Текст книги "Атомщик. 1939 (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Жора, он же Георгий Николаевич Флеров, чувствовал себя неловко. Еще вчера днем нашлись знакомые, которые просветили его о том, что на самом деле представляет собой его новый сосед. Лентяй, тунеядец, папенькин сынок, который только благодаря мохнатой лапе до сих пор не вылетел из Техноложки. Самому Жоре так не показалось, да и товарищ Курчатов неплохо к парню отнесся, но не могло же столько людей ошибаться? Поэтому, когда Антонов позвонил и предложил помочь с научными делами, он сразу понял, что тому нужно на самом деле. Помощь с экзаменом! Можно было отказать сразу, но Жора решил перед этим сначала посмотреть соседу в глаза и прямо сказать, что больше они точно не будут друзьями.

Вот только все пошло как-то совсем не так. Неловко. Антонов ничего не стал просить, Жора сам сказал про экзамен, и… Как оказалось, тот его уже сдал! Все заготовленные слова и фразы сразу оказались лишними, а Жора ведь на самом деле только для этого Антонова и позвал. Не на самом же деле его сажать за институтские бумаги – не разберется в таком обычный студент. Но Антонов пер напролом, и Жора невольно поддался моменту. Все-таки пусть сам посмотрит, из чего еще состоит жизнь молодых научных сотрудников, а, поймет, что тяжело, вот тогда и отправит домой. Да, это было бы самым честным решением.

Жора понял, что поступил правильно, когда Антонов состроил разочарованное лицо, увидев бумаги. Наверно, он сам выглядел так же, когда впервые попал в лабораторию номер два, как ее в шутку называли в ЛФТИ. Кстати, почему два? В памяти почему-то всплыла старая Нина Васильевна и ее незабываемое: садись, двойка. Неужели такое было не только у него, но и у самого Иоффе? Антонов тем временем забрался за свой стол, Флеров вернулся за свой, и следующие полчаса они просидели в тишине.

– Жора, – наконец, студент все-таки не выдержал.

– Устал? Можешь идти, ничего страшного, – тут же благородно поддержал его Флеров. На самом деле он уже задумался о том, а имел ли право допускать студента до институтских документов. Скорее всего, нет. Расскажет ли тот об этом? Тоже почти наверняка нет, но одному точно будет спокойнее.

– Какое домой? – отмахнулся Антонов. – Просто вот тут в накладных расхождение. Закрывающие документы на 400 килограммов кок-сагыза, а принимают его в брикетах. В штуках.

– Это важно?

– Это, как если бы ты начал эксперимент, считая в килограммах на сантиметр кубический, а закончил с фунтами на квадратный дюйм. В общем, при такой отчетности один хрен знает, что на самом деле приехало, а что нет.

Жора невольно отметил, что, судя по примеру с единицами измерений, Антонов прекрасно знает, для чего в институте продолжают исследовать сок каучуконосных одуванчиков. И это при том, что академик Лебедев уже давно придумал синтетический каучук, который тоннами выпускается, заменяя дорогущие иностранные поставки. В итоге он сделал себе пометку о возможной ошибке, а потом все-таки спросил.

– Но стоит ли продолжать тратить время на подобные исследования? Столько ресурсов, столько сил уходит, неужели нет ничего более полезного?

В среде молодых аспирантов часто любили поругаться на что-нибудь, и Жора иногда нет-нет, но поддавался общей моде.

– Вы про исследования Кобенко и Александрова? – Антонов опять показал, что держит руку на пульсе основных институтских событий. – Лично я считаю, что их работа очень важна. Например, базовый искусственный каучук обладает прочностью на разрыв всего 140 килограммов на сантиметр, при этом натуральный выдерживает почти до четырех сотен. Но ладно бы дело было только в этом. Есть еще и температурные проблемы. Шины самолетов от внутреннего трения греются и разваливаются, тяжелые грузы – та же проблема, в мороз – чуть меньше 20 градусов, и искусственный каучук начинает крошиться. Кто-то сказал бы, что это тупик, что нужно подбирать другую атомную структуру, перестраивая всю производственную цепочку, но наши ученые из ЛФТИ считают, что дело не в атомах, а в их цепочках, что, если ввести в них специальные вещества, пластификаторы, то можно будет поддерживать их подвижность, решая почти все наши проблемы. Так что, стоит оно пары сотен или даже тысяч часов на эксперименты?

