Текст книги "Атомщик. 1939 (СИ)"

Автор книги: Антон Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Промежуточный отстойник для воздуха… – продолжал тем временем Жора, нахватавшись терминов от простых рабочих, – выкопали! Но сразу включить его в общую систему вентиляции никак не выйдет. Вы, когда выкатили сколько вам бетона нужно не только для фундамента, но и для защитного контура, на заводе ЖБИ чуть истерика не случилась.

– Всего-то и вышло, что метр толщиной по периметру, – возмутился я.

– А меньше никак нельзя? – осторожно уточнил Флеров.

– Жора, – я крепко ухватил его за руку. – Запомни, что другие люди бьются за свою выгоду. Если ты не станешь сражаться за свою, а сразу станешь миролюбиво предлагать компромисс, то что будет? Думаешь, тебя послушают и согласятся? Да никогда. Они так же будут упираться, так же жалостливо заламывать руки, и тебе снова придется двигаться. А ты, вообще-то, отвечаешь не за жалость или справедливость, а за техпроцесс и людей, что будут со всем этим работать, рискуя жизнями и здоровьем. Понимаешь?

– Понимаю, но… Виктор, а разве ты сам в итоге не просто всех прожимаешь на то, что нужно тебе. И вовсе никаких компромиссов?

– Как это никаких компромиссов. Я раздаю в ответ обещания, иду навстречу по срокам, по поддержке отсрочек с другими заказами. Так что я требую то, что мне нужно, но и сам даю кое-что взамен.

– Некоторые люди от тебя шарахаются, – осторожно заметил Флеров. – Мне так прямо говорят, что хотели бы со мной договариваться, а не с тобой.

– Вот и прекрасно, – я улыбнулся. – Если дадут все, что нужно, то можешь обещать, что я не буду приходить к ним торговаться.

Мы еще немного успели обсудить системы личной защиты, и Жора обрадовал меня, что сумел выбить нам лучшего специалиста по медицине, о котором можно было только мечтать.

– Это Леонид Михайлович Неменов? – предположил я, вспомнив, кто у нас в ЛФТИ крупнейший радиобиолог.

– Лучше, – довольно покачал головой Жора. – Неменов все-таки больше теоретик, а я нашел нам практиков. Вернее, не я. Это Попков надавил, и нам во временное подчинение отдали всю 22-ю станцию медицинской помощи. Две машины, восемь врачей, около двадцати медсестер и санитаров. У них, конечно, с радиацией опыта нет, но его ни у кого нет, а, что нужно, мы ведь и сами расскажем.

Жора замолчал, ожидая моей реакции, и…

– Это на самом деле лучший вариант, – согласился я.

Действительно, что-то я сам уж слишком сильно уперся именно в ученых. А тут практики, причем практики, которых не нужно переучивать, да с оборудованием и в приличном количестве. В такие моменты по-настоящему понимаешь, как же мне повезло с союзниками. Я крепко пожал Флерову руку, и в этот момент меня позвал еще один, скажем так, ответственный товарищ.

– Виктор Игоревич, – алея красными от волнения щечками, как она всегда это делала на людях, ко мне подбежала Романова, потянулась к руке… И, как будто смущаясь, остановилась в сантиметре от нее. – Мне нужна ваша помощь.

Два огромных глаза, моргающие реснички. Флеров растаял и поспешил оставить нас вдвоем, даже не догадываясь, кто скрывается за этим милым личиком.

– Антонов, – голос девушки тут же превратился в шипение. – Ты обещал, что проверишь, как мы провели разделение на зоны, чтобы я смогла уйти.

– Опять свидания?

– Не твое дело, – гордо вернула Романова, и иногда даже она была права.

– Ладно, пошли смотреть, – вздохнул я. Тем более, что разделение и строгий учет по всем работам на объекте на самом деле были важны.

Зеленая зона – это внешний контур, где проверяли только пропуска. Желтая – зона, где был риск схватить радиацию или устроить ее утечку, уже требовала прохождения инструктажей и обучений. В последнюю красную я включил все места, где предпочитал по умолчанию считать, что излучение там есть. В таких помещениях работы будут вестись уже только в защитной экипировке и строго по таймеру. Увы, гарантировать абсолютную защиту в 1939 году у меня не было никакой возможности, и единственный компромисс с совестью, который мне удалось заключить – это минимизация опасности.

