332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Климова » Не покидай меня » Текст книги (страница 1)
Не покидай меня
  • Текст добавлен: 17 сентября 2020, 15:30

Текст книги "Не покидай меня"


Автор книги: Анна Климова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Annotation

Захватывающее, тонкое, безупречное по стилю повествование о любви и непреходящих семейных ценностях. Случайная встреча с институтской любовью – успешным красавчиком Андреем – все круто переменила в жизни Ирины. Тайные встречи в маленьком кафе и гостиничных номерах, пылкость и нежность и одновременно… потаенный стыд перед мужем и детьми, необходимость делать мучительный выбор. Игра чувств, нервов, привязанностей – все смешалось в почти смертельном клубке, распутать который, вероятно, под силу только настоящей любви!..

Анна Климова

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Леня

Ира

Виктор

Андрей

Ира

Леня

Виктор

Ира

Леня

Андрей

Ира

Виктор

Андрей

Ира

Леня

Виктор

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Андрей

Леня

Ира

Виктор

Леня

Виктор

Ира

Леня

Ира

Виктор

Леня

Виктор

Ира

Леня

Виктор

Ира

Все

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Анна Климова

Не покидай меня

РОМАН

ОТ АВТОРА

В природе человека – делиться. Добрым словом, знаниями, едой, теплом, любовью. Милосердие и доброта во многом проистекают из этого понятного человеческого желания что-то отдать. Но не из-за избытка мертвых вещей, а от избытка душевного света, от неискоренимой потребности оставаться человеком…

Я знаю, что таких людей много.

Однако знаю и о том, что есть другие люди, в которых мало добра и ясных мыслей. Такие люди спят, увлекаемые игрой своего воображения по дороге, ведущей туда, где живут чудовища… И помилуй Бог того, кто в беспечном своем сне желает дойти до своих чудовищ!

Все знают, что любой путь легче преодолевается с друзьями. Поэтому большая благодарность тем, кто помогал мне идти от страницы к странице, – Наташе Поповой, Андрею Бокзе, Андрею Артюховскому, Сергею Крапивину и многим другим.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный. Гераклит

Леня

Лифт опять не работал. Как же Леня ненавидел этот гнусный «сталинский» дом с его обветшалой помпезностью, высокими потолками и неистребимым запахом старости из углов. Он прожил здесь с родителями все тридцать пять лет своей жизни. Пока не женился и не переехал в стандартную квартиру со стандартными потолками, под которыми ему было так уютно.

В «сталинке» периодически что-то не работало, отключалось, застревало, засаривалось и отваливалось. Но родители даже не помышляли о том, чтобы продать свой пятикомнатный «рай» и купить квартиру в более современном доме. Денег, конечно, хватило бы, но родители были упрямы…

Леня прошел мимо почему-то пустовавшей комнатки консьержки. Остановился у первой ступеньки, стянул вязаную шапочку, мазнул ею по вспотевшему лбу и задрал голову, раздраженно и обреченно вглядываясь в лестничный пролет, тащившийся вверх вокруг пыльной, затянутой сетчатой паутиной, мертвой лифтовой шахты. Кабинка со смешными деревянными створками застряла где-то на уровне пятого этажа. Как всегда.

Особая неприятность таилась в том, что руки оттягивали две сумки с продуктами. И тащить их надо было на шестой этаж.

– Блин! – тихо сказал он и замер, так как слово вдруг дробно и предательски рассыпалось по этажам и как будто постучалось в каждую дверь. Леня непроизвольно втянул голову в плечи и скривился. Слова всегда ему изменяли, вызывая совсем не ту реакцию, какую ему бы хотелось вызвать в людях. Леня искренно удивлялся, почему окружающие всё всегда понимали не так. Несколько лет ему понадобилось на то, чтобы отучить себя рассказывать анекдоты или какие-то забавные истории, потому что почти всегда это было невпопад или производило гнетущее впечатление. Этого феномена он не понимал.

