Текст книги "Деревенский лекарь (СИ)"
Автор книги: Анна Денира
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
13
Послеполуденная жара накрыла деревню изматывающей духотой, и, опустив ноги в тазы с прохладной водой, мы с Зайной сидели на лавке под яблоней, обмахиваясь старыми кусками картона и задрав юбки до колен. Тень густой листвы прикрывала уставшие веки, и, щурясь от усталости, я несколько раз было проваливалась в дремоту, слушая льющиеся ровным тихим потоком переживания подруги.
– И так я плечом поведу, и эдак, а он все подковы кует да по наковальне бьет, – жалобно тянула Зайна, утирая рукавом капли пота на лбу, – охладел что ль ко мне? Али думает, не помню я, какие речи толкал давеча на празднике? Что ж делать-то мне, Мирка? Что ж делать с мужиком, что хладным стал внезапно…
– Хоронить.
– Брось, Мирка, он же ж хаживал к тебе в больницу, что там сталось с ним?
– Врачебная тайна, – тут же ответила я, не размыкая век, но чувствуя на себе пронизывающий голубой взгляд, – ежель я б всем про диагнозы чужие трепалась, никто б мне не доверял, как врачу.
Не став спорить, Зайна поболтала ногами в тазу. Всколыхнувшаяся вода приятно пощекотала кожу.
– Надоело солнце это…– буркнула она недовольно.
– Не жалуйся, лучи солнца миллионы верст летят, чтоб на тебе загар оставить и чтоб трусы твои на веревке просушить.
– И все ж одного не пойму! Чего упрямится? Чай жениться пора! Сколь еще в холостяках мотаться будет!
Отпив воды из кувшина, я, наконец, взглянула на Зайну, узрев в лике её всеобъемлющую печаль.
– Скромный он парень. Храбрый лишь, как спирт нервы окропит. Нечего от него шагов уверенных ждать. Работящий, собой хорош, на баб других не смотрит, вот и бери все в свои руки.
– Легко-то тебе говорить! А сама-то?
– А я-то что?
– Сказала мне Руська, что смотрит эльф на тебя этот.
– Боги глаза ему дали, конечно, смотрит.
– Хватит шутки шутить, Мирка! Он тебя до дома провожает, до прихода твоего в лечебницу ящики в порядке нужном перетаскивает, чтоб сама не поднимала, и кусок сала помясистее всегда на тарелке оставляет. Это ль не забота?
Промолчав, я принялась сильнее лицо обмахивать. Казалось мне, что после поездки той разойдемся мы, что куры по домам, а все ж, ставя точку, я будто сама вырисовывала запятую. Остался Хельсарин в деревне, и уж неделя минула, как сидел он мирно, всем своим видом показывая, что незачем в дорогу ему пускаться. Косо на него люд наш поглядывал, да только эльф дома чинить помогал, охотился отлично, а потому и приняли его мужики за своего, на уши не глядя. Ночи он все на койке больничной проводил, но никто выселять его не собирался – добрую помощь он лечебнице оказывал: и крышу сделал, и пни на дворе заднем выкорчевал, и рамы на окнах в белый покрасил.
– Что глаза отводишь?
– А что сказать тебе? Ишь разговорилась как! Куда мне с эльфом тягаться? Мужа выбирать, чтоб он тебя бабкой досматривал?
– И то верно…
– То-то ж.
– О! Гляди! – тихонько воскликнула она, прикрыв пухлые губы ладошкой. – Гляди! Идет!
– Тише ты! Услышит!
Завидев подходящую к калитке фигуру, мы замолчали. Зайна улыбалась, наслаждаясь представлением, я ж болтала ногами в тазу, стараясь взгляда не поднимать. И все ж, когда спряталось солнце за грудью эльфа, пришлось подбородок вскинуть. Теперь, когда он волосы свои длинные обкорнал, еще красивее лицо стало. Тяжело вздымалась грудь в распахнутой настежь рубахе, струйками стекал пот по крепким рукам и вздутым венам. Опустив рядом корзинку с тушками куриными, Хельсарин цепким взглядом коснулся моих коленок, заставив чуть поежиться и невольно натянуть юбку ниже.
– У реки прохлада, – хрипловатым, почти скучающим голосом произнес он.