– Говори уж прямо, контроль уровня заражения, которого невозможно избежать, – на мгновение проснулась шиза.

Как обычно, легче после ее слов не стало, но я все равно так же тщательно, как и всегда, просмотрел подготовленные нквдшницей документы. Текущие зоны, сроки перевода желтых в красные после прибытия урана, после запуска… Это была уже третья редакция техники безопасности, и на этот раз она выглядела даже как что-то рабочее.

– Предварительно принято, – вздохнул я. – Как проведем учения по основным видам аварий, примем уже на постоянной основе.

– Зануда ты.

– Крысу вспомни, – я покачал головой, и даже Романова на мгновение сбилась. Наше выступление для военных она не забыла.

– Помню и… Ты уж постарайся, чтобы с людьми такого не случилось, а я в свою очередь прослежу, чтобы у тебя не было проблем по моим направлениям.

– На что-то намекаешь?

– Просто сейчас мой заместитель проведет первый инструктаж по пропускному режиму между зонами, и ты ничему не удивляйся, – Романова изобразила что-то похожее на улыбку, а потом резко крикнула. – Покровский! Иди сюда, для тебя есть задача!

Покровский? Я не сразу осознал, кого именно Романова назвала своим замом по безопасности? А когда понял, то выяснять это было уже поздно: рядом стоял нагло ухмыляющийся крепыш. В голове заходилась хохотом шиза, а я старался думать о том, что меня попросили не удивляться.

Это же значит, что у нас все под контролем?

Глава 22

Немного разобрался в ситуации и вынужден признать, что допустил ошибку. Решил, что покажу слабость перед Ждановым, и тот успокоится… Увы, частичный контроль того не устроил. Именно поэтому Капустин, тот самый партиец, который валил меня на экзамене по истории ВКП (б), снова показал себя. Надавил на парткомы ЛФТИ и ЛТИ, настоял на введении ответственных людей в новый проект и… Именно тут проявила себя Романова, перехватив назначения и забрав всех новеньких в нашу службу безопасности.

– Так себе помощь, – заметила шиза. – Покровский и еще те двое теперь находятся в одной из самых важных наших служб.

– Формально да, и поэтому ей не отказали, – не согласился я. – Но ты видела, куда она их поставила?

– Обучение, зеленая зона, внешний контроль, – задумалась шиза. – Важные направления, но при этом ни один не имеет допуска к реактору и урану. Думаешь, она поэтому так спешила внедрить это разделение? Так-то по срокам запас у нее был.

Я только хмыкнул, пять минут послушал, как Покровский читает вслух для остальных и одновременно сам изучает внутренний регламент. Еще одна подстава от Романовой: вроде бы и начальник, но авторитета с таким подходом точно не заработаешь. Я хмыкнул и пошел на поверхность, где уже залили фундамент и теперь закладывали фермы, что будут удерживать внешнюю часть трубы вентиляции. Учитывая, что она нам потребуется всего на пару дней, я спокойно отказался от капитальной конструкции, заменив ее на хорошее основание и растяжки с противовесами. Кстати, с учетом, что именно так и строят большую часть небоскребов, так сразу и не скажешь, какой метод в итоге будет не только самым экономным, но и надежным.

После Техноложки вернулся в ЛФТИ. Сюда уже привезли один из датчиков ФЭУ, и теперь его пытались скрестить одновременно с шестью ионизационными камерами, которые будут считывать потоки нейтронов вокруг реактора.

– И сразу еще одна сложность, – аспирант Смирнов, кажется, настолько увлекся делом, что даже забыл про свою привычку грызть ногти. – Допустим, мы получили превышение фона, датчик передает сигнал дальше, и должен сработать механизм, который опустит аварийные стержни, так?

– Так, – кивнул я, пытаясь понять, в чем же тут сложность.

