произнёс я вслух, и голос дрогнул на последнем слове.
Палата молчала, за окном серело зимнее утро, фонари на больничной парковке ещё горели тусклым жёлтым светом, а по стеклу ползли капли конденсата. Обычное утро обычного города на Дальнем Востоке, в котором нет ни волколаков, ни кислотных слизней, ни всех кто мне был дорог в Яриловке. А самое главное тут нет Златы…
Я поднял глаза и посмотрел на оконную раму. Стандартный белый пластиковый стеклопакет с двойным уплотнителем и поворотно-откидной фурнитурой. Но подоконник был деревянный, из клееного соснового щита, покрытого лаком.
Казалось бы, обычный подоконник, но там, где лак слегка облупился, я увидел зеленоватые линии. Тонкие, едва различимые, они бежали вдоль волокон древесины, складываясь в узнаваемый рисунок. Линии критического напряжения, точки сечения, по которым древесина расколется при минимальном воздействии.
Ноги подкосились, когда я встал с кровати, и пришлось ухватиться за спинку, переждав головокружение. Пол под босыми ступнями был холодным, больничная рубашка задралась на спине, но мне было не до неё. Я доковылял до подоконника, опираясь на стойку капельницы и протянул руку к дереву.
Прежде чем коснуться, я заглянул в правый верхний угол зрения, туда, где раньше мерцали золотистые строчки с цифрами. На периферии проступило тусклое расплывчатое свечение, и я с трудом его разглядел.
«Текущий запас живы: 12 единиц.»
Жалкие двенадцать единиц, но они были. Жива никуда не делась, система никуда не делась, и зеленоватые линии на подоконнике светились ровно, ожидая прикосновения. Либо я выжил из ума и увиденное мной в коме до сих пор дурачит мой разум, либо…
Я положил ладонь на торец подоконника и направил остатки живы в одну из линий сечения, самую крупную, идущую поперёк волокон от левого края к правому.
Дерево хрустнуло, и трещина прошла ровно по линии, раскроив клееный щит пополам с хирургической точностью. Левая часть подоконника отвалилась и грохнулась на линолеум.
– Не сон, – прошептал я, и пальцы сжались на краю расколотого подоконника. – Это был не сон.
Я вышел из палаты, дошел до развилки коридора и увидел бегущую в мою сторону медсестру.
– Реанимация! Срочно! У нас остановка сердца в пятой палате! – голосила девица в белоснежном халате.
Я же пошел дальше, не обращая на неё внимания. Линолеум холодил ступни, флуоресцентные лампы на потолке жужжали и подмигивали, создавая мертвенное белое освещение, от которого хотелось зажмуриться. Добравшись до лестницы я пошел вверх. Шаги давались с трудом, ведь я и по ровной поверхности едва мог ходить, а вот подниматься было и вовсе сложно.
Не знаю сколько прошло времени, но выбившись из сил, я наконец то достиг последнего этажа и остановился у двери пожарного выхода на крышу. Тяжёлая металлическая дверь распахнулась со скрипом окатив меня ледяным воздухом и я оказался на крыше пятиэтажной больницы.
Битумное покрытие под ногами было шершавым и кололо ступни, на парапете лежал тонкий слой снега. Внизу, в предрассветных сумерках, расстилался город с редкими огнями фонарей и тёмными прямоугольниками крыш.
Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Пять этажей… Около двадцати метров до земли. Примерно столько же я летел с крыши деревянного особняка в селе Богословском, когда трухлявая балка подломилась под моей ногой.
Ветер трепал рубашку и забирался под ткань. От холода зубы стучали, а ноги онемели на ледяном битуме. Внизу была парковка. Снег расчистили обнажив неровный асфальт. Вдали город медленно просыпался, возвращаясь к привычной жизни. К жизни, которой я больше не смогу жить.
Я встал на парапет, посмотрел на светлеющий горизонт и расставив руки в стороны улыбнулся.
– Я обязательно тебя найду, Злата, в одном из миров. – произнёс я негромко и шагнул вперёд.