– Стоит, – решительно кивнул Жора.

Эх, почаще бы им рассказывали, какими важными делами занимаются люди вокруг, насколько проще остальным было бы собраться самим. Или тут дело в шпионах, которым успехи молодого Советского государства были как молотом по пальцам и серпом по… Кхм! Жора заметил еще одну подмену единиц измерения и снова в документах из Казахстанской ССР. И на этот раз груз был гораздо больше. Он сделал пометку в специальной тетради, а потом еще пару часов они работали без перерыва. И на этот раз аспирант уже не думал о том, чтобы избавиться от своего добровольного помощника. Сам ли Антонов научился, отец ли показал, но его сосед точно разбирался в том, чем сейчас занимался.

А потом они устроили небольшой перерыв, и Жора попросил Виктора – тот сам сказал называть его по имени – уже поподробнее рассказать, а чего же он хотел ему предложить.

– Ну смотри! – глаза студента сразу засверкали. – У нас будет реактор, где пойдет атомная реакция, которая начнет выделять тепло, которое в свою очередь нужно превратить в энергию. Отсюда две проблемы. Первая, чтобы эта зараза не перегрелась, вторая, собственно перенос энергии. Воздушный поток решает сразу и то, и другое.

– Понятно, – Жоры тоже загорелся. – Воздух охлаждает реактор, сам греется, потом ты пропускаешь его через теплообменник, перегоняя воду в пару, и тот уже крутит турбину.

– Именно. В идеале для воздушного типа пустить бы все напрямую, но кислород да под температурой нам любое железо сожрет, – Виктор на мгновение мечтательно прикрыл глаза, хотя, казалось бы, момент совсем не соответствовал такому настрою. – Поэтому два контура. Потом первый тоже можно будет заменить на воду, еще больше повысив общий КПД, но… Потом.

– Понял, – кивнул Жора. – И ты говорил, что при воздушном способе будет радиация, с которой нужно будет разобраться? Это же как рентген, только сильнее?

Виктор замер, а потом несколько секунд очень внимательно смотрел на Жору.

* * *

Флеров сказал, что радиация – это почти как рентген, и меня торкнуло. Ведь на самом деле в этом времени многие вещи, очевидно опасные для меня, еще просто неизвестны. Да, есть само понятие радиации, ее даже умеют измерять, а смерть мадам Кюри от апластической анемии довольно активно обсуждалась. Вот только вредными считаются дозы радиации в десятки, а то и сотни раз больше, чем это было принято в мое время. Есть даже мнение, что в малых дозах она полезна, и та же косметика с радиоактивными материалами или шутка про выпить радиоактивную воду для здоровья после работы – это не просто шутка. Память Антонова-младшего тут же подкинула занимательные факты про довольно известный за границей бренд такой воды «Радитор», или про радиоактивные сосуды «Ревигатор», куда люди – сами! – лили воду, чтобы она напиталась радоном и радием и потом давали по утрам детям. Для здоровья. Сука! Начало потряхивать от злости.

– Знаешь, – на мгновение проснулась шиза, – Иногда мне кажется, что ты спешишь. Однако некоторые вещи стоит сделать не столько ради станции или даже бомбы, а просто, чтобы тысячи идиотов не убивали сами себя.

– Они же не знают.

– И почему-то это незнание их не остановило? Очевидно же: не знаешь, держись подальше, пока не разберешься.

– И им продали красивую сказку, которая все объяснила.

Мы с шизой так и не смогли договориться, кто из нас прав, потому что Флеров не выдержал молчания и снова заговорил.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Думаю о том, что некоторые вещи до запуска моего реактора просто не доказать.