– Я уточню, – Смирнов все-таки потянул ко рту руки, но сам себя остановил. – Стержни должны опуститься быстро, но при этом максимально четко на свои места. Отклонение даже в один миллиметр нежелательно.

– Тоже верно.

– Но тогда у нас проблемы. Максимально надежно было бы поставить такую конструкцию на упоры, которые в нужный момент отойдут в сторону. Вот только механика не совершенна, так или иначе при движении стопоров возникнут перекосы. Пусть в доли градуса, но их не избежать… Тогда я задумался о креплении стержней сверху, чтобы момент обрыва не повлиял на горизонтальную устойчивость конструкции. Тот же трос, который в нужный момент просто перерубит. И тут другое противоречие: он должен быть достаточно крепким, чтобы удерживать груз, и достаточно слабым, чтобы в момент разрыва стержни не качнуло. И что бы я ни пробовал, любые решения выходят по времени реакции за пять, а то и больше секунд.

– Много, – согласился я.

– В итоге я пришел к версии, – продолжил свои рассуждения Смирнов, – что нам нужно не удерживать стержни, а толкнуть их. Небольшой точно рассчитанный заряд, который мы активируем в нужный момент…

Я слушал парня и невольно думал о том, куда же порой заводит пытливый ум. В нашей истории ведь тоже были люди, которые считали, что небольшая бомба на случай аварии – это хорошая идея. Вот только, даже если забыть об общей сомнительности идеи, где гарантии, что не будет сбоя, что взрывчатое вещество не начнет изменяться под действием излучения, что в итоге толчок не окажется сильнее или слабее необходимого. Где-то это решение вполне рабочее, но именно у нас – слишком много рисков.

– А почему не поступить проще? – предложил я свой вариант. – Стержни держит электромагнит. Если нужно, оператор или ФЭУ отключает питание, и они падают под собственным весом. Думаю, уложимся в пару секунд.

– Да в одну можно уложиться! – вскинулся Смирнов, но тут же задумался. – Вот только… А если сбой, если электричество отключат?

– В этом и главная прелесть подобной системы безопасности, – поднял я указательный палец. – Если будет что-то серьезное, то пусть лучше реактор остановится, чем мы получим риск аварии. Если же мелочь… Добавьте в цепь небольшой промежуточный аккумулятор, который прикроет от совсем уж случайностей.

– И действительно, – Смирнов просиял, и я двинулся дальше.

Кировский, Ленгорсовет, «Светлана» – везде ненадолго, где-то просто поговорить, где-то помочь решить подобную небольшую проблему. Казалось, я несусь, словно белка в колесе. Сбиваешь ноги в кровь, а ничего на самом деле не меняется. Но это только казалось. Проект рос, проект двигался, и я с нетерпением ждал того дня, когда же смогу наконец сказать – оно живое! И, учитывая, что роману о докторе Франкенштейне уже больше века, а восемь лет назад как раз сняли фильм с той самой фразой, уверен, все собравшиеся это оценят.

– Или нет, – не согласилась шиза и каким-то невероятным образом с помощью всего лишь одного голоса попыталась изобразить, как закатывает глаза.

До дома оставалось всего ничего. Я уже почти мог разглядеть тот самый уникальный зеленый номер, который начал еще больше теряться, когда на окружающих деревьях полезли первые листочки, и тут меня перехватили.

– Игорь Васильевич! Вы вернулись! – я обрадовался всклокоченному Курчатову. – Только зря вы без шапки, еще простудитесь, а оно вам надо?

– Да-да, – тот немного рассеянно закивал в ответ. – Просто увидел вас в окно, поспешил перехватить и не подумал.

– Вы хотели меня видеть?

– Только вернулся из командировки, но все это время не мог выкинуть из головы те формулы, что вы показывали в кабинете Жданова, – принялся объяснять Курчатов. – Я ведь потом сам сидел, считал разные виды реакции и… Просто не мог ждать еще целую ночь, чтобы все у вас не выспросить. Вы зайдете на чай?

Курчатов не выдержал еще одного моего укоризненного взгляда на его непокрытую голову и решил закончить разговоры на улице. Вот и хорошо: тем более давно планировал к нему заглянуть.

