Текст книги "Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя(СИ)"

Автор книги: Анна Каляда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11, В которой я пеку пирог, чиню половицу и пытаюсь не думать о дознавателе (безуспешно)

Утро после его ухода выдалось хлопотным – и это было к лучшему. Когда руки заняты, голова меньше думает о том, что произошло ночью. А думать было о чём. Его руки. Его губы. Его голос, когда он произносил моё имя так, будто оно было единственным словом, которое он знал. Я стояла у прилавка, пыталась зарядить простой защитный амулет, а перед глазами всё ещё была картинка: Рас в моём фартуке, варящий кофе с корицей. Это зрелище, кажется, впечаталось в меня навсегда.

– Соберись, – сказала я вслух. – У тебя сегодня дел на три жизни вперёд.

Метёлка в углу чихнула синими искрами – соглашаясь или, наоборот, напоминая, что дел действительно много, а я стою и мечтаю.

Первым пунктом в моём мысленном списке значилась половица. Та самая, что скрипела последние две недели прямо у двери в подсобку. Каждый раз, когда я наступала на неё, клиенты вздрагивали, а лунный вьюнок обиженно замолкал на полчаса. Я отложила амулет, закатала рукава и вооружилась молотком, гвоздями и банкой лака – на этот раз обычного, не магического, так что обливаться им было не страшно.

Половица держалась на честном слове и, кажется, на остатках бабушкиного заклинания, которое выдохлось ещё в прошлом году. Я поддела её стамеской, и она отозвалась жалобным скрипом, похожим на вздох уставшего призрака.

– Прости, – сказала я половице, – но ты мешаешь бизнесу.

И принялась за работу.

Через час половица была прибита, отшлифована и покрыта лаком. Я сидела на полу, вытирая пот со лба, и с удовлетворением смотрела на дело своих рук. Никакой магии – только молоток, гвозди и моя решимость. Иногда это именно то, что нужно.

Метёлка одобрительно чихнула.

– Спасибо, – сказала я ей. – С тебя – подмести возле входа. Клиенты жалуются, что у порога пыль.

Она возмущённо дёрнулась, но поплыла к двери.

Вторым пунктом шли заказы. За последние дни их скопилось столько, что я всерьёз подумывала нанять помощника. Три защитных амулета ждали зарядки, два браслета требовали тонкой настройки плетения, а один совершенно невозможный клиент заказал артефакт для отпугивания моли – но не простой, а чтобы моль не просто уходила, а «испытывала глубокое раскаяние за испорченные вещи». Я билась над этим заказом уже неделю и пока добилась только того, что моль, попадавшая в радиус действия артефакта, начинала кружиться в странном танце.

– Может, сойдёт за раскаяние? – спросила я у метёлки, когда она проплыла мимо с охапкой пыли.

Метёлка чихнула скептически.

– Ладно, доведём до ума позже.

К полудню я разобралась с защитными амулетами, настроила один браслет и даже продвинулась в плетении второго, когда в дверь постучали. Не колокольчиком – а именно постучали, требовательно и часто, так, как стучат только соседи с горячими новостями.

– Открыто! – крикнула я, не отрываясь от плетения.

В лавку вплыла Роззи. В руках у неё была корзинка, накрытая полотенцем, а на лице – выражение живейшего любопытства.

– Лирена, душенька! – пропела она, водружая корзинку на прилавок. – Я принесла тебе яблок. У Дилта знакомый фермер привёз целый мешок, и я сразу подумала: надо отнести Лирене. А ещё я подумала: может, ты испечёшь свой знаменитый яблочный пирог? А я помогу? И заодно расскажешь, как прошёл театр?

Я отложила плетение и уставилась на неё. Роззи была не просто швеёй. Она была гением маскировки. Под видом заботы о моём рационе она проводила разведывательную операцию.

– Театр прошёл хорошо, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

– Хорошо? – Роззи приподняла бровь. – И только? А платье? Платье понравилось?

– Платье было великолепно. Он сказал, что я прекрасна.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

– Он сказал «прекрасна»? Прямо так и сказал?

– Прямо так и сказал.

