Текст книги "Атомщик. 1939 (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Виктор Игоревич, – Иоффе, кажется, впервые назвал меня по имени отчеству, – нам надо будет поговорить.

– Конечно, но сначала… – я обвел рукой комнату. – Грузовик подъехал?

– Да, – Иоффе передал нашему сопровождающему, чтобы тот допустил людей из института.

Все, что мы сегодня облучали – и мертвых крыс, и клетки, и перчатки, в которых я их касался, все нужно было упаковать в деревянные ящики и закопать на специальном полигоне, который для похожих целей использовали на заднем дворе Радиевого.

– Комнату закрыть, три дня сюда не заходить, – я оставил капитану последние инструкции.

– Не послушает, – напомнила о себе шиза.

– Излучения было всего ничего, – вздохнул я. – Аргон уже распался, все остальное – переживут.

– И ты переживешь? – новый вопрос. С подвохом. – Ты же сегодня не только крыс убивал, но и сам схватил дозу. Небольшую, но сколько еще будет подобных случаев?

– Ради дела.

– Если в итоге сдохнешь, то делу это не поможет.

– Все, что можно, я сделал. Комнату, как я и просил помыли, никаких следов пыли к нашему приходу не было, я проверил. Потом минимальная доза, минимальный контакт. И дальше, чем больше будут опасности, тем и мы больше будем продвигаться в средствах защиты. В будущем же я как-то жил рядом со станциями. Много кто жил, и ничего. Значит, вопрос решаем.

– Главное, не опоздай, – шиза сказала все, что хотела, и замолчала.

* * *

Гости еще не ушли, а в кабинете на два этажа выше их уже обсуждали.

– И все-таки, Кирилл Афанасьевич, почему вы так просто пошли им навстречу? – полковой комиссар Лопатин изо всех сил сдерживал свою обычную горячность при общении с непосредственным командиром. Мерецков хоть и старался не принимать решения сгоряча, но иногда все равно срывался, и попадать под его горячую руку не хотел ни один разумный человек.

– Так уж и пошел? – сейчас, впрочем, командующий Ленинградским военным округом был в хорошем настроении.

– Вы отдали им мощности «Светланы», которая и так для ЛФТИ какие-то пластины делает. А наши лампы для радиолокаторов «РУС-2», между прочим, до сих пор не пошли в серию.

– Считаете, что я ошибся?

– Никак нет, – Лопатин сжал зубы, – Просто хотел бы понять, почему. В конце концов, вы даже меня придержали, когда я хотел расспросить их про материалы и стоимость этой самой волшебной бомбы. Все-таки деньги у нас не бесконечные, а там, наверняка, еще и из-за границы потребуют что-то везти.

– Возможно, и потребуют, – Мерецков спокойно пожал плечами. – Все-таки там тоже работают над подобными проектами.

– Что? Откуда вы знаете?

– А вот буквально вчера был на совещании у товарища Жданова. Так тот расспрашивал Гоглидзе, есть ли у того сведения по работам Бора, Гейзенберга, Ферми и очень ругался, что столь ответственный сотрудник вовремя не запросил об этом информацию из Москвы. И не предупредил его. Понимаете, куда ветер дует?

– Какой-то большой проект, который пока стараются держать в тени?

– Или так, или наши ребята из ЛФТИ уловили, что он может появиться, и вовремя подстроились. В любом случае, они сами пока еще ничего точно не знают, да и не скрывают этого. Мне вот импонирует такой честный подход. И честные просьбы. Они ведь хотят не так уж и много – с теми же лампами неделя при текущей задержке на полгода ничего не изменит. И, главное, мы ничем не рискуем. Будет провал – и он станет их проблемой, будет победа – и мы всегда сможем напомнить, как однажды подставили плечо. Ну а получится та самая бомба лет через десять, и вовсе выйдет хорошо.

– Через десять? – задумался сначала Лопатин, но тут же кивнул. Действительно, в Советском Союзе порой удавалось запустить поистине самые современные и невероятные проекты, полностью перевернувшие облик страны, как та же индустриализация. Но, как все эти примеры показали, даже при полном напряжении сил, даже при всех ресурсах, что бросаются на одно направление, настоящее превращается в будущее не так уж и быстро.