– Только это? А что именно его так заинтересовало тебе не любопытно? – проснулась шиза.

– Он же сказал, формула. Скорее всего, какие-то вопросы по реакции. Вряд ли что-то необычное, – я, конечно, уважал Курчатова как личность, но не думал, что тот сможет за полторы недели найти что-то, способное меня удивить.

И я пребывал в этой уверенности пока мы шли к нему, пока мне выдавали тапочки с подбитым кожаным каблуком и наливали крепкий черный чай в большую эмалированную кружку. Потом Курчатов все-таки не выдержал и, сбегав за рабочим портфелем, вывалил на стол целую стопку бумаг.

– Вот, – выхватил он один из листов. – Я подбирал данные под модель поведения атома при критической реакции, и все работало. Но стоило попробовать рассчитать надкритический уровень, и все сразу же разваливается.

– Вы начали считать модель атомной бомбы? – осторожно уточнил я.

Вот этого я все-таки не ожидал.

– Не совсем бомбы, – смутился Курчатов. – Просто во всем остальном ваша формула работала идеально, а тут… Я хотел убедиться, что в ней нет ошибки, а то в подобном проекте даже небольшая теоретическая недоработка может стоить слишком дорого.

– Значит, вы посчитали, – я всмотрелся в расчеты, – что кислород в оксиде урана и уран-238 тормозят реакцию. И вы опасаетесь, что подобные стопоры будут и при критическом уровне реакции?

– Да, просто они пока нам неизвестны.

– На самом деле, – успокоил я физика, – Сложности в случае с бомбой никак не нарушают наши расчеты для мирной станции. Тем более вот здесь вы и сами пишите, что проблема может быть решена за счет повышения концентрации урана-235. Чем его больше, тем сильнее может быть реакция, но для станции нам хватит и природных значений, а вот для чего-то больше…

– Нужно обогащать уран, – кивнул Курчатов, хлебнул чай и даже не обратил внимание, что тот вскипел лишь пару минут назад. Его сейчас интересовало только одно. – Но как это сделать? 238-й и 235-й отличаются лишь весом. Всего на три атомные единицы.

– Я смотрю, вы об этом тоже думали.

– Только в теории, – вздохнул Курчатов. – Единственное, что в таком случае приходит в голову – это перевод урана в газообразное состояние.

– Гексафторид урана.

– Очень токсичен, очень активен – эта гадость сожрет все на своем пути, но в теории можно было бы создать каскад фильтров, чтобы пропустить через них газ под давлением. Уран-235 чуть легче, чуть быстрее, и мы смогли бы постепенно отсеивать лишнее и повышать его концентрацию. Вот только для этого придется создавать эти самые фильтры с ячейкой в доли микрон, материалы и смазки, что не съест коррозия. И в огромных количествах! За один раз концентрация будет повышаться на доли процента, на один грамм будут уходить гигаватты энергии на работу только компрессоров. Так что тонны металла, десятки тонн смазок, сотни километров фильтров.

Я, кажется, впервые посмотрел на проблему создания атомной бомбы, как она выглядела в глазах тех, кто начинал над ней работать.

– А что вы думаете про газовые центрифуги, о которых писал Ланге? – спросил я. – Они тоже будут работать с газом, тоже потребуют море энергии, но в теории выглядят проще и смогут давать результат больше и быстрее.

– Все верно, о них я тоже размышлял, но там свои сложности, – Курчатов снова закопался в листы. – Вот, я примерно прикинул скорости центрифуги для нашей задачи, потом нашел на конференции лично Фрица и… Он подтвердил мои опасения: сейчас просто нет технической возможности создать подшипники, способные выдержать под сотню тысяч оборотов в минуту.

Я поджал губы. Обидно, но, если подумать, то в моей истории с газовыми центрифугами действительно успели только ближе к 1950-м, а до этого, выходит, справлялись с помощью тех же фильтров… Вот же, умеют люди найти решение!

– Другой вопрос, – я отодвинул записи Курчатова и посмотрел прямо на ученого. Какой он еще молодой, горящий своим делом, с таким совсем не жалко поделиться небольшим инсайдом. – Что вы думаете про трансурановые элементы?