– А потом? Что было потом?

Я почувствовала, как щёки заливает краской. Проклятие. Я никогда не умела врать Роззи.

– Потом мы вернулись домой, – осторожно сказала я. – Выпили вина. И… поговорили.

– Поговорили, – повторила Роззи с таким выражением, будто я только что призналась как минимум в государственной измене. – Лирена, ты врёшь. У тебя глаза блестят. И ты улыбаешься. Ты улыбаешься, как женщина, которая ночью не просто «говорила».

Я закрыла лицо ладонями.

– Роззи!

– Что? Я старая замужняя женщина, я знаю этот взгляд. Дилт на меня так же смотрел после первой ночи. А потом ещё три дня ходил с таким видом, будто он король мира.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Хорошо. Да. Он остался. Но это всё, что я скажу.

– Остальное я додумаю сама, – Роззи подмигнула и сдёрнула полотенце с корзинки. – А теперь – пирог. Яблоки уже вымыты. Мука у тебя есть? Корица?

Пирог мы пекли вместе. Роззи чистила яблоки и рассказывала о последних сплетнях с Рыночной улицы: зеленщик подрался с булочником из-за места на углу, а новая модистка, что открыла лавку через две улицы, оказывается, была замужем за каким-то бароном и сбежала от него с бродячим магом. Я месила тесто и вполуха слушала, иногда вставляя «да что ты?» и «не может быть». Это было уютно. По-домашнему. Так, как бывало раньше, до браслетов, расследований и дознавателей.

Когда пирог отправился в печь и по лавке поплыл запах корицы, яблок и сдобного теста, Роззи вытерла руки и вдруг стала серьёзной.

– Лирена, – сказала она, – я рада за тебя. Правда. Ты давно заслужила что-то хорошее. Но будь осторожна. Этот твой дознаватель – он из другого мира. Аристократ, глава рода, ордена, поместья. А ты – наша Эм. Девочка с Рыночной улицы. Я не говорю, что это плохо. Я говорю – пусть он докажет, что достоин.

Я обняла её.

– Спасибо, Роззи. Он доказывает. Каждый день.

Роззи шмыгнула носом и тут же вернулась к своему обычному тону:

– Тогда ладно. А теперь – где у тебя лопатка? Пирог пора вынимать.

Пирог вышел золотистым, с хрустящей корочкой, и пах так, что даже метёлка подплыла поближе и чихнула искрами одобрения. Я отрезала Роззи щедрый кусок с собой, а остальное оставила на вечер – если Рас зайдёт, как обещал, мне будет чем его угостить. Если нет – что ж, у меня будет пирог.

После ухода Роззи я закончила последний заказ (браслет наконец-то задышал ровным плетением), проверила витрину, полила герань и лунный вьюнок, который в благодарность тихо звякнул бутонами. Солнце уже клонилось к закату, когда в дверь постучали снова – на этот раз коротко, уверенно.

Я открыла. На пороге стоял Рас – в своём обычном плаще, но с каким-то новым выражением лица. Сосредоточенным, но не мрачным.

– Добрый вечер, – сказал он. – Я договорился о допуске в архив. Завтра в десять. Но сначала – у меня есть новости о кольце.

– Тогда заходи, – я посторонилась, пропуская его внутрь. – У меня пирог.

Он вошёл, и лавка сразу наполнилась запахом дождя, который обещал быть, но всё никак не начинался. Метёлка чихнула – на этот раз коротко, приветственно.

– Ты печёшь? – спросил он, оглядываясь.

– Иногда. Когда хочу произвести впечатление.

– На меня?

– На Роззи. Но ты тоже можешь попробовать.

Он усмехнулся и снял плащ. И я вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер – с пирогом, с расследованием, с человеком, который только что вошёл в мою лавку и уже кажется частью её, – может быть, именно то, чего мне не хватало все эти годы.

Глава 12, в которой ведутся беседы о важном

Мы устроились наверху – на моём крошечном диване, который сегодня казался ещё меньше, потому что Рас сидел слишком близко. Я разлила чай, отрезала по куску пирога, и несколько минут мы просто молча жевали. Пирог и правда удался: яблоки пускали сок, корица щекотала нос, а тесто было именно той степени рассыпчатости, которую бабушка называла «правильной».