– Да-да, – тут же согласно закивала Зайна, пихнув меня в бок локтем так сильно, что я поморщилась от боли. – Лучше там. Прохладнее. Иди, Мирка.
– А ты что это гонишь меня из дома собственного?
– Мне уж и за работу пора. Платье твое чинить надо. Ты за утро в лечебнице больше сделала, чем кузнецы наши за день. Иди да пройдись, покуда время есть.
Утерев ноги стареньким полотенцем, на котором все это время мирно дремал соседский кот, я обулась и отряхнула юбку от пыли. Стараясь не замечать довольного, пронзающего взора Зайны, я собралась было корзинку поднять, чтоб в дом отнести, как эльф тут же опередил меня, унеся тушки в дом. «Вот видишь» одними губами произнесла подруга, а я лишь отмахнулась, тушуясь и сгорая изнутри. Много мелочей он приятных делал, заботясь ненавязчиво и осторожно, и все больше мелочи эти в ком складывались, что подталкивал разум к решению. Думалось мне, что морочит эльф голову рыжую, что играется, покуда время есть, что хочет тепла женского, как графья избалованные, в деревни приезжающие. И все ж не трогал он меня, лишь жизнь облегчал, а мне этого и достаточно оказалось…
К речке мы молча шли. Минули колодец деревенский, сад вишневый да спустились по тропинке крутой к пляжу песочному, где дети обычно на бережку плескались. Но жарко пекло солнце, и не было здесь никого: лишь гладь речная искрящаяся и камыши на ветру подрагивающие. Сев в тенек, эльф из свертка булки маковые достал. Жуя сдобу сладкую, я закопала стопы в песок, не зная, заводить разговор али молчать дальше. Странно комфортной была тишина эта, но не чувствовала я больше надобности мужчину беседой развлекать, словно не слова ему нужны были, а чье-то дыхание рядом.
– А ты, погляжу, уезжать не собираешься, – произнесла я, когда булки были съедены, и ничто более не затыкало рот с грубоватыми высказываниями.
– Да, – ответил он честно. – Хочешь, чтобы уехал?
– Зачем мне хотеть подобного? Наш люд к тебе привык, от работы не увиливаешь, по хозяйству помогаешь…Но так спешили твои товарищи из Дубравки, что думала я, как очнешься, тут же к ним убежишь.
– Некуда уже бежать, – тихо и отстраненно произнес он, вглядываясь в горизонт.
Посмаковав слова эти в мыслях, я неожиданно испытала сочувствие, пускай и не знала отчего…
– Ну, коль нравится тебе тут, так оставайся.
– Нравится. Да только в другом месте я быть должен.
– Ты загадками со мной не разговаривай. Или правду всю выкладывай, или молчи уже, как раньше и нервы не трепли.
Замолчав, мы переглянулись, но вместо привычно хмурых бровей я увидела теплую улыбку с благодарностью в глазах. Чуть покраснев, я хмыкнула, отвернувшись в другую сторону.
– Твоя честность для меня, как обезболивающее для раны.
– Ну и сравнение ты нашел…
– Миреваэль, – произнес он хрипло, и тело мое сжалось. Каждый раз, как по имени полному звал, хотелось, как сквозь землю провалиться.
– Ну, что еще?
– Ты бы хотела жить в столице?
– Нет, конечно. Что мне там делать? Людей пруд пруди, а у всех мысли только о том, чтоб кошельки свои набить. Не люблю толпу…И почва там мертвая, и лесов нет, и воров полно…
Тихо рассмеявшись, мужчина неожиданно подсел ближе, опершись о руку позади моей спины. Я почти чувствовала его дыхание на своем плече, а отсесть не решилась.
– Я нравлюсь тебе? – я хотела спросить это с гордо поднятой головой и вызовом в голосе, а получилось так, словно я сама себе оплеуху отвесила…Залившись краской, я только и смогла, что бросить злобный взгляд.
– Да, – ответил он тут же, сохраняя невозмутимый серьезный вид. – Очень.
– Понятно.