Леня вздохнул, подхватил сумки и поплелся вверх, страшно потея под свитером и курткой. На четвертом этаже он сделал остановку и, театрально жалея себя, приложил пухлую потную руку к сердцу, гулко стучавшему в грудную клетку. Обязанность единственного сына казалась ему сейчас особенно утомительной. Раз в две недели Леня привозил родителям продукты, и лифт работал обычно через два приезда на третий.

К шестому этажу он захотел умереть у родительского порога. Или потерять сознание на худой конец.

Отдышавшись, Леня поставил у входной двери сумки и вытащил из кармана ключи. Отпер один замок, второй, третий… Мать явно слышит его возню, но даже не подумает встретить в прихожей. Как всегда…

За двойной дверью таилась бархатистая теплая мгла большого пространства, занятого лишь массивной рогатой вешалкой со стойкой для зонтиков, старым трюмо, небольшим креслом, ковром, старинной китайской вазой, весьма ценной, на высоком и не предназначенном ни для чего другого фигурном столике. Нашарив рукой выключатель, Леня оживил бра у трюмо. Сколько себя помнил, ему алкалось повытащить из его тусклого колпака хрустальные капли-висюльки, походившие на бриллианты особо впечатляющих каратов. Все до единой. И сложить в свою драгоценную жестяную коробку из-под печенья «Москва».

Кряхтя и елозя задом по стене, он стащил с себя сапоги. Ему даже не пришло в голову сесть в кресло, чтобы было удобнее. Многие вещи на пространствах родительского дома играли странные роли, неестественные в других домах, но вполне естественные здесь, в этом ирреально упорядоченном мире тишины, тайны и полумрака. Всю Ленину жизнь здесь всегда было жарко, пахло бумагами и слегка кофейными зернами, которые мать неизменно молола на старинной ручной мельнице ровно в полдень.

Свою куртку он с подчеркнутой осторожностью и аккуратностью повесил на рогатую вешалку рядом с пальто отца и слегка облезлой шубкой матери. Вязаную шапочку сунул в рукав куртки и еще раз пригладил ее. Она не должна была топорщиться. Это важно. В небольшом обувном ящике под вешалкой нашарил домашние туфли. Его собственные. Навсегда.

Сейчас только услышал он тихий ритмичный звук, доносившийся из далекой кухни. Двери кухни, что являлось законом, были закрыты, поэтому и звук этот расслышать было трудно. Леня подхватил сумки и, выключив бра, направился на звук. Вообще-то он не нуждался в этом доме в подсказках и ориентирах. Вещи здесь не покидали своих мест десятилетиями. Он мог бы пройти по всем комнатам с закрытыми глазами.

Мать стояла у окна и вертела ручку кофемолки. Она чуть улыбнулась и подставила щеку под Ленин поцелуй.

– Здравствуй. Не шуми, пожалуйста, – сказала она, не прерывая сильных вращательных движений. – Отец час назад сел работать.

– Да, мама, я понимаю, – привычно ответил он, испытывая детскую робость, ведь и взрослым он вынужден подчиняться твердым правилам, пугавшим когда-то своим необъяснимым постоянством.

– Ты привез апельсины? – поинтересовалась мать, глядя сквозь белесую паутину штор во двор.

– Ты говорила о яблоках, мама, – ответил он испуганно, замерев с замороженной курицей в руках. Пакет с яблоками достать он еще не успел.

– Вот как? – она бросила на него взгляд «в самом деле? странно…», после которого он всегда чувствовал себя виноватым. Даже если был уверен в своей правоте, сразу начинал сомневаться. Но Леня научился обходить это чувство, как препятствие на дороге. Еще больше времени заняла наука не оглядываться потом.

Мать перестала молоть и поставила кофемолку на стол. Леня любил смотреть, как она двигается. Виктория Павловна сохранила грацию и артистизм балерины даже на пенсии. Плавный взмах руки, и рядом с кофемолкой появляется фарфоровый кувшинчик с крышкой. Изящные пальцы выдвигают игрушечный ящичек внизу мельнички, переносят его к кувшинчику и высыпают туда только что намолотый ровно на сутки кофе. После чего все предметы возвращаются на свои места. Балетный пируэт. Он видел его так часто, но все равно не мог бороться с гипнотическим ритмом, который мать привносила во все, к чему прикасалась.