– Я могу тебе поверить и до этого, – Жора, который в этот момент был больше просто моим соседом, чем будущим великим ученым, просто пожал плечами. А у меня по спине побежали мурашки. Действительно, так просто.

– Тогда, – я собрался, – запомни главное: радиация – это не рентген. Альфа и гамма частицы убивают, нейтроны не остановит никакой свинец, а они в свою очередь активируют все вокруг себя. И металлы, и пыль, и даже газы.

– Звучит страшно.

– Реальность еще страшнее. И тем важнее то, о чем я хочу тебя попросить. Тебе нужно не просто собрать систему вентиляции: вместе с ней нужно будет собрать и новую систему безопасности по работе с радиацией с учетом нового понимания той угрозы, что она несет.

– Не только для нас, но и для Радиевого, например.

– В том числе, – Виктор нахмурился еще больше. – Там считают, что ноль пять рентгена в день – это не страшно.

– Тошнить и нездоровиться начинает от одного рентгена, – заметил Флеров.

– Но радиация накапливается. Месяц якобы нестрашной дозы, и человек получает хроническую лучевую болезнь, которая будет его убивать.

– Мы должны…

– Сейчас нам никто не поверит. Но вот когда реактор будет запущен, когда ты! – я ткнул пальцем в Жору, – соберешь информацию по радиоактивным частицам в системе вентиляции, у нас уже появятся аргументы.

– Наверно, нужно будет привлечь врачей. Чтобы отслеживали состояние рабочих и все фиксировали.

– Привлеки.

– И, если ты говоришь, что радиация действует по другим принципам, не таким, как мы привыкли. Тогда и способы ее определения и защиты должны быть новыми.

– Очень хорошо, – мое настроение стремительно пошло вверх. Серьезность и настрой Флерова мне импонировали.

Очень хотелось на блюдечке выложить список опасностей, что нас ждет, но… Один день не так критичен, как привычка получать ответы на блюдечке. Поэтому я промолчал, и мы договорились, что Жора попробует сам составить список возможных опасностей, а завтра, после того как я загляну на выплавку графита в Радиевый, мы все детально и обсудим.

* * *

Ольга Романова была в бешенстве. Ее подопечный сбежал из общежития, никто не знал, где именно он скрывается, а она не могла не думать о том, что именно ее собственная вспышка гнева и вспугнула перспективного студента. А все из-за того, что она уж слишком поверила, что тот особенный. Что перед ним можно не скрываться, как перед всеми остальными. Высказалась честно, выпустила пар, а тот испугался и сбежал.

– Как же я тебя ненавижу, Антонов! – прошептала Ольга перед сном.

Заснуть никак не получалось, и она иногда вслушивалась в то, что творится за дверью. Вот соседи Антонова тоже заметили, что его нет, потом зачем-то побежали мыть руки, а после, как и сегодня утром, снова засели в туалете. Ну, ночью они хотя бы никому не мешали. Потом к ним в комнату заглядывал крепыш Покровский, к Никите Семеновичу в третью заходила девушка, а семейная пара из второй ругалась почему-то из-за колбасы. Уже засыпая, Ольга задумалась, что чуть не упустила из виду кое-что важное: старик Саныч постоянно сидел у них на кухне, даже хранил тут продукты, но при этом жил где-то еще. Вроде бы и ничего странного: в общежитиях много кто в гости ходит, но, вообще, стоило бы его проверить. И историю про его звание тоже.

Утром девушка все еще продолжала злиться, но все равно поехала сначала на стройку, чтобы проверить журналы, людей на проходной и на рабочих местах. На первый взгляд, процесс шел нормально. С организационной точки зрения – запальчиво подумала она. А уж как тут все делают с точки зрения технологии, это уже пусть Антонов сам разбирается, когда соизволит показаться на объекте, которым якобы живет. А его все не было. Тут девушка уже окончательно не выдержала, выяснила, где можно найти ближайший телефонный аппарат и отправилась в Октябрьский отдел милиции, до которого было всего пятнадцать минут.