Убрав рыжий локон мне за ухо, Хельсарин склонился еще ближе, и я зажмурилась, почувствовав поцелуй на виске. Аромат хвои, исходивший от мужской шеи, вызвал в теле странный жар, заставивший порывисто подскочить на месте. Но вместо того, чтобы уйти, сгорая от смущения, я просто осталась стоять на ногах. Поднявшись следом, эльф со спокойной улыбкой поднял с песка сверток и, взяв меня за ладонь, пошел вдоль берега к деревне.
14
Проснулась я оттого, что чей-то взгляд, проходя сквозь окно подобно лучу солнца, выжигал на теле ожоговое пятно. Надеясь на собственную паранойю, я потерла глаза и приподнялась на локтях, тут же проглатывая вдох ужаса. Обеспокоенное лицо Фолы, прильнувшей к окну, тут же озарилось довольной улыбкой.
– Дохтур, у малого прыщик на попе вскочил, посмотрите?
– Солнце едва взошло, а ты уже людей пугать идешь! Для кого дверь со звонком сделана?
– Так, разбудила б вас…
– А ежели смотреть на меня, когда сплю, так, конечно, не разбудишь!
Иногда мне казалось, что даже, если я оборву все связи, исчезну из деревни под покровом ночи и сбегу на необитаемый остров, то рано или поздно к берегу все равно прибьется бутылка с запиской «Дохтур, ну, послушайте нас на всякий случай».
Выругавшись внутрь себя, я наспех оделась, собрала волосы в тугой пучок, взяла со стула мешок, где неизменно на дне болтался стетоскоп и бинтик. Распахнув дверь, я встретила Фолу, и вместе мы направились к дому, где вместо музыки неизменно звучало детское нытье. Родив четвертого, доярка наша, казалось, и вовсе позабыла о том, что такое логика и чужое свободное время. Пусть и обязана я была люду помогать и страхи развеивать, а все ж иногда ловила я себя на мысли, что попусту на помощь прибегаю. Укус комара на ручке, капля пота на лбу, слишком длинный ноготь – с чем только я к Фоле не прибегала, чтоб её успокоить. Но, понимая всю абсурдность жалоб, я все ж брала мешок и шла, будь то ночь иль день, иль полная палата больных. Говорил Тувелдон, что разбаловали мы народ вниманием своим, что нет такого в деревнях других, где врачей и в помине нет…
Всходило к небу летнее солнце, и без умолка болтала Фола, рассказывая то о вскармливании грудном, то об огороде своем. Дом её недалече от кузницы стоял, и, внутрь зайдя, я поморщилась, когда громкий вопль комнату заполнил. Старший ребенок со всей душой дубасил второго, пока третий пытался залезть внутрь печи. Вытащив дочку и надавав подзатыльники дерущимся сыновьям, Фола без единого слова выпроводила всех в спальню, где воплем разразился уже проснувшийся отец семейства.
– Вот, – произнесла она, обеспокоенно, развернув еще маленький сверточек, что тут же начал тянуться. – Смотрите, Дохтур.
Придирчиво осмотрев кроху, что уже улыбался во весь свой пока еще беззубый рот, я нашла мелкую сыпь на шее да в складочках. Рассказав Фоле – уж в который раз – о потничке, я убедила её в том, что маленький прыщик на попе не опасен, а после, дав рекомендации, покинула дом с кочаном капусты в благодарность. Проснувшаяся деревня кипела жизнью, и, стоя посреди толпы с жутким недосыпом, пытаясь вспомнить список дел на день сегодняшний, я вдруг поняла, что совсем не могу сконцентрироваться. Вновь утерев глаза, я вышла за калитку, минула тихий переулок и тут же попала на площадь, где уже вовсю горланил песни дед Жок, только-только покинувший таверну.
– Не ходите дети к гарпиям гулять! – весело пел он двум семилетним пастушкам, что замерли перед дедом с веточками в руках. – Хочите экстрима? Разозлите мать!
– А, ну, иди отсюда! – крикнула хозяйка, что с ведрами наперевес вышла из здания. – Всю ночь квасил, а теперь детям мозги выносишь?
– Похмелья не допущу – трезветь не буду!