– Ты вкусно печёшь, – сказал Рас, отставляя тарелку. – Я не ожидал.

– А ты думал, я только амулеты могу? – я усмехнулась. – Бабушка говорила: артефактор, который не умеет печь пироги, не умеет и заряжать амулеты. И то и другое требует терпения.

– И любви, – добавил он, глядя на меня.

Я сделала вид, что очень занята чаем, но щёки всё равно потеплели. Он заметил – конечно, заметил, он был дознавателем, – и удовлетворённо откинулся на спинку дивана.

– Рассказывай про кольцо, – попросила я, чтобы перевести разговор в деловое русло.

Он стал серьёзным мгновенно – я почти услышала, как в его голове переключился какой-то рычажок.

– Я опросил ювелиров Верхнего города. За последние три месяца было продано несколько десятков колец с камнями, но одно описание совпадает с тем, что передала твоя Ричи. Кольцо с тёмно-синим сапфиром, серебряная оправа, необычное плетение – продавец сказал, что камень «холодил пальцы», хотя такого быть не должно. Купил его мужчина. Средних лет, светлые глаза, тёмные волосы с проседью.

Я замерла.

– Орлан?

– Возможно. Описание похоже на фотографию Марты, но с поправкой на возраст. Плюс кое-что ещё, – Рас достал из внутреннего кармана сложенный листок. – Покупатель назвался господином Корвином. Но продавец запомнил, что у него был странный акцент – не местный, но и не провинциальный. Скорее, как у человека, который долго жил за границей и почти избавился от говора.

– Корвин, – повторила я, пробуя имя на вкус. – Фальшивое?

– Почти наверняка. Я проверил – в Эрлейме нет дворянского рода Корвинов. Зато есть старый купеческий дом с такой фамилией, но они все вымерли лет десять назад. Удобно – мёртвые не спрашивают, кто пользуется их именем.

Я откинулась на спинку дивана. Мозаика складывалась. Орлан Кросс, исчезнувший двенадцать лет назад, жив. Он сменил имя – возможно, не одно. Он делает артефакты – теперь не только браслеты, но и кольца. И где-то в Верхнем городе прямо сейчас женщина с сапфировым кольцом на пальце страдает от мигрени, не зная, что носит собственную смерть.

– У нас есть её имя? – спросила я.

– Госпожа Оливия Марч. Вдова, живёт на улице Белых Роз. Я приставил к её дому наблюдателя, но пока никаких подозрительных визитов.

– Кольцо всё ещё у неё?

– Носит не снимая, – подтвердил Рас. – Говорит, подарок от «старого друга».

– «Твой друг», – прошептала я, вспоминая записку в дневнике Инары. – Опять. Он всегда друг.

Рас взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими. Я не заметила, когда он успел снять перчатки.

– Мы остановим его, – сказал он твёрдо. – Завтра в архиве мы найдём зацепку. Может быть, адрес, по которому жил Тобиас Вэлл. Может быть, имя, которое Орлан использовал до «смерти». Что-нибудь, что приведёт нас к нему.

– А если нет?

– Тогда мы пойдём другим путём. Он оставляет следы – записки, рисунки, подписи. Он не так осторожен, как думает.

Я кивнула, но тревога не уходила до конца. Он сжимал мои пальцы, и от этого становилось легче – не совсем спокойно, но хотя бы не одной.

Мы замолчали. Тишина была уже привычной – уютной, как старое одеяло. Рас сидел, откинувшись на спинку дивана, и я вдруг поймала себя на том, что рассматриваю его. Не так, как раньше – украдкой, стесняясь. А спокойно, почти по-хозяйски. Морщинка между бровей – он часто хмурился, когда думал о деле. Серебряная нитка в волосах – я раньше её не замечала. Татуировка, выглядывающая из-под манжеты – знакомая до последней линии.

– О чём ты думаешь? – спросил он, не открывая глаз.