Здесь, показав удостоверение, она принялась звонить туда, где мог бы оказаться ее пропавший подопечный. Ленгорсовет – там сказали, что тот обещал приехать к пяти вечера. Общежитие – хмурый комендант сходил до проходной и сообщил, что тот не возвращался. Оставались связанные с проектом заводы или… Девушка напомнила себе, что звонок на вокзал может вызвать слишком много вопросов. Не сейчас.

– А вы Антонова ищете, который Виктор? – неожиданно спросил ее прислушивавшийся к разговорам дежурный.

– Да, – напряглась Ольга

– А он вчера у нас был. Строил хулиганов по просьбе капитана, – доверительно сообщил ей милиционер, совершенно ничего не объяснив.

– А он не говорил, куда собирается потом?

– Нет, – милиционер задумался, а потом выдал настоящее откровение. – А он разве не студент? Наверно, сейчас на учебе.

Ольге захотелось выругаться. Очень сильно. Ну, конечно, как она вообще могла упустить подобное из виду. Антонов студент, и Техноложку она обязана была проверить в первую очередь. Вот только как же сложно было связать этого человека и обычную учебу. Постоянно вылетало из головы! Девушка задумчиво посмотрела на трубку, набрала кабинет Иоффе – благо все связанные с делом номера зазубрила, как только ей их выдали – и его секретарь сразу же подтвердил, что Антонов действительно через полтора часа должен будет появиться на первой плавке графита.

Девушка невольно улыбнулась: почему-то вести о том, что студент ничего не забросил и не загулял, вызвали у нее облегчение.

– Если он, конечно, на экзамене не задержится. У него сейчас Валентин Валентинович историю партии должен принимать…

Ольга сначала хотела от этого отмахнуться – ну кто бы смог завалить настолько важный предмет. Точно не человек, у которого есть хоть немного амбиций. Вот только голос секретаря Иоффе прозвучал настолько задумчиво и тревожно, что никакие помехи не смогли этого скрыть. Да нет! Ольга еще раз отмахнулась от навалившихся сомнений. Да что может пойти не так⁈

Покинув Октябрьский отдел, она все же на всякий случай ускорилась и добралась до института всего за полчаса. Этого времени было вполне достаточно, чтобы сдать пусть сложный, но всего лишь один экзамен, но… Антонов еще сидел. Ольге очень захотелось показать удостоверение и зайти в аудиторию, однако так явно афишировать свое ведомство ей было нельзя. Вопросы возникнут, да и Иоффе такое самоуправство тоже не понравится. Поэтому агент просто подошла к полуоткрытой двери, рядом с которой уже как будто бы случайно толпилось несколько парней и девушек. И одна из них была Ольге знакома: дочка Гоглидзе. Эта-то тут случайно или… Что за странный интерес?

– А это мой сосед, – Ольга подошла, сразу пояснив свой интерес. – Что сдает?

– Краткую историю ВКП (б), – кинула на нее быстрый взгляд, но не узнала Гоглидзе.

– Первый вопрос про борьбу товарища Сталина против Троцкистско-зиновьевского блока.

Ольга мысленно пожала плечами. После того, как в прошлом году Сталин лично прошелся по учебнику, оставив единственно верные формулировки по всем чувствительным вопросам, отвечать стало труднее. Для надежности студенты предпочитали просто заучить учебник, но в целом для зачета могло хватить и общего понимания. Если, конечно, это понимание не напорется на рифы уточняющих вопросов, которыми любили добивать подобных смельчаков некоторые члены комиссии. А историю партии принимали всегда комиссией: профессор, представитель парткома и представитель комсомола, которые по итогам экзамена внесут в дело студента свои комментарии.

– Вроде бы просто, – вслух задумалась Ольга. – Главное не пытаться оправдывать предателей, и все будет хорошо.