– Ты стоишь с открытым ртом, – сказала Виктория Павловна, укладывая курицу в морозильник древнего холодильника.

– Что? – чуть встрепенулся Леня и мысленно выругал себя за это «что».

– Ты же знаешь, я не люблю повторять фразы. Тем более, я уверена – ты расслышал, – она говорила ровно и спокойно, как привыкла всегда. Он покраснел и вытащил из сумки последний пакетик – с финиками, к которым мать была неравнодушна. Конфет она не ела с молодости, но относительно фиников не могла удержаться.

– Спасибо, дорогой, – смягчилась она, пряча пакетик в резную кедровую шкатулку. – Ты останешься обедать?

В другой раз он отказался бы, придумав что-то, но проклятые апельсины… Они давили на него укором.

– Да, если я вас не стесню, – ответил он, складывая для удобства сумки в небольшой пакет.

– Не говори ерунды, – чуть с нажимом отозвалась Виктория Павловна, обмывая тонкие кисти рук над раковиной и повязывая чистейший фартук с кружевными оборками, который делал ее похожей на престарелую школьницу. – Подожди в своей комнате. Я позову. Кстати, там для тебя подарок. Отец наткнулся в букинистическом на прекрасный экземпляр французских новелл. Ты как-то рассказывал, что тебе они нравились… Ну, ступай, милый. Не мешай мне.

Мать слегка подтолкнула его к двери. По каким-то своим таинственным причинам она не терпела присутствие кого-то на кухне во время готовки. Время, когда Леня жил у родителей с Ирой, вспоминалось ему со стойким чувством неловкости. Виктория Павловна терпела невестку на кухне, и это терпение отравляло сам воздух так, что кусок в горло не лез. Мать в отношении каждого человека на этой планете умела казаться эмоционально ровной, однако Леня знал и чувствовал все нюансы этой равности, как люди могут различать день и ночь.

Тихий темный коридор, уставленный книжными шкафами, тянулся до самого тупика его собственной комнаты. Из кабинета отца слышался перестук и звяканье пишущей машинки. Олег Иванович, кажется, не выносил даже само слово «компьютер», потому одной из мучительнейших обязанностей Лени была починка механического печатного монстра, а также поиск и заправка новой ленты.

Леня с трудом борол в себе желание идти по коридору на цыпочках.

Он не жил с родителями около десяти лет, и комната была похожа на фотографический снимок – все и всегда неизменно на своих местах.

Незаметно, исподволь за десять лет Виктория Павловна изгнала отсюда даже малейшие следы, оставленные невесткой, – безделушки, надоевшую самой Ире бижутерию, книги. Словно и не было трех лет Ириной жизни здесь. Разве что остались фотографии внука… И на них Ира тоже не видна.

Все здесь было Лене знакомо и привычно до оскомины – диван-кровать, большой письменный стол, шкаф с книгами, ненавистное пианино. Телескоп у окна, футбольный мяч, который никогда не пинали ногами, модель дирижабля под потолком, большая карта Советского Союза на стене, круглый коврик на полу (жутко дорогой, привезенный из Ирана Олегом Ивановичем). Ни пылинки. Ни пятнышка. Ни клочка бумаги. В стакане все карандаши заточены.

Леня заходил в эту комнату редко. Небольшая комната с высоченными потолками всегда казалась ему колодцем, в который его поместили в детстве и из которого ему удалось сбежать на волю только взрослым человеком. Хотя именно здесь ему спалось так хорошо, как ни в одной кровати после. Здесь он не видел снов, ни о чем не тревожился, ни о чем не думал. Сознание как будто проваливалось в темную яму, убаюкивавшую отсутствием ожидания чего-либо. Здесь не было вопросов, на которые надо было искать ответы. Здесь он снова становился ребенком, главная забота которого – успеть вовремя занять место за обеденным столом.