Лопатин еще раз посмотрел на командарма 2-го ранга и невольно вспомнил, как его всегда называл Сталин. Маленький ярославец, а потом добавлял, что в Ярославле такой оборотистый народец живет, что там евреев отродясь не было. Они сами справлялись. Так вот Мерецков был как раз таким: осторожным, продуманным, очень опасным. Возможно, Иоффе со своим подставным студентом еще не раз пожалеют, что связались с таким человеком.

– Кстати… – Мерецков как будто какое-то время над чем-то думал, но так и не смог найти правильного решения. – Меня этот студент Антонов сегодня пригласил к ним в общежитие на плов.

– Что? – Лопатин чуть не поперхнулся.

– Так и сказал, что сегодня всех друзей и знакомых собирает. Будут жарить на улице шашлыки, как в московских и ялтинских ресторанах. А потом плов по узбекскому рецепту в честь друзей из Ферганы, что так своевременно отправили им уран для проекта.

Лопатину очень много всего хотелось сказать про студентов, которые лезут к командармам, ставя тех в один ряд со своей братией и простыми рабочими.Но сам Мерецков как будто не был этим обижен. Или заметил что-то, упущенное самим Лопатиным? Комиссар почему-то вспомнил, как тот дернулся при упоминании студентом того гипотетического самолета. Впрочем, такие вещи не стоит высказывать даже в виде догадок, а вот кое-что другое…

– Думаете, кого еще он бы на этот вечер так же спонтанно пригласить? – наконец, понял комиссар.

– Вот-вот, – мудрый Мерецков поднял указательный палец и наставительно им потряс. – Возможно, не сразу, но на пару минут туда можно будет заехать. А там уже по ситуации посмотрим.

Лопатин даже головой потряс, стараясь не думать о том, какие могут быть ситуации. Он не знал, насколько успешным ученым на самом деле окажется этот Антонов, но в том, что у него имеются определенные таланты в плане поиска покровителей, комиссар уже не сомневался.

Глава 16

– Неплохие плакаты, – мы вместе с Иоффе вышли на улицу, и профессор закурил. – Не знал, что у вас талант.

– На самом деле, не у меня. Это Флеров…

– Георгий Николаевич – художник?

– Нет, – я даже рассмеялся. – Он вчера привлек несколько девушек для помощи в расчетах, ну и я от себя потом одной из них подкинул задачу, когда понял, что сам не успеваю.

– Объясняли ей, что она рисует? – нахмурился Иоффе.

– Просто сказал взять карты городов и в масштабе нарисовать круги. Тут сложно что-то понять.

– Это да, – Иоффе закивал, а потом резко посмотрел мне прямо в глаза. – Виктор Игоревич, мы, конечно, еще много не знаем, о радиации, но при том уровне излучения, что мы использовали… Даже крысы не могли отравиться так быстро? Скажу честно, сначала даже не подумал об этом, представлял, сколько людей живет в тех обведенных вами кругами, и как с ними случится то же самое… А вот сейчас хочется разобраться.

– Это фокус, – я не подумал ничего скрывать. – Вы же помните аптеку?

И я вытащил из кармана использованный шприц и ампулу с надписью. Апоморфин гидрохлорид, 1 %.

– Простое рвотное?

– Ввел перед приходом гостей, – я заметил, как нагнавшая нас Ольга поперхнулась, услышав эту часть разговора.

– То есть, все это обман?

– Фокус, как в цирке, шоу, – я покачал головой. – Никакого обмана, но акцент сделан не на скучной правде, а на том, как она будет выглядеть. Мы не соврали, военные увидели реальный результат, просто в том виде, что мог их впечатлить.

– Вы могли показать анализы крови и тогда бы совсем врать не пришлось…

– Абрам Федорович, ну стали бы они на них смотреть? Обещание подумать – вот что я бы получил после такого, а не «Светлану».