– Элементы, которые тяжелее урана? – Курчатов сначала удивился смене темы, но быстро переключился. Все-таки деление атомов и все, что с ним связано – его конек. – Я читал про опыты Ферми в 1934-м, он утверждал, что смог их выделить, но теперь стало понятно, что это просто осколки распавшегося на части урана.

Именно так все и было, именно так все и считали.

– Но вы же верите, что они есть? Элементы тяжелее урана? – голосом искусителя спросил я и снова подвинул вперед листки, где Курчатов записывал по памяти мои расчеты. – Смотрите, для реактора мы считали реакцию урана-235, но 99 процентов вещества на самом деле занимает его собрат, уран-238. Мы знаем, что он точно не помогает реакции, но что же с ним происходит в реакторе?

Я подвинул лист Курчатову.

– Судя по сечению радиационного захвата, он ловит лишний нейтрон.

– А дальше? У нас есть массы, у нас есть расчеты выделяемой энергии при переходе.

– Срок жизни, – Курчатов быстро сверился с моделью, – выходит примерно 23 минуты. Значит, будет бета-распад. Один нейтрон превратится в протон, и мы получим… – его голос дрогнул, но он закончил твердо и уверенно. – Первый в мире трансурановый элемент номер 93! Конечно, в теории. Конечно, если модель верна, но… Это открытие, которое может принести Нобелевскую премию.

Ну вот, мы открыли Нептуний. На кухне под чаек, кто бы мог подумать.

– Во-первых, я бы предпочел Сталинскую премию, – хмыкнул я, напомнив себе в этот момент шизу. – А, во-вторых, мы еще не закончили. Посчитайте период полураспада нового элемента.

– Разве есть Сталинская премия? – Курчатов удивился, но быстро перешел к делу. – Период получается: две целых тридцать шесть сотых суток. Он тоже нестабилен. Значит, снова бета-распад и… Элемент 94.

– И его срок жизни?

– Двадцать четыре тысячи лет.

А вот дело дошло и до Плутония. Я по памяти добавил его сечение и коэффициент деления, предложив посчитать Курчатову новую бомбу с этими данными. И ожидаемо, на этот раз у него не возникло никаких проблем.

– Получается, вот что вы задумали, – потер лоб физик. – Реактор будет не только давать энергии, но и сам по себе накапливать элемент 94. А как будет нужно, так как это полностью новый элемент, мы уже легко сможем отделить его химическим способом. Как просто.

– На самом деле очень сложно, – не согласился я. – Впрочем, вы и сами, уверен, уже начинаете представлять, какие нас будут ждать вызовы. Взять только радиацию, с которой придется столкнуться в процессе, или как запустить реакцию, чтобы получить взрыв, а не пустой пшик. Лично я не сомневаюсь, что нас еще ждут годы бессонных ночей.

Кто-то мог бы испугаться подобного предсказания, но Курчатов только заулыбался. Его немного смущало, что мы используем чьи-то чужие наработки, но сложная задача, важность которой для страны было сложно переоценить, придавала уверенности.

– А еще он опасался, что его работу по делению урана могут завернуть, – добавила свою версию шиза.

– Если и так, то зря, – я только отмахнулся. – У меня дел выше крыши, чтобы бояться выпускать из-под контроля каждую мелочь. А Курчатов, который возьмет под свое крыло будущую работу с плутонием – это чуть ли не идеальный вариант. И плевать на мотивы!

В этот момент защелкала ручка входной двери, которую хозяин и не подумал запирать, а потом в квартиру зашла женщина, у которой даже в плотной шубе и объемной шапке со звездочками была видна осанка.

– Марина, – Курчатов тут же расплылся в улыбке и бросился помогать своей жене раздеться.

А я с интересом изучал пару, которая проведет вместе еще больше тридцати лет. Курчатов в этот момент словно помолодел раза в два, а его супруга хоть и посматривала строго, но так ласково улыбалась на каждое даже случайное прикосновение.