– О том, что ты седой.

Он хмыкнул.

– Это наследственное. Отец поседел в тридцать.

– Тебе идёт.

Он открыл глаза и посмотрел на меня с тем выражением, от которого у меня всегда что-то переворачивалось внутри. Не страсть – что-то глубже. Нежность, смешанная с удивлением, будто он сам не верил, что всё это происходит с ним.

– Иди ко мне, – сказал он тихо.

Я подвинулась ближе. Его рука легла на моё плечо, и я уткнулась носом в его рубашку – ту самую, что пахла дождём и сандалом. Сердце билось ровно, спокойно. Так, как бьётся только рядом с тем, кому доверяешь полностью.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – прошептала я.

– Расследование?

– Это тоже. Но я не о нём. Я о нас.

Он помолчал. Потом его губы коснулись моего лба – всё то же невесомое, почти целомудренное прикосновение, которое я уже знала.

– Я тоже не хочу, – сказал он. – Поэтому давай сначала закончим с архивом и Орланом. А потом… будет потом.

– Договорились, – сказала я. – Сначала – архив.

Он улыбнулся и притянул меня ближе. И мы ещё долго сидели так – без слов, без движения, – пока за окном сгущались сумерки, а метёлка в углу тихо чихала синими искрами, словно напоминая, что время не ждёт.

А потом в дверь постучали.

Я нехотя отстранилась.

– Кого это принесло в такой час?

– Открой – узнаешь, – философски заметил Рас, но руку с моего плеча убрал.

Я спустилась в лавку и распахнула дверь. На пороге стоял Кёртис Бринстон – взъерошенный, с папкой под мышкой и сияющей улыбкой, которая могла означать либо хорошие новости, либо то, что он сейчас опять начнёт флиртовать с кем ни попадя. Судя по тому, что следом за ним в лавку энергично протиснулась Ричи с неизменным бумажным пакетом в руках, – я поняла, что сейчас начнётся второе.

– О! – воскликнула Ричи, увидев Кёртиса. – А ты что здесь делаешь?

– Работаю, – Кёртис широко улыбнулся. – А ты?

– Я к подруге. В отличие от некоторых, я не «работаю» в нерабочее время.

– А жаль. С тобой было бы приятно поработать.

Ричи фыркнула и демонстративно отвернулась к прилавку. Кёртис проводил её взглядом, в котором читалось что-то среднее между азартом и искренним восхищением.

Я вздохнула и закрыла дверь. Вечер обещал быть долгим.

Глава 13, В которой мы спасаем госпожу Марч, а след ведёт в Академию

Новость о кольце не давала мне покоя весь вечер. Даже после того, как Ричи и Кёртис, обменявшись последними шпильками, разошлись по домам, даже после того, как Рас ушёл, пообещав зайти утром перед архивом, – я всё равно лежала без сна и смотрела в потолок. Где-то в Верхнем городе женщина по имени Оливия Марч носила на пальце смерть и не знала об этом. А где-то ещё – может быть, совсем рядом – кто-то продолжал дарить такие «подарки».

Утро началось с метёлки. Она чихнула три раза подряд – и я, уже наученная горьким опытом, вскочила с кровати быстрее, чем обычно. Три чиха означали одно: либо очень сильная магия, либо очень плохие новости. Либо и то, и другое.

За дверью стоял Кёртис. Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь, – взъерошенный, с тенями под глазами, но собранный и даже не пытающийся шутить. Это пугало больше всего.

– Госпожа Марч, – сказал он с порога. – Наблюдатель доложил: ночью к ней приходил посетитель. Молодой парень, студенческого возраста. Представился сыном близкого друга покойного мужа. Пробыл около часа. Ушёл до рассвета.

– Студент? – переспросила я. – Не мужчина средних лет?

– Нет. Молодой. Наблюдатель сказал – лет двадцать с небольшим, тёмные волосы, мантия Академии. Он не стал его задерживать – приказано было следить за мужчиной, подходящим под описание Орлана.