– Возможно, – ученый явно еще много чего хотел обсудить, рассказ про взрывы точно его задел. А тут и ситуация получилась подходящая: вернулась наша машина, и мы смогли продолжить беседу уже без лишних ушей. Даже Ольгу, нисколько не смутившись, Иоффе попросил прогуляться назад своим ходом.

– А теперь о главном, Антонов, – вот теперь во взгляде старого профессора была только сталь. – А нужна ли нашему миру эта смерть, что ты хочешь в него запустить? Я ведь помню, как ты упомянул бомбу в самом начале, но поддержал тебя, именно потому, что ты сам начал строить мирную станцию. Для людей. А теперь все равно все сводится именно к ней. Разве ты не понимаешь, что военные, когда увидят первые реальные результаты, могут просто свернуть всю остальную программу?

Было видно, что Иоффе нервничает. Вон даже не смог до конца определиться, что его пугает больше, военный потенциал атома или то, что из-за этого мы не сможем с ним работать.

– Про бомбу скажу сразу, – я ответил на взгляд Иоффе так же жестко и так же уверенно. – Бомбу сделают! Не мы, так кто-то другой! А я не хочу, чтобы урановые заряды упали на наши советские города. Не хочу! И единственное, что сможет удержать тех, у кого в руках окажется подобное оружие, это страх равного ответа.

– Равный ответ, равновесие, – Иоффе задумался. – А нам…Если только у нас будет эта сила, нам ее доверять можно?

ГАЗ стучал мотором, Иоффе ждал моего ответа, я думал. Я старался не задавать себе этот вопрос, но все равно думал над ним практически с того самого момента, как оказался в этом времени.

– А кому, если не нам?

– Поясните и… Не надо как на экзамене. Давайте по-простому.

– Если по-простому, то у нас в Союзе жизнь не идеальная, но мы при этом хотя бы прямо не говорим, что считаем кого-то хуже себя. Или что есть избранные, а есть все остальные.

Не знаю, честно я сейчас это говорил, или просто усилил то, что мог и не мог сказать умненький советский студент.

– Никто так не говорит, – Иоффе задумчиво посмотрел на меня.

– Ну, мы же хоть немного, но читаем между строк. Колонии про первое, богатые и бедные про второе.

– То есть, вы не волнуетесь?

– На самом деле, очень волнуюсь. Но то, что меня смущает, это не вопрос текущего доверия к стране, а будущего. Атомная энергия, а вместе с ней и оружие могут дать огромную силу. Так вот не испортит ли она нас? Тут у меня ответа нет.

– Но вы все равно делаете то, что делаете.

– Потому что если не мы, то это оружие сделает Германия, сделают США – вы же помните мой рассказ у Жданова, они тоже ведут исследования, и в отличие от нас привлекают огромные средства, силы, лучшие умы. Мы пока, скорее, в отстающих, и только небольшой подвиг и чудо могут помочь нам вырваться вперед.

– Вообще, я про многие ваши идеи нигде даже не читал. Это то, что смог достать ваш отец из-за границы? Если так, то не лучше ли доложить в Москву, и бросить те самые огромные силы?

– Увы. Доказательств, которых могло бы хватить не на небольшое представление, а для товарища Сталина, у меня нет. Только… Знаете анекдот? Один царь сказал, что у России только два союзника: армия и флот. Так вот у ученого их тоже два, расчеты и вера. У меня тоже только они. Пока…

– Ваш прототип.

– Да, когда мы его построим, он и станет тем самым доказательством, после которого мы сможем замахнуться на следующий шаг. Станцию, что одна сможет снабжать целый город. Бомбу, что одним фактом своего существования сможет остановить войну. Знаете, вы спросили меня, можно ли доверить эту силу нам, так вот я отвечу… Не знаю, как нам, а вот врагам я ее точно доверять не хочу. Они ее точно взорвут.

Иоффе промолчал, а вот шиза нет.

– Ты же знаешь… – сказала она почти шепотом. – Даже Союзу, чтобы в бомбу поверили, придется ее использовать.

– Не обязательно по городам, не обязательно по двум сразу. Я бы не исключал варианта, что хватит и полигона.

– Ты сам веришь в это?

Иоффе вздохнул чуть громче.

– И что дальше? Просто строить и верить?