На столе, прямо по центру, лежала обещанная книга. Точно такая же стояла в его библиотеке. Зачитанная и залистанная, конечно, но такая же. Леня усмехнулся. Все как всегда в его семье. В детстве на день рождения ему два года подряд дарили совершенно один и тот же самолет Ту-134. Вплоть до номера на пластмассовом фюзеляже. У него было два «Дон Кихота» и три одинаковых шарфа. Внимательность родителей к деталям быта и семейных церемоний странным образом не распространялась на людей вокруг. Они жили так, словно никого не видели. Или не желали видеть. Главной добродетелью редких гостей в доме Заботиных во время нечастых семейных торжеств считалась счастливая способность оставить все как есть. Леня в своей протестующей юности иной раз еретически думал о том, что родители были бы совершенно счастливы, если бы гости умели слегка парить и просматриваться насквозь. И уж совершенно замечательные гости – молчаливые гости.

С книгой в руках Леня грузно повалился на диван. Французские новеллы убеждали, что мошенники, плуты и сластолюбцы кочевали из века в век. Отец одобрял подобную литературу. «Такие книги учат жизни», – говорил он, искренно в это веря. Мать с ним не спорила, хотя всегда предпочитала напыщенно-добродетельных английских романистов XIX века. И когда Виктория Павловна обнаружила отсутствие на бра в передней одной хрустальной «висюльки», предоставила разбираться с «вором» Олегу Ивановичу. Побрякушка нашлась, конечно, в жестяной коробке Лени и была водворена на место, но после этого мать целый месяц окатывала сына леденяще-викторианским холодом молчания.

Вспоминать об этом Лене было стыдно. Не смешно или неловко. Стыдно. Виктория Павловна умела преподавать уроки жизни лучше книг.

Чтобы не думать об этом, он вчитался в книгу и незаметно для себя глубоко и спокойно уснул. Как всегда…

Ира

Ей почти никогда не удавалось побыть наедине с собой. Хотя порой очень хотелось. Груз чужого присутствия давил непрестанно, и, казалось, этому не будет конца.

– Мам, а блин уже горит, – нараспев заметила Вероника, усердно изображая из себя художницу за кухонным столом.

Задумавшаяся Ира молча смела сгоревший блин в мусорное ведро и вылила на сковороду последнюю порцию теста.

– Ты бы рисовала в комнате, – намекнула она.

– Ваня мне мешает, – сказала дочь.

– Чем же?

– Тем, что он дурак и кривляется под своего Тимберлейка.

– Что мы говорили о таких словах? – не отворачиваясь от плиты, спросила Ира, постаравшись отлить в голосе суровую тональность.

– Что – низ-зя-я! – иногда Вероника отвечала с раздражающим детским кривлянием, которое выводило Иру из себя. Зная об этом и помня обидные шлепки, дочь не рисковала испытывать терпение матери и научилась ловко, как ей казалось, менять тему и тон разговора.

– Мам, а я буду блинчики с твоим клубничным вареньем. Оно у тебя в этом году очень вкусное получилось, – заискивающе пролепетала Вероника.

Ира у плиты позволила себе понимающе улыбнуться. Десятилетняя дочь росла манипуляторшей, полагавшей себя умнее других.

– Тогда принеси с балкона баночку. Там одна есть пол-литровая на нижней полке.

Веронике, по всей видимости, жутко не хотелось идти на холодный балкон, где обитала ранняя стылая весна. А Ира не собиралась подскакивать и суетиться только потому, что дочь польстила ее варенью. «Любишь кататься, люби и саночки возить», – часто говорила она детям.

– Ну, может, тогда со сметаной… Я еще не решила. Может, Ванька хочет. Пусть сходит.

Ира собралась рассмеяться, но сдержалась. Ее раздражение как рукой сняло. Интриганка! Боже, какая же интриганка.