Не став досматривать назревающую драку, я направилась к лечебнице, разглядывая Дубравку, каждый уголок которой был мне знаком. Вот здесь у домика гончара, мы с Руськой в детстве на пони катались, а здесь у дуба детворой собирались и в прятки играли. Красивая у нас деревенька была, но удерживая на каждом повороте ряд воспоминаний, тяжко порой сердцу приходилось…
От дум меня эльф отвлек, что внезапно из-за угла показался. Приятно мне его видеть было, да только душа немного волновалась. Никогда мужика у меня не было, и хоть вручали порой ухажеры ромашки да сахар, но никто прежде заботой простецкой не одаривал. Вместе мы иль период это, что конфетно-букетным зовется? Что делать-то теперь?
– Думал встретить тебя, но дом пустым оказался. Трудно, должно быть, когда и выходного законного нет. Когда даже спать ложась, ждешь, что работа появится…
И как после слов таких сомнениями мучиться? Да кто ж еще из мужчин, ныне живущих, так тревоги внутренние поймет? Решено. Выхожу замуж. Родим троих. Одно смущало: жить нам разные сроки предстояло…
Хельсарин ближе подошел, подставил локоть, чтоб я за него ухватилась, и пошли мы к лечебнице вместе. Выглядел он довольным, но плескалась в глубине зрачков тоска мимолетная, и, казалось мне, что скучает он…Хотела б я узнать, о чем думы его были, но чувствовала нутром, что не время в трясину чужую влезать. Все также вглядывался он в небо бескрайнее, словно ждал чего-то, но все чаще глаза опускал, чтоб на меня посмотреть.
Как до больницы дошли, и не заметили. Припрягла Ишка эльфа к работе, а ко мне люд потянулся. Пришли дриады со стоматитом на губах, оборотни с занозами глубокими, охотники с травмами – тут уж и Тувелдон подключился – дочка кузнеца с тошнотой, сын мельника с болью головной, гончар с кровью из носа. Быстро бежал день вперед, делом занятый, прошел обед за работой, ворвался во двор вечер, и лишь тогда из-за стола я поднялась, спину разминая. Устали мы все жутко, приготовились чай пить, да и тут кусок хлеба в рот положить не успели: приехала роженица из деревни соседней.
Освободилась я лишь к ночи ближе, когда ребенка на руки матери передала. Не работала уже голова уставшая, и, зайдя в кабинет докторский, с благодарностью принялась грудку вареную с хлебом есть. Ишка мне и кружку молока оставила, а Хельсарин быстро салат в миску порезал, как узнал, что освободилась. Он подле меня сидел, смотрел одновременно с гордостью и сочувствием. На разговоры не отвлекал, наоборот, то молока подливал, то хлеб подрезал. Как с едой расправилась, до дома проводил, но у калитки остался, крепко к себе прижал да в макушку поцеловал.
Обняв широкую спину, я прикрыла глаза, чувствуя себя защищенно и спокойно. Ритмично билось чужое сердце, мирно вздымалась сильная грудь, и все также вкусно пахла хвоя от успевшей чуть загореть кожи. Долго стояли мы так, пока я голову, наконец, не подняла. А как подняла, как посмотрела в чужие глаза, так тут же на губы мягкий поцелуй пришелся. Мимолетный, осторожный, такой невинный, что не было в нем чего-то похотливого и страстного. И сняло всю усталость рукой тут же, не чувствовала я раньше в теле легкости такой. Исчезли мысли дурные, ярче на мир взглянули глаза сонные, и сильнее захотелось к телу чужому прильнуть.
Не хотела я теперь домой идти. Крепко обняла эльфа, а тот рассмеялся тихо.
– Почему о прошлом не выспрашиваешь? – спросил он, когда мы на лавку подле дома сели, за руки держась. – Или не любопытно вовсе?
– Спрашиваешь еще! Конечно, любопытство гложет, да только хватает еще вежливости, чтоб не копошить без спроса чужое. Уж несколько раз порывалась спросить, но взгляну на тебя, и, кажется, будто гложет тебя что-то…
– Верное ты слово подобрала…
– Расскажешь?
– Все расскажу, как время придет, – кивнул он уверенно, – но висят еще в воздухе нерешенные дела, из-за которых даже планы построить не выходит. Я жду вестей от своих товарищей, чтобы шаг следующий сделать, но приходится пока на месте стоять…
– Значит, от них зависит все? – уже тише произнесла я, чувствуя в столь расплывчатом ответе не уверенность, а предстоящую грусть от разлуки. – Значит, и расстаться с тобой можем?