– Я – да, именно это и буду делать. А вот вы, Абрам Федорович, могли бы сделать чуть больше даже сейчас, – неожиданно в голову пришла удачная идея. – Как вы смотрите на то, что взять на себя сбор умных людей и проработку атомной этики. Знаете, как с роботами?

– Что с роботами? – сбился с мысли Иоффе.

А я неожиданно осознал, что до первой книги Айзека Азимова с его знаменитыми законами робототехники еще три года.

– Ну, обсуждение, что ждет нас всех, если роботы будут развиваться и становиться все умнее, догоняя в этом плане человека, – немного схитрил я. – Тогда в каждого из них на основе ядра личности должны внедряться три закона. Первый: не причинять вред человеку, действием или бездействием. Второй: выполнять приказы, если это не противоречит первому пункту. Третий: защищать себя, если это не противоречит первому и второму пунктам.

– Как интересно и стройно, – восхитился Иоффе.

– А еще обсуждают нулевой закон, который, возможно, должен стоять выше всех этих трех.

– И что же там будет? Хотя, учитывая логику, позвольте догадаться. Не причинять вред человечеству, своим действием или бездействием.

– Верно.

– Но в чем же тут сомнения? Звучит очень разумно.

– А здесь уже конфликт уровня, а может ли робот решать вопрос про человечество. И если может, то что будет, если ему придет в голову, что, например, людям не нужна свобода, или что для развития нас как вида нужно уничтожить половину цивилизации?

– Отправим этого робота в утиль. Сбои бывают, это нормально.

– А если таких роботов будут миллионы, если они будут вовлечены во всю жизнь человечества, если все производства, армии, продукты питания будут зависеть от них? И что, если сбой будет массовым? Или того хуже, они окажутся правы?

– Звучит неприятно…

– И это только аналогия. Только первые подводные камни, что вам придется проработать только не про гипотетических роботов, а про реальный атом, – я внимательно посмотрел на Иоффе. Идея, которая родилась как спонтанный способ удержать ускользающего из моих рук профессора, начала казаться чем дальше, тем более важной.

– Что ж, я подумаю над этим, – Иоффе кивнул, и в его взгляде больше не было страха. Только новый вызов. – А нам с вами тогда останется обсудить не глобальные, а практические результаты недавнего выступления.

– Что-то еще осталось?

– А вы не поняли? – теперь Иоффе начал распаляться. – Свинец! У нас же весь Радиевый полагается именно на его защиту, а ваша крыса доказала, что он совершенно не защищает от излучения. У нас же сотни человек, выходит, медленно убивают себя!

– Фух, профессор, все не так страшно. Они же работают с рентгеном, гамма-лучи, и их свинец на самом деле прекрасно тормозит. Нейтроны – нет, но сколько в Радиевом именно источников нейтронов? Плюс излучение обратно пропорционально квадрату расстояния. Ситуация совсем не критическая. По крайней мере, там.

– В отличие от того, что строите вы.

– И именно поэтому Георгий Флеров уже два дня как взялся за развитие систем защиты и безопасности. Как только у нас будут готовые решения, он будет ими с вами делиться, но… – я сжал кулаки. – Опять же до запуска реактора я не уверен, что кто-то станет нас слушать.

– Например?

– Например, сегодня мы спрятали в ящики и закопаем все железки, что были в зоне действия излучателя. Почему? Потому что активированные материалы сами начинают излучать, а мелкая пыль, попадая в легкие вместе с воздухом, травит нас изнутри.

– Вы, кстати, не рассказали про этот эффект военным? – заметил Иоффе.

– Еще узнают, куда деваться. Но я бы хотел удержать этого джина в бутылке гораздо дольше. Представьте убийство человека, которому просто подложили зараженную вилку. Или снаряды, которые не просто убивают всех, в кого попали, но и отправляют землю в зоне поражения. Причем для многих материалов период полураспада может затянуться на десятки, сотни, даже тысячи лет. Представьте, что поля сражений хотя бы за последний век стало бы нельзя использовать для жизни…

– Вы правы, а я все больше понимаю важность своей задачи, – Иоффе задумчиво закусил губу. – И вы правы в том, что ту же «Светлану» или Кировский нам не подвинуть. На первой нас не станут слушать, а на втором у товарища Зальцмана просто не хватит ресурсов, чтобы что-то исправить. Но хотя бы у себя в ЛФТИ и Радиевом мы можем начать. Скажите Флерову, чтобы использовал свои наработки не только для прототипа, но не стеснялся вводить новые правила и у нас. Я поддержу.