Я схватила фартук и сумку с инструментами. Студент Академии. Молодой. Темноволосый. Это мог быть кто угодно, но ясно одно: мы ищем не только старшего кукловода, но и того, кто ходит по домам и дарит «подарки».

Дом госпожи Марч на улице Белых Роз оказался небольшим, но изящным – два этажа, палисадник, кованая калитка с вензелем «М». Нас встретил Рас – в плаще, с тем самым выражением лица, которое я про себя называла «дознавательским режимом». Никаких улыбок, никакой нежности. Только сосредоточенность и холодный гнев, спрятанный где-то глубоко.

– Она жива, – сказал он вместо приветствия. – Но едва. Слуги нашли её утром в постели – без сознания, с посиневшими пальцами. Кольцо всё ещё на ней.

– Вы не сняли его? – спросила я, уже направляясь к двери.

– Без тебя – нет. Я не хотел рисковать. Если там ловушка – ты почувствуешь.

Я кивнула и вошла в дом.

Спальня госпожи Марч была залита утренним светом, но в воздухе стоял тот самый сладковатый запах – как увядающие лилии, как в доме Инары Колль. Я сразу узнала его. Пожилая женщина с бледным лицом лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка. На правой руке, поверх одеяла, тускло блестел сапфир в серебряной оправе. Камень был мутным – словно подёрнутым бельмом.

Я подошла ближе, стараясь не дышать. Кольцо пульсировало. Не светом – скорее, тьмой. Я чувствовала, как оно вытягивает остатки силы из своей хозяйки, медленно, методично, как насос.

– Оно почти закончило, – сказала я тихо. – Ещё сутки – и она бы не проснулась.

Рас встал рядом.

– Сможешь снять?

– Попробую.

Я достала из сумки тонкие кожаные перчатки, надела их и осторожно коснулась кольца. Оно обожгло холодом – даже через перчатку. Я прикрыла глаза и потянулась своим даром, как бабушка учила: не смотреть, а слушать.

Кольцо звенело. Тонко, пронзительно, как комариный писк. В нём было зашито то же плетение, что и в браслете леди Тиль, – «Эммина косичка», но перевёрнутая, вывернутая наизнанку. Я нащупала узел – тот самый, что перенаправлял поток силы от владельца, – и осторожно, петелька за петелькой, начала его распускать.

Это заняло не больше минуты, но мне показалось, что прошёл час. Когда последняя нить плетения поддалась, кольцо треснуло – прямо посередине, – и сапфир рассыпался в пыль. Госпожа Марч вздохнула – глубоко, судорожно, как человек, который долго не мог дышать, – и открыла глаза.

– Кто вы? – прошептала она.

– Друзья, – сказала я, стягивая перчатки. – Вы в безопасности.

Рас вышел вперёд и мягко, но настойчиво начал задавать вопросы. Кто подарил кольцо? Как он выглядел? Где они встречались? Госпожа Марч отвечала слабым голосом, но достаточно уверенно:

– Это был молодой человек. Совсем мальчик. Он сказал, что его отец был близким другом моего покойного мужа. Что мой муж когда-то – ещё до смерти – заказал у его отца кольцо для меня. Хотел сделать подарок на годовщину, но не успел. И этот мальчик – он представился сыном того друга – пришёл, чтобы передать кольцо. Сказал, что его отец тоже умер, а он нашёл кольцо среди отцовских вещей и решил, что оно должно быть у меня.

– Как он выглядел? – спросил Рас.

– Молодой. Тёмные волосы. Очень вежливый, обходительный. Сказал, что учится в Академии. Мантия на нём была студенческая. Я не запомнила имя – простите, мне было плохо уже тогда. Но он показался мне таким искренним.

– Он говорил что-то ещё?

– Говорил, что мой муж был замечательным человеком. Что он много о нём слышал от отца. И что он рад, что может исполнить его последнюю волю.

Рас и Кёртис переглянулись. Я видела, как в их глазах мелькнуло одно и то же: студент Академии, тёмные волосы, вежливый. Это мог быть кто угодно.

Когда мы вышли из дома госпожи Марч и сели в экипаж, я первая нарушила молчание.