– Нет, – тут же хмуро, даже грубовато ответил Хельсарин, – уж это я точно могу пообещать тебе, Миреваэль. Что бы со мной ни сталось, где бы я ни оказался, я вернусь к тебе.
Улыбка у меня скованная вышла, неуверенная, но я попыталась её широкой сделать, чтоб мелькнувшее недоверие спрятать. Эльф действительно слова на ветер не бросал, все обещания, покуда в деревне жил, выполнял, но кольнули сердце подозрения, что исчезнет он, да и дело с концом. И все ж так крепко он меня напоследок обнял, с такой теплотой вновь губ коснулся, что ничего мне другого не осталось, кроме как поверить.
Но следующим утром он не встретил меня у калитки, чтобы проводить. И долго стояла я на тропинке, ковыряя носком туфли потемневший после дождя гравий.
15
Не появился он и днем, а вечером, когда удушливый сумрак сменился прохладной ночью, я вдруг поймала себя на том, что попросту стою у дома и смотрю на тропку. Исчез. Наговорил обещаний и пропал, не оставив ни единой весточки. Странная тоска кусала сердце, щипала глаза, сжимала горло, но, стоя на пороге с раскрытой настежь дверью, вглядываясь во мрак и прислушиваясь к звукам, я чувствовала себя дурой. Вообразила себе всякого и повелась на мужика красивого, что слов добрых наговорил. Знала же, что в деревне ему делать нечего, а все равно на поцелуй ответила. Тетеря наивная! Так любви и ласки хотелось? Вот! Получите и распишитесь! Сама виновата, что поводьями встряхнула да сердце в пляс пустила, мало мы друг друга знали, но что для человека недели, для эльфа – один день. Всхлипнув носом, я в дом вернулась и дверь закрыла. Странное чувство, да только обманутой я себя не ощущала. Живо мозг картинку вчерашнюю прокручивал, хорошо я помнила серьезный цепкий взгляд, что словно не обещал, а клялся. Верило сердце, а мозг порицал душу, и разрывалось тело на части.
Смахнула крошки со стола, села на лавку, отрезала от пирога кусочек да утерла нос рукавом. Нечего по лицу сопли размазывать: коль вернется, как и обещал, значит, судьба моя, а коль нет, значит, Боги отвели от решений поспешных. Куда ни посмотри – одни плюсы вырисовываются! Один лишь вопрос: сколько ждать-то эльфа горемычного, чтоб и себе не во вред, и чтоб неверной не показаться? Он же и через семьдесят лет вернуться может, чтоб на могилке моей обещание исполнить. Ладно уж, проблемы по мере поступления решать надобно. Работы меньше у меня не стало, только боль головная присоседилась.
Выпив настойку, я спать легла. Тело измотанное быстро в сон провалилось, и настал день новый. Как на улицу вышла, все равно взгляд к калитке метнулся. Всю неделю прошлую он туда по утру возвращался, но одинокой тенью встречала меня дорожка, уводя к лечебнице. Молчала Руська, и Зайна про эльфа не вспоминала, лишь Ишка гневно причитала каждый раз, как пол под его койкой вытирала:
– Ну, поглядите, каков засранец ушастый. Мы его тут, значится, выхаживали, а он, пидрюган этакий, и слова не сказал. Исчез! И не видел же ж его никто!
– Ты к пареньку не лезь, – отвечал ей Тувелдон со знающим видом, – заставило видать что-то деревню покинуть.
– Небось, ворюга какой. Сбежал, чтоб не нашли.
– Так, ты ж вспомни, как товарищи его быстро отсюда смотали. Видать, серьезное там что-то.
– Было б серьезное, не сидел бы у нас месяц!
Слушая перепалку, что каждый раз обрывалась приходом пациентов, я не встревала, не рассказывала о переживаниях своих внутренних и не делилась отношениями, что нас на краткий миг связали. Коль начнут окружающие жалеть, так еще тяжелее станет…
Но странно, однако ж, что не видела эльфа ни Гортензия вездесущая, ни оборотни, ни дриады. Словно сквозь землю провалился! Как ни старалась я мысли отбросить, все равно не могла не думать. Что, если беда с ним приключилась? Вдруг лежит сейчас где-то с раной глубокой да кровью истекает? Мотнув головой, я на работу отвлеклась: с хутора соседнего к нам пастушонка привезли, змеей укушенного. Но у страха глаза велики: быстро выяснили, что сам мальчишка с ужом игрался, а тот за палец и цапнул. Завершить медицинский прием решил Сальмонел, что наелся грибов в лесу и теперь вновь не отходил от туалета больничного.