Антонов тем временем действительно вполне бодро рассказал про борьбу, про единство партии, ему оставалось только закончить все это кратким выводом, что все это создало условия для победы социализма, но один упрямый идиот решил выпендриться.

– Таким образом, – уверенно вещал парень, – фактически произошла смена поколений в партии. Меньше старых большевиков, но больше тех, кто прошел горнило коллективизации и индустриализации. Партия стала моложе, технически грамотнее и теперь может замахиваться на то, что раньше казалось невозможным.

– Мне ведь не показалось? – стоящий рядом с Гоглидзе потеющий толстяк обвел остальных масляным взглядом. – Он сейчас чуть ли не прямо сказал, что партии теперь не хватает опыта?

Ольга поморщилась: конечно, Антонов был не так груб, но члены комиссии тоже переглянулись. Очень нехороший знак.

– Уточните ваш ответ, – попросил комсомолец с зачесанными на бок волосами. Ольге при взгляде на его прическу казалось, что он чуть ли вдавил их себе в голову.

– Знаете, мы тут в Технологическом не политики, – Антонову бы насторожиться, но тот пер напролом. – Поэтому смотрим на партию в том числе как на систему, которая по своей сути обладает определенным ресурсом. Обновление означает в том числе и увеличение этого ресурса.

Снова обмен взглядами. Ольга уже представила, как кто-нибудь сейчас впишет этому дураку в дело политическую незрелость, и все. Но тут студента неожиданно поддержал старый партиец. Военная выправка, выцветший от старости, но все еще тяжелый взгляд. Он не удержался, хмыкнул и предложил просто послушать ответ на еще один вопрос.

– Расскажите нам про 14 съезд и почему партия отказалась от форсирования легкой промышленности, как это предлагали «правые уклонисты»?

И снова суровая понимающая улыбка, но Ольга уже осознала, что это совсем не помощь. Учитывая вольности Антонова, тот легко может упомянуть трудности для деревни, брак из-за взятых высоких темпов. Без критики, просто как часть системы, которую он только что расписывал, и все… Постановка на контроль в парткоме, конец карьеры, черная метка на любые предложения в будущем. А она ведь, даже несмотря на бегство после вчерашней угрозы, все равно продолжала в него верить. И почему рядом с ней постоянно оказываются или уроды, или неудачники?

В этот момент девушка неожиданно поймала взгляд Антонова, и… Тот ей улыбнулся. Он был совсем не испуган, в нем не было ни капли наивности. Словно он все понимал, но несмотря на это специально шел напролом. Почему? Ответа у Ольги не было, но на душе стало немного легче, и она решила для начала дождаться, чем же все это на самом деле закончится.

Глава 12

День начался совсем не так как я рассчитывал. Нет, выспался на раскладушке в ЛФТИ я прекрасно, перекус в институтской столовой тоже был неплох, а вот потом, когда я собрался сдать еще пару экзаменов, меня перехватил человек назвавшийся Яковом Капустиным. И дальше уже сработала смесь памяти меня и Антонова-младшего. Тот вспомнил, что Капустин был в 1937-м исключен из партии, но потом по просьбам рабочих с его завода это решение отменили. Более того, тогда же его приметил товарищ Жданов и начал обращаться с некоторыми личными поручениями. Как оказалось, бывает и такое.

Я же вспомнил этого Капустина по блокаде Ленинграда, когда даже под бомбардировками он лично участвовал как в эвакуации, так и запуске оставшихся в осажденном городе предприятий. В общем, вроде бы неплохой мужик, кстати, фактически коллега, инженер, даже получивший возможность пройти стажировку на «Виккерсе» за границей. Вот только смотрел он на меня как-то не очень добро, да и связи с англичанами как будто вызывали вопросы.

И я насторожился.