Воспитание детей было той самой жизненной неожиданностью, к которой некоторые люди оказывались не совсем готовы. В юности Ире маленькие дети представлялись милыми, забавными существами, которых надо кормить, купать, переодевать и время от времени успокаивать. Так все и было, в принципе. С той лишь разницей, что первенец Ваня первые три года непрестанно болел и пугал всю семью. Потом появилась Вероника. Опыт, приобретенный с Ванечкой, оказался бесполезным в отношении дочери. Она орала беспрерывно до судорог. Если Ваня успокаивался от покачиваний, то Веронику те же самые покачивания-укачивания выводили из себя. Опытным путем было установлено, что умиротворяли малютку только поглаживания по спинке. И то не всегда это срабатывало. В следующий раз надо было поглаживать животик и целовать пяточки. Вероника капризничала по любому поводу и в любое время. Одна погремушка могла привести ее в восторг, а другая вдруг становилась причиной ужаса и истерического трехчасового плача. Сегодня ей нравится эта каша, а завтра от нее уже тошнит и вообще свет не мил.

А когда оба повзрослели, каждый день стал казался битвой. Битвой умов. Ира не переставала удивляться, как быстро дети учатся жить, интриговать, привирать, прятать результаты шалостей, требовать, манипулировать для достижения желаемого, любить и ненавидеть, конечно. Однако приходилось воспитывать не только их, но и саму себя. Надо было уметь отличать настоящие проблемы от тех, которые дети способны разыгрывать с наивным артистизмом. Учиться спокойствию и третейской справедливости. Эта наука давалась с шишками в довесок. Она до сих пор не могла простить себя за один случай, когда от нее крупно влетело Ване вместо злорадствующей и, как потом оказалось, кругом виноватой Вероники. Прямодушный и упрямо-обидчивый Иван очень отличался от своей вертлявой, неугомонно-стремительной интриганки сестры. И оба дитяти иной раз словно задавались целью перевернуть весь дом вверх дном. Их ссоры по десять раз на дню воспитали в Ире ангельское терпение и настоящий иезуитский талант все разруливать ради одного часа покоя. Впрочем, если бы не суетливая заботливость Лени и не его телячье мягкое спокойствие, Ира точно свихнулась бы.

Она всегда считала, что ей недостает здравомыслия, а это очень важно в жизни. Здравомыслие – удобная веревочка, которая никогда не подведет. Был в ее жизни один сумасшедший момент, но вспоминать о нем Ира не любила, потому что… он слишком походил именно на сумасшествие.

Леня ей нравился. Она испытывала симпатию к нему за спокойствие, тактичность и деликатность. А еще за то, что Леня всегда знал, когда говорить, а когда молчать. Во всяком случае, он этому научился за тринадцать лет брака. Он был из хорошей, прилежной, аккуратной семьи, в которой бывшая балерина и писатель, дружно старившиеся в пятикомнатной «сталинке», жили по простому распорядку, не менявшемуся десятилетиями. Иру очаровывали семейные обеды Заботиных. Свекровь всегда накрывала стол крахмальной скатертью без складок, сервировала старым семейным фарфором и серебром. Суп вносила в чудной белоснежной супнице, из которой, словно орудие, торчала ручка поварешки.

– Не горбись, пожалуйста! Умоляю, не ставь локти на стол! – так обычно начиналась для Лени трапеза в родительском доме. На лице его мелькала тень смущения, после чего он непременно краснел и выполнял указания матери. Ира деликатно прятала мимолетную сочувственную улыбку под крахмальной салфеткой свекрови и продолжала вкушать фирменный гороховый суп Виктории Павловны. Он был тоже великолепен.

Правила этой семьи вполне устраивали Иру. И в первые три года, когда пришлось жить с родителями Лени, она хорошо их усвоила и совершила практически невозможное – ее, казалось, приняли «в дом». Ира узнала это, став случайно свидетельницей разговора свекрови с кем-то по телефону. «Она – лучшее, что мог выбрать мой Леня» – таково было резюме свекрови, если в общих чертах.

Церемониями и педантичной чистотой, которую наводила Виктория Павловна целыми днями, Ира поначалу не тяготилась, выполняла свою часть работы по дому с такой же точностью, проворством и аккуратностью. Такой мир ее какое-то время устраивал. Как противовес миру мачехи, в котором было все, что угодно, но только не покой, порядок и размеренность.