– Спасибо, – мой голос неожиданно дрогнул.

Хорошая игра в благодарного студента, которая еще больше свяжет нас с Иоффе.

– Вот только ты не играешь, – заметила шиза.

– Думаешь, я не мог сдержаться?

– Мог, не мог… Мы же про то, что ты чувствовал, и ты на самом деле благодарен. Очень удивлен и очень рад, что даже без доказательств есть люди, готовые сорваться с места и начать менять мир вокруг себя. Просто чтобы тот стал лучше.

– Ты решила меня поддержать? Что-то сдохло?

– Нет, но я тоже… Удивлена. Возможно, у этого мира на самом деле еще есть шанс.

В институте мы уже хотели было разойтись, когда вспомнили, что нас еще ждут первые партии графита, на основании которых мы будем готовить техзадание для «Светланы». И чем раньше, тем лучше. После волнения на бывшей Дворцовой и не менее важного разговора в машине, резкий уличный ветер пробирал до костей. А ведь уже весна, наступило первое марта. Столько уже сделано, и как будто ничего особо не изменилось.

– Как будем проверять готовность? – спросил Иоффе, тоже ежась под порывами ветра. – Напряжение? Или плотность посчитаем?

В принципе, все логично. Оба метода звучали разумно, а метод с напряжением так и вовсе можно использовать в будущем как основной из-за его скорости. Но в первый раз будет лучше перестраховаться.

– Думаю… – взгляд задержался на немного опередившем нас ЗИСе с оборудованием, – Надежнее всего будет использовать не косвенные, а сразу прямые методы проверки.

– Облучим нейтронами и посчитаем, – понял Иоффе. – Можно. Приборы все равно за вами до обеда.

На этот раз мы не стали городить никакого колхоза. Излучатель вернулся в свою лабораторию, и мы уже туда притащили оба образца из вакуумных печек. Как притащили: Иоффе позвонил из лаборатории Арцимовичу, и тот все организовал. Обе стокилограммовые колонны графита доставили на себе четыре студента: как раз те самые ребята, что и сопровождали плавку. Во главе одной группы сверкал глазами из-за постоянно запотевающих очков незнакомый парень с ранней лысиной. А во главе второй тащился обычно бодрый крепыш Покровский. И можно было бы списать его легкую потерянность на бессонную ночь, но я не забыл про предупреждение Ирки.

– Можете остаться посмотреть, – сказал я носильщикам, и попытавшийся быстро исчезнуть Покровский был вынужден задержаться вместе с остальными.

Подозрения перешли в уверенность. Что ж, а ведь если подумать, то его старания лишь на практике докажут мою теорию о вреде борных и железных примесей в графите. Я улыбнулся, и Иоффе это заметил. Вот же опытный лис.

– Все нормально, Антонов? – в ЛФТИ он снова, как и раньше, начал называть меня просто по фамилии.

– Просто… Подумал, что сейчас мы на практике докажем одну из теорий, лежащих в основе проекта. Может быть, для этого все максимально подробно задокументируем? Имена участников, все параметры проверки.

Иоффе кивнул, Покровский вздрогнул, на этот раз уже явственно, но меня уже было не остановить. Отправил очкастого за новым лабораторным журналом, и, пока источник возвращали на его место и прогревали лампы усилителя, он как раз успел перенести туда все данные за ночную плавку.

– Что дальше? – студенты из лаборатории посмотрели на Иоффе, а тот кивнул на меня.

– Сегодня командует Антонов.

Встревоженных взглядов в комнате стало в несколько раз больше, но так было даже проще. Пусть тоже прогревают – только не лампы, а мозги.