А Капустин передал, что товарищ Жданов мной недоволен: прошло два дня из отведенного срока, а я так ни разу и не доложил ему о ходе процесса. А потом как бы между делом заметил, что мне оказали честь, и он заменит моего институтского куратора от парткома на будущем экзамене. В общем, обложили демоны – пришлось срочно включать мозги. Вопрос первый, нужны ли Жданову мои доклады? Как бабке припарки. Хочет ли он контролировать странную суету, хоть и не очень верит в мой успех? А вот здесь точно да. Казалось бы, ситуация не очень приятная, но у меня, к счастью, был уже отработанный на ЛФТИ и НКВД метод. Немного подставиться, дать возможность контроля, и для того же Жданова этого должно было оказаться более чем достаточно.

Тем не менее совсем уж жестить я не стал, и, скорее, намекнул на потерю опытных кадров после чисток. Тут бы Капустину успокоиться, но тот решил меня дожать и спросил про индустриализацию. Кажется, рассчитывал, что на дистанции я или сдуюсь, или выдам что-то совсем уж резкое. Не на того напал! Между прочим, я ту же историю партии сдавал еще в 80-х, и тогда нас за лишнее слово строили так, что нынешние первые шаги в этом направлении казались детскими играми. Сначала я выдал базу про энтузиазм рабочих масс и то, что страна перестала плестись в хвосте у капиталистов. А потом те же намеки.

– Если же рассматривать народное хозяйство как инженерную систему, – мне показалось, что из-за двери донесся женский стон. И кого же это я настолько разочаровал? – В таком случае решение товарища Сталина позволило сделать ее самоподдерживающейся. Легкая промышленность невозможна без тяжелой. Решая ее проблемы, мы бы не решали проблемы страны, а сейчас Советский Союз получил технологический суверенитет, особенно важный во враждебном для нас окружении капиталистических держав.

– Довольно… утилитарный и узкий взгляд на вопрос, – Капустин уставился мне точно в лоб. – Как вы оцените влияние индустриализации на смычку между рабочим классом и крестьянством?

Я почти оценил. Вопрос прямо-таки подразумевал упоминание сложностей, а это все-таки будет уже слишком много для моей задумки.

– Я бы оценил смычку опять же с точки зрения системы. Государство сделало то единственное, что должно было сделать. Крестьянство инвестировало свои силы и ресурс в новые заводы, а страна за это всего через пять лет вернула ему все сторицей в виде тракторов и станций для их обслуживания.

– Инвестиции – какой вы выбрали капиталистический термин, – поморщился комсомолец.

– Тем не менее, по сути лично у меня возражений нет, – профессор же одобрительно кивнул и посмотрел на Капустина.

– Меня все же смущает, что студент, – тот еще не отвел от меня взгляда, но все равно почувствовал чужое внимание, – не показывает знания точных формулировок из «Краткой истории ВКП (б)». Возможно…

– Третий вопрос был бы уже нарушением регламента, – профессор ответил жестко, и я неожиданно осознал, что тот единственный твердо и четко меня поддержал. Причем было видно, что он согласен с Капустиным, но тот был чужой, а я – свой.

– Тогда… – начал было Капустин. Вот же твердолобый! Я сначала разозлился, а потом просто понял, что тот больше администратор, чем политик.

– Тогда, может, пересдачу на 29 число? – предложил я. – А там вы уже точно поймете, что я за человек такой.

Повисла пауза, Капустин задумался, а потом все-таки кивнул. Вот и договорились. Закончив с формальностями, я бросил взгляд на часы и поспешил сбежать из кабинета. То, что я временно разобрался с интересом Жданова – это хорошо, но пропускать первую плавку графита я не собирался. На входе меня неожиданно встретили Ирка, Кудрявый, Ольга и несколько незнакомых студентов. Оказывается, у меня была даже группа поддержки.

– Наши победили, – обнародовал я результаты под две улыбки и четыре недовольных взгляда.

– Опять какие-то свои штучки использовал, – толстяк нахмурился и даже поиграл то ли жиром, то ли мышцами, напоминая о том, как недавно меня побил.

– Сомневаться в справедливости решения членов партии и комсомола – это не очень разумное поведение, студент Кудрявый, – вслед за мной вышел профессор, очень удачно подловив покрасневшего толстяка.