Подруга Таисия была у них пару раз, промучилась, извелась и существенно сократила программу визита. «Извини, но я к вам больше не ходок. В морге веселее, чем у вас», – сказала она потом. Татка не знала, что такое жить с мачехой – глупой истеричной бабой, окончательно съехавшей с катушек после того, как умер Ирин отец. Наверное, мачеха его любила. И держалась, пока тот был жив. А потом не то что о падчерице, но и обо всем на свете забывала в пьяном угаре. Дом родителей Лени был воплощением благоразумия. Это привлекало. Ира хотела стать частью этой спокойной размеренности и порядка, которых не знала в своем детстве и юности. На ежедневной церемонии чаепития в пять часов дня Заботины оказывались за столом, тихо беседовали, что-то обсуждали, интеллигентно прихлебывая из своих чашек, и даже если бы мир рушился и летел в тартарары, все за этим столом и в этом доме было бы неизменно и невозмутимо.

Иногда она ловила себя на мысли, что вряд ли согласилась бы выйти замуж за Леню, не будь у него такой семьи. И пугалась этой мысли, потому что ничего общего с любовью она не имела. А Ира хотела любить его. Леня был воспитан, в каких-то вопросах по-детски робок, уступчив, незлобив, не глуп и не пригибал к земле звериной маскулинностью, сходной с повышенным атмосферным давлением, не позволявшим свободно вздохнуть.

Леня долго и деликатно ухаживал за ней. Вероятно, как его учили или он сам где-то вычитал. В этой старательности было что-то милое, давнее, не из нынешних времен. Иногда он напоминал Ирине теленка, ждущего, чтобы его почесали меж едва видных рожек. В такие моменты она смотрела на Леню с нежностью и действительно испытывала желание прикоснуться к его светлой макушке, на которой уже угадывался зародыш будущей лысинки.

От матери ему достались изящные руки, светлые волосы, небесно-голубые глаза и незлобивая ироничность, от отца – склонность к полноте (которая могла со временем перерасти в проблему), привычка краснеть и благородный профиль со слегка капризным изгибом губ, с которых никогда не слетали нечистые ошметки соленых словечек.

Ира обожала обнимать Леню и видеть, как он краснеет. С ним было комфортно. Кто-то находил его занудой и увальнем. Но кто без недостатков?..

Муж уехал к родителям и опоздал к ужину. Пока дети украдкой толкали друг друга под столом и вяло жевали блины, Ира позвонила ему на сотовый. Когда аппарат отозвался размноженным женским голосом, решилась набрать домашний. Трубку сняла, конечно, Виктория Павловна.

– Леня здесь, у нас, – произнесла свекровь ровным голосом, в котором никогда нельзя было угадать ни любви, ни ненависти.

– Мы ждали его к ужину…

Молчание.

– Вы не могли бы передать ему трубку? – попросила Ира, приучившая себя не удивляться при разговоре с родителями мужа.

– Может быть, позже. Он спит, – из трубки сочилась квинтэссенция благопристойной вежливости. – Как дети?

Вопрос Иру позабавил.

– Все хорошо. Едят блины, – ответила она просто, подливая Веронике чай одной рукой и глазами требуя прекратить баловство за столом. – Ждут отца.

Свекровь жила в одном с ними городе, но каждый свой визит обставляла так, как это делала, вероятно, английская королева в зарубежных вояжах. Для самих же детей поездка с ночевкой к бабуле и дедуле воспринималась как бесчеловечное наказание, превышавшее меру всякой вины.

– Да, я понимаю, – прошелестело в трубке. – Вероятно, он очень устал. Он плохо выглядит. Леня хоть немного гуляет на свежем воздухе?

– Ну, вы легко это выясните, просто задав ему тот же вопрос, – не без удовольствия ответила Ира. Иногда ей хотелось, чтобы свекровь хоть на минуту перестала изображать из себя инопланетянку. – Вероника хочет поговорить с вами…

Дочь выпучила глаза и замотала головой. Вдобавок залепила ладонями рот. Ира снова сделала строгие глаза и вручила ей телефон. Вероника сощурилась с выражением «я злая, злая, злая и все потом припомню» и взяла трубку.

– Привет, бабушка! А мы блины кушаем.