– Ставить образец? – Покровский собрался и посмотрел на меня. Кажется, у него получилось убедить себя, что если за дело взялся не профессор, а я, то и боятся ему нечего. Наивный.

– Нет, сначала нам нужно дополнить оборудование и откалибровать процесс, – и я, прикинув размеры, попросил отлить для нашего источника парафиновый блок.

– А зачем это? – очкарик повернулся к Иоффе, но тот снова кивнул на меня. Даже интересно: проверяет, как я командую, или же еще сам не догадался. Хотя не буду так уж себе льстить.

– Что ж, давайте разбираться и заодно фиксировать, – я кивнул студенту на журнал. – Итак, наш источник формирует поток нейтронов с энергией где-то в 4–5 мегаэлектронвольт. При этом камера ионизации будет фиксировать только тепловые нейтроны с гораздо меньшей энергией. И как нам решить это противоречие? Только замедлить изначальный поток, что мы и сделаем с помощью парафина. Для промышленного использования он нам не подойдет из-за слишком низкой температуры плавления, но вот для эксперимента, так будет быстрее всего.

В итоге дело затянулось: пока отлили блок, пока просверлили в нем канал для потока нейтронов… Конструкция получилась: с одной стороны еще закрытый излучатель, потом туннель внутри парафинового блока, потом наш кусок графита и за всеми ними газовая камера, которая будет фиксировать любые частицы, что пройдут через этот каскад.

– Теперь все разбираем, – махнул я рукой под общий вздох.

Разобрали, открыли источник, зафиксировали общий фон в 0,5 деления нашего гальванометра. Следующий шаг – вернули парафиновый замедлитель.

– Значение выросло до 47 делений, – очкарик нервно засопел, записывая изменения результатов.

– Удивительно, конечно, – донесся голос кого-то из студентов, – Просто парафин добавили, и такая разница.

– Тихо, – шикнул на них Иоффе, и мы продолжили.

Установили в схему первый графитный блок, выждали для надежности около минуты и зафиксировали новые данные. Сорок два деления. Сорок два от сорока семи – степень прохождения нейтронов выходила около восьмидесяти девяти процентов. Не так чисто, как хотелось бы, но с этим точно можно было работать. Я даже мысленно начал пересчитывать конфигурацию реактора под новые значения, но быстро оборвал себя… Еще успеем.

– Ставим второй блок, – я отдал следующую команду.

Еще минута ожидания, новые измерения, и очкарик снова озвучил результаты.

– Значение… – его голос дрогнул. – Пятнадцать делений.

Впрочем, мы и сами все видели.

– Что это значит? – снова раздались шушуканья в стороне.

– Графит бракованный?

– Или это Антонов какую-то чушь придумал?

– Точно Антонов…

– Тихо! – на этот раз я утихомирил всех без вмешательства Иоффе. – Сейчас перепроверим оба результата, потом для подтверждения наших выводов отдадим непрошедший испытания образец на спектральный и химический анализ. Проверим, сколько и чего там осталось, что мешает процессу.

– А почему ты так уверен, что все не так именно с графитом, а не с тобой? – запальчиво спросил Покровский. Поддержка других студентов и моя сомнительная репутация словно придали ему сил.

– Анализы это и покажут, – я пожал плечами. – Впрочем, кое-что мы можем сделать уже сейчас. Принесите чистый графит.

В лаборатории повисло тревожное молчание, но, пока мы заново измеряли и записывали показания по результатам выплавки, с первого этажа как раз успели притащить кусок графита, еще не прошедшего ни дробилку, ни хлорирование.

– Вот будет смешно, если что-то пойдет не так, – хохотнула шиза.

Я даже не посчитал нужным отвечать. Дождь падает на землю, в графите есть бор, бор тормозит нейтроны.

– Результат… – все сделали шаг вперед, чтобы лично увидеть показания гальванометра, но я все равно огласил его вслух. – Пять делений. Итого предварительно будем считать второй образец очищенным, но не до конца.

– Как будут результаты по анализам, внести в журнал и мне на подпись, – подвел итог Иоффе, а потом остановил тяжелый взгляд на Покровском. – Будем разбираться, что же пошло не так и кто в этом виноват.