Тот даже вспотел, потом пролепетал неразборчивые извинения и куда-то убежал. Романова сделала вид, что меня особо не знает, и я уже хотел было тоже бежать дальше, когда Ирка протянула мне ладонь и буркнула еле слышное поздравляю.

– Спасибо, – я спрятал руки в карманы и побежал дальше.

– И зачем ты его поддержала…

– Все равно он нас позорит…

– Сегодня он хотя бы ничего не завалил, – донеслось из-за спины Иркино объяснение.

Я только улыбнулся тому, как неплохо она держалась, и, оказавшись за углом, вытащил и прочитал незаметно переданную девушкой записку. Та предупреждала, что Кудрявый, Покровский и еще несколько студентов с курса решили записать в помощники по моему проекту и саботировать работу позорящего всю страну гада. Последнее это вроде как цитата. Интересно, Ирка ее от них услышала или просто от себя добавила? Я улыбнулся тому, что мой агент уже начала действовать, причем, что вдвойне приятно, совершенно самостоятельно. Девушка оказалась даже более ценным кадром, чем я рассчитывал, и теперь нужно было решить, что же делать с полученной информацией.

Прикинув пару новых планов и дополнив пару старых, я вышел на улицу. Уже ярко светило солнце, но ленинградские морозы все равно пробирали до костей. К счастью, я тут ненадолго: просто обошел здание института, добежал до центрального корпуса ЛФТИ и спустился на цокольный этаж через правое крыло. Именно тут располагалось тяжелое оборудование вроде вакуумных печей, где мне должны были очистить графит. Поближе к толстому фундаменту, которому нужно было не просто удержать десятки тонн различных приборов, но и вибрации от них.

– Почти не опоздали, – с улыбкой встретил меня Иоффе.

– Добрый день, Абрам Федорович, – поздоровался я и закинул одежду на показанную вешалку.

– Как история партии?

– Пришлось отдать ее на откуп товарищу Жданову. Ну да ему так привычнее, а мне… Спокойнее, когда ему спокойнее.

– Кхм, – Иоффе насмешливо хмыкнул, но в итоге только головой покачал. – Эх, мне бы, молодежь, вашу веру в собственные силы. Но у возраста есть свои преимущества.

– Это точно! Мне до своего института еще расти и расти.

Иоффе снова хмыкнул, а потом, словно забыв про разницу в возрасте, показал мне сразу несколько лабораторий, выделенных под наши задачи. В первой была обычная дробилка для измельчения графита. Щековая, чугунная с виброситом, после которого получалась та самая масса, которую мы в дальнейшем и будем очищать. В глаза бросалось огромное количество пыли, с которой пытались бороться рукавными фильтрами, но… Их эффективность находилась в районе 80–90 процентов. Лучше, чем ничего. Меньше, чем хотелось бы, учитывая, что в итоге вся эта пыль будет оседать в легких тех, кто с ней работает. И совершенно недостаточно, если мы решим ставить похожие системы фильтрации на вентиляцию реактора.

– Сейчас готовят уже вторую партию графита, – Иоффе вводил меня в курс процесса, – Первую перемололи еще вчера, за ночь подсушили и теперь грузят в колонны.

Мы подошли к следующей лаборатории с печами, где два ассистента засыпали графит в керамическую реторту. По-простому, трубку длиной где-то метра полтора и диаметром сантиметров двадцать.

– Раз уж мы тут, – Иоффе неожиданно хитро прищурился, – Может, вы сами, студент Антонов, расскажете мне, как именно проходит очищение графита. Например, почему мы будем нагревать именно до тысячи ста градусов? Или зачем была нужна ночная сушка?

Профессор – всегда профессор, но мне было не сложно подтвердить свой уровень. Да и сверить технологии лишним не будет.

– Тут все просто, – начал я, заметив, что в нашу сторону начинают коситься. – До 900 градусов диффузия хлора в графит слишком медленная, связи с примесями не рвутся. А больше тысячи двухсот: начнется хлорирование самого углерода, что нам тоже не надо. Итого остается подобрать оптимальное значение в этом диапазоне, что вы, видимо, уже давно сделали.