– Вообще-то, – заявил он с полной уверенностью в глазах, – все грибы съедобные!
– Да, только некоторые съедобные всего один раз в жизни, – ответила я, перебирая склянки. Повезло, что гриб не ядовитым оказался. – Ты б хоть головой своей думал иногда. У матери своей спрашивай что ль…
– Вопрос не в том, кто мне разрешит, – меж приступами рвоты ответил паренек, – а в том, кто меня, если что, остановит.
– Как мудро.
– Иди отсюдова, – злобно нахохлилась Ишка, когда Сальмонел собрался было пойти за мной в докторскую, – уж поселился здесь! Все, что ни видит, жрет! Лянь, какая рожа зеленая! Беги-беги, – крикнула она вслед, когда пастушок, виляя, вновь побежал к туалету. – А мне потом опять уборные после тебя драить!
– Это еще ничего, – ответил Тувелдон, лежа на софе, – если одной рвотой обойдется. А что ж съел?
– Оплатку.
– Значит, завтра еще и просираться будет.
Услышь разговоры наши человек обычный, с медициной не связанный, непременно обвинил бы в малодушии и черствости, да только для нас беседы эти были будничные, обычные. Видели мы, что с людьми делается, знали по опыту набранному, чем все начнется и чем закончится. Любили селяне неопытные оплаткой травиться – вкусной она делалась, над костром поджариваясь – а как переваривал её желудок, так сразу рвота открывалась, а днем следующим зад страдал, да только на этом все и заканчивалось.
Сегодня я в больнице дежурить осталась. Надо было за Сальмонелом проследить да за огородником, что гвоздем ногу распорол и на койке дремал. Рада я была работе: отвлекала она от дум по эльфу исчезнувшему. И погрузившись с головой в пыльный воздух от растолченных в ступке трав, я читала, месила, смешивала, рассыпала, сдавливала, заливала – делала все, чтобы забить голову делами да на сердце беспокойное не отвлекаться. Это у меня хорошо получилось: так себя загнала, что заснула крепко прям за столом, а по утру меня неожиданно Гортензия разбудила.
Увидев знакомую фигуру на пороге, я не успела даже улыбнуться. Фея – и без того всегда суровая – выглядела обеспокоенно и встревоженно. Топчась перед дверью, она поглядывала в сторону центрального входа, где я заметила двух дриад и трех оборотней, куда-то напряженно вглядывающихся.
– Что случилось?
– По дороге отряд сюда идет, – тут же произнесла Гортензия.
– Сколько ж раненых там, что ты так хмуришься? Сейчас подготовим все…
– Один он там, – поморщившись, словно от боли головной, фея меня за руку схватила, – в телеге лежит под простыней. Не в том-то дело. Военный отряд этот, герб имеется, но да я ж не разбираюсь, все они на лицо одно, хоть на гербе жук вонючий, хоть волк рыгающий. Там минотавр один, змей и даже многорукий!
Тут уж я удивления скрывать не стала. Если мужики с головами бычьими и хвостами склизкими приходили в деревню нашу, когда обходы совершались, то многоруких и не видели мы в помине. Раса эта не севере далеком жила, силой своей славилась. Дети у них с четырьмя руками рождались, а ежели был ребенок Богом Зимы благословлен, так и вовсе с восемью. Закаленные, выносливые, крепкие – такие воины могли одной своей фигурой заменить по меньшей мере пятьдесят обычных. Нередко отряды к нам в деревню наведывались, но чтоб таким составом!