– Это не может быть случайный студент. Он использовал «Эммину косичку». Значит, он либо учится на факультете артефакторики, либо имеет доступ к тем, кто там учится.

– Согласен, – кивнул Рас. – Но Академия большая. На одном факультете может быть несколько десятков студентов.

– Значит, нам нужно сузить круг, – я повернулась к нему. – У нас есть Сэм.

Рас приподнял бровь.

– Он учится не на артефактора, – продолжила я. – Он на кафедре теоретической магии. Но он знает всех. Он общительный, он вхож в студенческие круги, он наверняка в курсе, кто с артефакторики лучший, кто странный, кто мог бы сделать такое плетение. Если мы поговорим с ним – без обвинений, просто попросим помочь – он сможет составить нам список подозреваемых. Или хотя бы назвать тех, на кого стоит обратить внимание.

Рас помолчал, обдумывая.

– Ты доверяешь ему?

– Я доверяю ему как брату, – сказала я твёрдо. – И если он может помочь – он поможет. Он не артефактор, он не делал этих колец. Но он знает тех, кто мог бы.

– Хорошо, – кивнул Рас. – После архива найдём Сэма. Спросим.

Кёртис, сидевший напротив, хмыкнул:

– Значит, план такой: сначала роемся в пыльных бумагах, потом ищем студента-теоретика, который, возможно, знает убийцу. И всё это до обеда. Прекрасно. Я в деле.

Экипаж катился к Академии. Впереди был архив – возможно, главный ключ ко всей истории. А потом – разговор с Сэмом. Я надеялась, что он поможет. Я очень на это надеялась.

Глава 14, В которой архив говорит голосами мёртвых, а мы слушаем

Архив Академии располагался в подвальном этаже восточного корпуса – там, куда не долетал шум студенческих голосов и не проникал солнечный свет. Здесь пахло старой бумагой, пылью и временем – тем самым запахом, который появляется только в помещениях, где десятилетиями никто ничего не трогает, кроме архивариусов. Нас встретил тот самый рыжеватый веснушчатый молодой человек, которого я видела на собрании. Он представился Грегором и, узнав Раса, заметно побледнел.

– Главный дознаватель, – пробормотал он, нервно поправляя табличку на груди. – Для нас большая честь. Чем могу служить?

– Личные дела выпускников, – сказал Рас, не тратя времени на любезности. – Двенадцатилетней давности. Орлан Кросс и Тобиас Вэлл.

Грегор моргнул.

– Кросс? Но он же…

– Мёртв, – закончил Рас. – Я в курсе официальной версии. Дела всё ещё здесь или их уничтожили?

– Нет-нет, они здесь, – архивариус засуетился, доставая связку ключей. – Мы храним дела всех выпускников, даже тех, кто… ушёл раньше срока. Пойдёмте.

Он провёл нас через лабиринт стеллажей в дальний конец архива, где на полках, помеченных биркой «Закрытые дела», стояли ряды одинаковых картонных папок. Грегор пробежался пальцами по корешкам, пока не нашёл нужные.

– Вот. Орлан Кросс. Тобиас Вэлл. – Он положил обе папки на деревянный стол в центре зала. – Я буду рядом, если понадоблюсь.

И исчез за стеллажами – кажется, радуясь, что уносит ноги.

Мы с Расом сели за стол. Кёртис остался стоять, опершись на спинку стула и заглядывая через моё плечо. Я открыла первую папку – Орлан Кросс.

Личное дело было тонким, но каждая страница в нём дышала тревогой. Характеристики от преподавателей – сплошные противоречия: «блестящий ум», «выдающиеся способности к плетению», и тут же – «замкнут», «неконтактен», «склонен к манипуляциям». Копия приказа об исключении – сухая формулировка «за неэтичные эксперименты с артефактами». И справка о смерти – пожар в доме на улице Гончаров, тело не опознано, дело закрыто.

– Улица Гончаров, – прочитала я вслух. – Это в Нижнем городе. Там до сих пор стоит тот дом?

– Можно проверить, – Рас сделал пометку в блокноте. – Если он не сгорел дотла.