– Неплохо. А про сушку.

– Если будет вода, то на графит осядет борная кислота, что сведет всю нашу работу на нет. Поэтому без нее никак. Поэтому же сейчас ваши ассистенты не просто засыпают графит, но и откачивают из реторт весь воздух.

– Очень хорошо. А дальше?

– Потом медленно поднимете температуру, и, когда дойдете до нужной, начнется подача хлора.

– Почти, – на этот раз Иоффе меня поправил. – Сначала несколько часов будем продувать графит азотом, чтобы уж наверняка высушить, а вот уже потом можно и как ты сказал. Два часа продувка, двенадцать – хлорирование, еще четыре на остывание и пара на выгрузку. В общем, завтра с утра можно будет собраться и проверить первые две партии.

– Две?

– Я помню, что время у тебя ограничено, а нам нужно отработать процесс, поэтому в соседней лаборатории готовится еще одна реторта.

Иоффе довел меня до соседней двери, и там действительно работала еще одна пара ассистентов, одного из которых я даже знал. Оказывается, обладатель Сталинской премии крепыш Покровский уже неплохо так закрепился в ЛФТИ. И работает вроде бы старательно, без спешки, но все равно есть у меня по нему нехорошие предчувствия. А тут еще предупреждения от Ирки: нет, завтра на приемке точно нужно будет быть настороже.

А еще… Внезапно я осознал кое-что очень важное. Прикинул размеры колб, объем помещенного внутрь графита, аж две печи, выделенные ради важного дело.

– А сколько, говорите, графита вы сможете очистить за сутки? – внимательно посмотрел я на Иоффе.

– В каждой колонне около ста килограммов.

– Но мне будет нужно… – цифра вылетела из головы, пришлось вспоминать размеры и считать на глаз. – Двадцать пять тонн. С учетом потерь и брака лучше рассчитывать, что в очистку нужно будет запускать все тридцать.

– Естественно, лабораторные печи промышленные объемы не потянут, – Иоффе потер за ухом, – Мы отработаем для вас процесс, а, чтобы его масштабировать, уже нужно будет обращаться на заводы. На той же «Светлане», что делает для вас бериллиевые пластины, есть вакуумные печи, вполне можно будет собрать их в каскад и загружать в сутки по тонне-полторы.

Я прикинул сроки. Вроде бы и успеваем, но ведь реактор еще и собрать нужно, плюс форс-мажоры. Что еще можно сделать?

– Шахтные печи, как на том же Кировском, – подала голос шиза. – В каждую по четыре тонны засунем. Выбьешь три печи, за три дня и управимся. С запасом.

– Какие шахтные? Нет, подготовить их к подаче хлора и вывести в отдельную вентиляцию можно, плюс пара дней, но в итоге все равно быстрее управимся. Вот только при такой кладке хлор никогда не продует графит!

– А если будут дырки? В смысле, поменяем очередность. Сначала отольем будущие кирпичики для реактора, а потом их очистим. Сама их форма поможет хлору их огибать.

– Красиво. Но после спекания графит станет уже плотным. Хлор, дай бог, на полсантиметра вглубь пройдет, а остальное потом остановит наш реактор. Нет, нужно еще думать.

– Псевдоожижение, – выдала новую идею шиза.

– Ну, конечно! Непрерывный реактор с псевдоожиженным слоем, как современные установки крекинга нефти или аппараты для попкорна.

– Нашел с чем сравнивать.

– Зато понятно. С одной стороны засыпали зерна-графит, снизу идет газ под давлением, который поднимает их воздух, отчего твердые предметы начинают вести себя как жидкость и равномерно обрабатываться. А потом то, что уже очистили, переходит в зону готового продукта. Идеально!

– Вот только графит не попкорн, он не станет сильно легче, когда очистится. Как ты сделаешь шлюз, который отделит одно от другого?