– Крупновата, – выдала свой вердикт шиза. – Видно, что уже не девушка.

– Глупая ты, – не согласился я. – Мы, мужчины, существа странные: сколько бы лет ни прошло, будем до самого конца видеть в своих женщинах тех, в кого когда-то влюбились.

– Какое-то биологическое расстройство.

– А может, любовь?

– Вот кто бы говорил.

– Согласен, я сам никогда не влюблялся, но Курчатов-то другой.

Тем временем мне представили Марину Дмитриевну, ей – меня, и хозяйка дома взялась исправлять все просчеты, допущенные до этого Игорем Васильевичем. На столе появился сахар-рафинад, откуда-то из шкафа достали вазочку косолапых мишек с фабрики «Крупской», а беседа о науке дополнилась самыми обычными рассказами о жизни. Так мне со смехом по секрету поведали, как их друг Антон Вальтер, сейчас работающий в Харькове, менял для шутки таблички на булочной и парикмахерской, спросили мнение об опереттах, которые так любила сама хозяйка дома, упомянули, как Курчатов болел туберкулезом, как боролся и с каким трудом выкарабкался. А под конец даже поделились личной историей о том, что Марина на самом деле по паспорту Мария, но после смерти родителей предпочла выбрать себе другое имя.

Такие простые разговоры, в самом вроде бы подходящем для них месте – за кухонным столом с салфетками в тон так любимых Курчатовыми крымских цветочных полян – а я неожиданно осознал, как у меня в голове трещат продуманные для всех встреченных в 1939-ом году шаблоны и трафареты. Гениальный ученый оказался простым человеком, который болел, шутил, а по вечерам, как оказалось, любил садиться с женой в кресло и читать вместе книги. Ничего нового, ничего важного, но почему у меня от всего этого мурашки по телу?

Я бросил взгляд на часы – надо было уже собираться.

– Кстати, чуть не забыла, – Марина Дмитриевна собрала мне с собой немного еды, но разговор был совсем не о том. – Я ведь занимаюсь общественной работой в ЛФТИ, сегодня ездила проверяла ясли для детей сотрудников… Так мне рассказали, что к нам с проверкой прислали человека из Москвы.

– По чью-то душу или просто так? – сразу посерьезнел Курчатов.

– Никто пока не знает, – покачала головой Марина Дмитриевна. – Одно точно: это кто-то из Наркомздрава СССР, и настроен он очень серьезно. Что-то связанное с новыми боевыми отравляющими веществами.

Курчатов сразу выдохнул: как ему казалось, нас этот интерес точно не касается. А вот я задумался. Ведь именно как БОВ я презентовал военным новое излучение и демонстрировал его эффект на крысах. И вот теперь вопрос: это забота со стороны родного государства или кто-то решил, что обнаружил мое слабое место?

Я попрощался с Курчатовыми, вышел из теплой гостеприимной квартиры навстречу холодному мартовскому ветру. Казалось, что тот даже захихикал, радуясь тому, как я ежусь под его порывами. Хотя нет, это просто шиза проснулась и горела желанием обсудить последние новости:

– А ведь тот, кто вызвал больших дядей из столицы считает, что мы его не вычислим, – она говорила и зловеще посмеивалась. Если бы уже не привык к ней, можно было бы и испугаться.

– А мы можем? Так-то про ту крысу, наверно, много кто слышал, – я вернул разговор в серьезное русло.

– Разве? – шиза была не против. – Мерецков, Иоффе, Романова, ну и те, кто потом прочитал ее доклад.

– Иоффе и Романову можно вычеркнуть, – сократил я список.

– Неужели, ты начал доверять людям?

– Нет, просто они точно знали, что результат подстроен, и радиация, хоть и опасна, но за четверть часа никого не сожжет.

– Тогда… – шиза не договорила, но и так все было предельно ясно.

Мне нужно было срочно увидеть Романову и расспросить ее про последние новости из нашего родного ведомства. Я дошел до общежития, увидел, что в коридоре никого нет, и быстро заглянул к девушке в комнату. Пусто, только почти выветрившийся запах ромашковых духов. И где ее так поздно носит?