Голос дочери при разговоре со стариками неуловимо менялся. Если дома она говорила или капризно, или дурашливо, или резко-насмешливо, или тоном «я ребенок-оригинал», то при них со слащавой жеманностью совсем маленькой девочки, которая потерялась.

Ира не слышала второй половины диалога, но вполне его себе представляла.

Бабушка:

– Вы хорошо себя ведете?

Вероника:

– Я – да. А Ваня так себе.

Бабушка:

– Нельзя ябедничать на брата.

Вероника, отбиваясь рукой от молчаливо-возмущенного Ваньки:

– Я не ябедничаю. Факт рассказываю. Он меня эксплуатирует, как рабыню Древнего Египта. А у меня терпение резиновое. Я вся в папу, бабушка.

(Девочка в совершенстве изучила искусство ядовитой лести.)

Бабушка:

– Да, деточка, конечно. Вы приедете на эти выходные?

Вероника, опрокидывая чашку и разливая чай по всему столу:

– Ой, у меня в эти выходные репетитор по английскому. А Ванечка совершенно свободен!

В этот момент телефон выпал из рук Вероники, пытавшейся увернуться от свернутого блина, который уже почти засунул ей в рот наподобие кляпа раздосадованный брат. Дочь пронзительно завизжала и умчалась в коридор. Ваня пустился вдогонку.

Ира выудила трубку из чайной лужицы и прислушалась.

– Боже, что у вас там происходит? – скрипела свекровь.

– Виктория Павловна, простите…

– Ты должна быть чуть более строга к ним.

Ира вздохнула, пытаясь промокнуть чай полотенцем:

– Да, да, конечно. Но это дети…

– Не удивительно, что Леня так на себя не похож. Он издерган. Впрочем, у него всегда есть тихая гавань в доме родителей.

– А он собирается из этой тихой гавани отбыть к нашим пиратским берегам сегодня вечером? – Ира почувствовала раздражение, которое не могла удержать под замком. Тем более что дети явно устроили в комнате криминальные разборки. – У меня сегодня на вечер были планы, и Леня обещал быть дома.

– Планы? У тебя?

Кажется, Ире удалось сдернуть со свекрови тогу невозмутимости. Она даже представила, как мелко подрагивает венчик ее сиреневых волос.

– Ну, как бы да. Вы что-то имеете против?

Виктория Павловна отступила и сменила тему разговора (Заботины отличались поразительным умением это делать):

– Так мы сможем заехать за Ваней в субботу?

«Ваня, извини. Я сделала для тебя все, что могла», – мысленно усмехнулась Ира и сказала в трубку: – Он будет вас ждать. Только не покупайте ему больше перчатки. У него уже три пары лежит, и он их не надевает. Предпочитает варежки.

– Хорошо, – несмазанной петлей прозвучал голос свекрови. – Я передам Лене, что ты телефонировала.

Всего две минуты разговора, а Ира чувствовала себя вымотанной. И это слово «телефонировала»… Она теперь часто удивлялась, как смогла прожить три года бок о бок с родителями мужа. Терпения что ли тогда было больше? Или робости из-за того, что ее взяли в «приличную» семью в пятикомнатную квартиру?

В глубине квартиры что-то звякнуло и разбилось. После этого в доме наступила тишина. Ира даже не дернулась. Разом снизошло облегчение. Ради таких моментов она готова была покупать по вазе в день. Теперь эти двое будут сидеть как мышки в своих углах. Какое же чудное изобретение – дамоклов меч!

Напевая, Ира не спеша мыла посуду и убирала со стола. Обычно это делал Леня. Мягко отстранял от раковины и принимался за дело. Он любил хлопотать по дому. Однако у него, как у любого другого человека, у которого руки растут не оттуда, выходило все вкривь и вкось. Таков уж Леня. Она мысленно увидела мужа, который умел варить суп только из пакетиков, – жалкого в своей беспомощности и наивно верящего в то, что его литературные изыскания и терзания кому-то нужны в этой стране. Муж никогда не знал, сколько стоит проезд и где купить хорошие продукты. Муж не умел вбивать гвозди. Муж никогда не смел ответить на грубость – мямлил что-то, извинялся, краснел и, как правило, спешил ретироваться. Однажды именно Ире пришлось «наезжать» на хама, который протиснулся в очередь впереди Лени, промолчавшего с видом жалким и отстраненным. Он стыдился себя такого. А Ира старалась не зацикливаться, чтобы не усугублять этот стыд. Достоинством Лени была его любовь. К родителям, к ней, к детям, к литературе, к своему городу. Не любил он только неловкие ситуации, хулиганов и жареную печенку.