Я перевернула страницу и замерла. Среди официальных бумаг лежал сложенный вдвое листок, исписанный от руки – не канцелярским почерком, а живым, быстрым, с наклоном вправо. Записка, адресованная кому-то по имени «Т.».

«Т., если ты это читаешь – не ищи меня. Я сделал то, что должен был. Ты знаешь, о чём я. Они никогда не поймут. Ты – единственный, кто может сохранить мои записи. Спрячь их. Уничтожь, если придётся. Но помни: я был прав».

Подписи не было. Но внизу, вместо неё, стоял крошечный рисунок – узел, который я узнала бы из тысячи. «Эммина косичка».

– Это писал Орлан, – сказала я тихо. – Тобиасу. Перед пожаром.

– «Я сделал то, что должен был», – повторил Рас. – Что именно?

– Может, взломал артефакт. Может, украл разработку Марты. А может – инсценировал свою смерть.

– И Тобиас ему помог, – подхватил Кёртис. – Спрятал записи. Или спрятал его самого.

Я открыла вторую папку. Личное дело Тобиаса Вэлла было ещё тоньше. Характеристики – «спокойный, усидчивый, склонен к аналитической работе». Никаких взысканий. Отметка о том, что работал ассистентом на кафедре у Марты Таллин. А в конце – справка о том, что через год после выпуска Вэлл снял все сбережения со счёта и бесследно исчез.

– Они оба исчезли в один год, – сказала я. – Один – в пожаре, второй – без следа. И оба знали «Эммину косичку».

– Значит, либо Тобиас помог Орлану сбежать, либо Орлан убил Тобиаса и забрал его деньги, – резюмировал Рас. – И то и другое объясняет, почему Вэлл не объявился до сих пор.

Мы переглянулись. В воздухе висела разгадка – близкая, почти осязаемая, но ускользающая. Я чувствовала, что в этих папках есть ещё что-то. Что-то, что мы упустили.

– Можно мне посмотреть список выпускников того года? – попросила я Грегора, который как раз появился из-за стеллажей с чайником. – Не только Кросса и Вэлла. Весь факультет артефакторики.

– Сейчас, – он снова исчез и вернулся через пару минут с толстым журналом. – Вот. Двенадцать лет назад, выпуск. Двадцать три человека.

Я пробежала глазами по списку. Орлан Кросс – исключён. Тобиас Вэлл – пропал. Остальные – кто где: кто-то в Верхнем городе, кто-то в провинции, кто-то открыл свою практику. Я искала имя, которое могло бы связать их с Сэмом, с Академией, с сегодняшним днём. И нашла.

– Линда Марч, – прочитала я вслух. – Выпускница того же года. Артефактор. Работает в Академии. Преподаватель кафедры прикладной артефакторики.

– Марч? – переспросил Рас. – Как госпожа Оливия Марч?

– Возможно, совпадение. А возможно – нет.

Кёртис присвистнул.

– Значит, у нас есть преподавательница Академии, которая училась вместе с Орланом и Тобиасом. Которая знает «Эммину косичку». И чья однофамилица – или родственница – едва не стала жертвой.

– Нужно поговорить с ней, – сказала я.

– После Сэма, – напомнил Рас. – Сначала – он. Потом – Линда Марч.

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Мы поднимались по лестнице из архива, а в голове крутились обрывки: «сохрани мои записи», «я был прав», «список из двадцати трёх имён». Где-то среди этих имён – или среди их учеников – прятался тот, кто сейчас дарит вдовам кольца и браслеты. И мы подбирались к нему всё ближе.

Солнце заливало внутренний двор Академии. Студенты спешили на лекции, преподаватели курили у фонтана, и всё казалось таким мирным, что на мгновение я забыла о кольце, о записках, о пожаре на улице Гончаров. Но только на мгновение.

– Найдём Сэма? – спросил Кёртис.

– Найдём, – ответила я. – Надеюсь, у него найдётся для нас время.

И мы двинулись через студенческий городок – туда, где в одной из аудиторий кафедры теоретической магии мой названный брат, сам того не зная, держал ключи к разгадке.