Поблагодарив Гортензию, я Ишку попросила Тувелдона позвать, а сама стала операционную готовить. Тревожно на душе делалось, хоть и не было причин явных. Вспомнились мне слова Ишки о том, как вылечили они странника, а того стража схватила, и сжалось сердце от того, что могут люди эти эльфа искать. Ежели и правда преступник он? Вот уж увольте, нечего в таком случае сердцу свои условия мозгу диктовать. Мне жизнь в бегах не привлекательна! Пострадаю чуток да жить дальше буду, не на одном мужике свет клином сошелся. И все ж, коли спросят за него, ничего не расскажу…
Когда хирург в лечебницу зашел, а я из операционной выскочила, отряд уже во двор въехал. Несколько огромных тяжеловозов заполонили весь дворик, отчего бедная Подзадок заметалась по сараю. Телегу подвезли прямо ко входу, без промедлений вытащив носилки с раненым. Не став тратить время на разглядывание отряда, мы вбежали в операционную, переложили тело на кушетку, раскрыли и обомлели. Мужчина из расы дварфов был весь в крови из-за множества резаных и рваных ран. Следы от вошедших в грудь клыков, множество укусов на руках, застрявший клык в плече – я с ужасом посмотрела на Тувелдона, не зная, с чего даже начать.
Выпроводив всех за дверь, мы тут же приступили к делу. Хирург давно научил меня обрабатывать и зашивать раны, но дело мне это не нравилось: я любила решать загадки, находить правильные диагнозы и помогать. В такие моменты выбора у меня, безусловно, не было. Когда на кону стоит чья-то жизнь, сделаешь все, лишь бы протянуть руку да вытащить пациента с того света. Оперировать мы вместе начали, как умели кровь останавливали, даже на луже алой пару раз поскальзывались. Иногда местами менялись, чтоб я за Тувелдона дело закончила, а он за меня его продолжил. Градом лился пот по лицу, и Ишка едва успевала стирать его ваткой, мечась между инструментами и нами, подавая и помогая нити в иглы заправлять.
Долго над дварфом мы стояли, но не замечали боли в ногах и спинах – от адреналина иногда и вовсе забывали, как дышать правильно. Все время я пульс и дыхание проверяла, до жути боялась не услышать ничего в ответ. Помнила я день злополучный, когда на столе этом жизнь чужая оборвалась, помнила, как долго слезы лились, что сделать ничего не смогли, помнила, каково это – сообщать родственникам вести разрывающие сердце…
Не заметили мы, как ночь наступила, но завершилась операция. Ровнее стал дварф дышать, но не могли мы ему ни кровь перелить, ни лекарства нужные дать. Как бы ни хотелось признавать это, но требовалась ему помощь магических лекарей. И все ж, благодаря нам, я была уверена, что до Вайлота он дотянет точно.
Сняв с себя халаты, обработав руки, умыв лица, мы вышли в общий зал, где тут же наткнулись на белокожего высокого мужчину. Две пары его рук были скрещены на руки, тогда как другие покоились на бедрах. Светло-серые глаза смотрели несколько насмешливо, несмотря на все обстоятельства, и мне пришлось буквально задрать голову, чтобы разглядеть его лицо. Платиновые волосы были короткими, виски выбриты, а из-под доспехов по шее ровными рядами бежали руны, что северные народы набивали на теле. Мы с Тувелдоном молчали – он, как и я, видел благословленного Богом Зимы впервые.
– Мы сделали все, что могли. Операцию он пережил, но ему нужен магический лекарь. Ближайший из них находится в Вайлоте, – ответила я, когда поняла, что хирург говорить ничего не собирается. Боковым зрением я увидела его испуганные глаза.
– Очень хорошо, – произнес многорукий, и голос его таким басом отразился от стен, что Сальмонел, вышедший из уборной, ушел туда снова. – Вы хорошо потрудились, мы щедро заплатим за вашу работу! Но в Вайлот мы не пойдем.
– Но по-другому никак! – я тут же нахмурилась. – Если пойдете дальше на восток, то до ближайшего города будете три дня добираться!
– Мы и не потащим его с собой, милая, – широко улыбнулся мужчина, обнажая ровный ряд зубов, – подлатайте его, как можете. Мы оставим достаточно денег, чтобы вы смогли вызвать сюда магического лекаря.
– Ну, если так…
Размяв затекшую шею, я повернулась было, чтобы скрыться в докторской и унять натянутые до предела нервы, но многорукий окликнул меня вновь.
– Не так быстро.
– У вас есть вопросы к нам?
– Герцог Артрийский дал нам добро на то, чтобы мы взяли одного из лекарей этой деревни с собой в поход.