Муж любил своих родителей. Часть этой любви дарил жене. Она знала все это. С самого начала знала. И по-своему увлеклась. Пять лет в Литературном институте она не поднимала головы от книг. Стипендии и крошечной зарплаты официантки в одном демократическом кафе хватало только на продукты, книги и на проезд от общаги на Добролюбова до Тверского бульвара. Исключая, конечно, бесплатные походы по студенческому в музеи и на литературные тусовки в разных частях города. Потом был диплом, госы, выпускной, выезд из общаги на съемную квартиру и мучительный поиск работы. Ира набирала и редактировала тексты на своем стареньком лэптопе, писала статейки за себя и за других, перебивалась как могла, чтобы зацепиться в Москве… Знакомая картина для многих приезжих. Стало полегче, когда Ира начала писать для светских глянцевых журнальчиков легкие, ироничные статейки.

С Леней она познакомилась в середине 1998-го в Питере. Оба оказались участниками какой-то литературоведческой конференции. Леня был (как она потом узнала) представителем кафедры литературоведения в каком-то дряхлом московском институте, дышавшем на ладан. А она в то время – злой, не выспавшейся сотрудницей модного журнала «Pro жизнь» (на испытательном сроке), с заданием взять интервью у не менее модного, но неуловимого писателя – совершенного фрика[1]. С самого приезда в Питер бывшие сокурсники всю ночь таскали ее по каким-то диким питерским квартирам богемного пошиба и не оставляли попыток напоить вусмерть. Ира отбилась, но так и не смогла прикорнуть до начала конференции. К тому же опоздала. К моменту, как примчалась куда надо, подтвердила аккредитацию, получила бейджик и выудила диктофон из бардака внутри своей бежевой походной сумки, – все в зале уже внимали очередному увлекательному докладу. Зал был полон, как она и боялась. Ей уступил место один человек – Леня. Конечно, сначала она не знала, как его зовут, и едва скользнула по его лицу взглядом, даже не пообещав себе угостить его кофе в перерыве в знак благодарности.

Чтобы не уснуть, сначала внимательно изучила пресс-релиз, потом тщетно пыталась ловить нить, распускаемую с трибуны молодым литератором. Рассматривая публику, все же бросила взгляд на своего рыцаря без места, стоявшего рядом с другими литературоведческими динозаврами. Он был одет скромно, однако с достоинством человека, не имеющего вкуса, но смело вверяющего себя чужому. Рыцарь покраснел. Ире это показалось забавным. В то утро, несмотря на бремя бессонной ночи, она была хороша, молода и в чужом городе. Несколько месяцев в новом для себя амплуа журналистки научили ее знакомиться и задавать правильные вопросы.

В буфете рыцарь так и не решился подойти. И она уже знала почему. Некоторые мимолетные наблюдения позволяют рассмотреть в человеке кое-что без дополнительных справок. Ира включилась в игру взглядов с робким литературоведом из любопытства, с некоторым куражом примеряя на себя маску испорченной журналисточки. Ей было интересно, что сделает ее краснеющий рыцарь.

Он не сделал ничего. Затерялся в толпе и пропал.

Но на следующий день придерживал для нее место рядом с собой. И взглядом предложил сесть. Ира выспалась, куража больше не чувствовала, но кивком головы и улыбкой поблагодарила за заботу. После чего отправилась к первым рядам с правого края зала, где разбил лагерь журналистский пул. До перерыва Ира забыла о своем рыцаре, потому что поймала наконец своего фрика-писателя и отбомбилась десятком вопросов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю