Текст книги "Измена дракона. Ненужная жена больше не плачет (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Вы тоже так считаете?

Ровена смотрела на нее долго.

– Я не знаю, кто вы.

– Честно.

– Но я знаю, что Ливия не смогла бы заставить Сердце говорить голосами стертых жен.

– Потому что была слабой?

– Потому что мы сделали ее одинокой.

Слова легли тихо.

Очень тихо.

– Завтра, – продолжила Ровена, – если вы выйдете к Совету без родовой поддержки, вас разорвут. Не сразу. Вежливо. По правилам. Они скажут, что свидетельство зеркала повреждено. Что голоса Сердца были вызваны вмешательством чужой души. Что метка не право, а болезнь клятвы.

– А вы?

– Я буду свидетельствовать.

Марина посмотрела на нее пристально.

– Против Мариуса?

– Против Мариуса. Против Селесты. И против себя.

В комнате стало тихо.

Даже Ферн у окна не проворчал.

– Почему я должна верить? – спросила Марина.

– Не должны.

– Тогда зачем?

Ровена сняла с запястья серебряный браслет и положила его на столик у кровати.

– Это браслет внутренней власти дома. Я носила его с тех пор, как умерла старая леди Дрейкхолд. Он открывает кладовые, счета, распоряжения слуг, внутренние печати, старшие комнаты и семейный зал.

Марина смотрела на браслет.

– Вы отдаете мне власть над домом?

– Нет. Я возвращаю ее законной леди Дрейкхолд. Той, у которой отняла.

– Ливии нет.

– Тогда той, кто говорит ее правду.

Марина не сразу коснулась браслета.

Слишком легко было бы принять дар и сделать вид, что этим все искуплено. Нет. Вина Ровены не исчезала от красивого жеста. Лиара не оживет. Ливия не вернется. Три года молчания не станут ошибкой на полях.

Но власть над домом нужна была сейчас.

Не ради гордости.

Ради Совета.

Ради доступа к счетам, слугам, печатям, комнатам и тем, кто еще прятался в углах Дрейкхолда.

Марина взяла браслет.

Серебро оказалось холодным. Но метка на руке спокойно приняла его.

Ровена закрыла глаза.

Будто именно этого боялась.

– Что? – спросила Марина.

– Он не обжег вас.

– Должен был?

– Если бы Сердце считало вас самозванкой, браслет не принял бы.

Марина посмотрела на нее внимательно.

– Вы проверяли меня?

– Да.

Вот же северная ведьма.

Марина почти улыбнулась.

– В вас все еще больше хозяйки, чем кающейся грешницы.

– Иначе я бы не выжила в этом доме.

– А Ливия?

Ровена побледнела.

– Ливия не выжила.

– Вот это и запомните перед Советом.

Старшая леди кивнула.

У двери послышались быстрые шаги.

Ферн сразу повернулся, но дверь открылась раньше, чем он успел запретить миру существовать.

Вошел Эйран.

Он был в темной боевой одежде, с перевязанным плечом, но повязка уже успела пропитаться кровью. За ним – Гарт и Орден. У архивариуса было лицо человека, который нашел одновременно клад, пожар и доказательство конца эпохи.

Эйран остановился, увидев мать у кровати и браслет в руке Марины.

Его лицо изменилось.

– Ты отдала ей власть дома?

Ровена поднялась.

– Вернула.

Между ними повисла тишина.

Эйран посмотрел на мать так, будто за последние сутки увидел ее и старше, и слабее, и страшнее, чем за всю жизнь.

– Ты знала о Ливии.

– Да.

– И о Лиаре.

Ровена закрыла глаза.

– Да.

Кай не было рядом, но его имя будто прозвучало между ними.

Эйран сделал шаг к матери.

– Почему?

Ровена выпрямилась.

– Потому что была трусливой там, где называла себя сильной.

Марина смотрела на них и не вмешивалась.

Этот разговор был не ее.

Вернее, касался ее напрямую, но должен был наконец произойти без ее толчка. Если Эйран хочет быть не просто виноватым мужем, а главой рода, ему придется услышать правду от собственной матери, а не только из уст женщины, которую он предал.

– Я должен был знать, – сказал он.

– Да.

– Кай должен был знать.

– Да.

– Ливия должна была жить.

Ровена дрогнула.

– Да.

Эйран отвернулся.

Не от слабости.

Чтобы не сорваться.

В комнате было слышно, как дождь бьет по окну.

Потом он повернулся к Марине.

– Как вы?

Она посмотрела на его раненое плечо.

– Лучше вас.

– Спорно.

Ферн тут же вмешался:

– Оба ужасны. Лорд истекает кровью, леди выглядит как человек, который спорил с древним Сердцем и проиграл отдыху. И все стоят, будто у меня лечебница для статуй.

Орден кашлянул.

– У меня сведения, которые лучше выслушать до того, как мастер Ферн начнет лечить всех принудительно.

Марина села выше.

Ферн воздел глаза к потолку.

– Конечно. Новости важнее крови.

Орден разложил на столе несколько листов.

– Я сверил запись измененной клятвы с первичной формулой и старой книгой Морвенов.

– У вас есть книга Морвенов? – спросила Ровена резко.

– Теперь есть. Она сама открылась после свидетельства Сердца. Архив, как и люди, иногда вспоминает, что боялся не того.

Марина сказала:

– Короче, мастер Орден.

– Клятву изменили в три этапа. Первый – через кровь лорда Эйрана, взятую Селестой в ночь черной трещины. Второй – через кровь Ливии у зеркала свидетельств. Третий – через внутреннюю печать дома, которую могла дать только леди Ровена или тот, кто имел доступ к ее браслету.

Ровена побледнела.

– Я не давала печать для изменения клятвы.

– Знаю, – сказал Орден. – Ваш браслет использовали ночью, когда вы были в западном крыле после приступа старой боли. Запись есть в книге внутренних дверей.

Ровена медленно опустилась в кресло.

– Селеста.

– Вероятно. Или ее служанка по ее приказу.

Эйран сказал:

– Значит, мать виновна в стирании памяти, но не в подмене клятвы.

– Именно, – сказал Орден.

Марина посмотрела на Ровену.

Та сидела неподвижно.

Иногда правда не снимает вину.

Только уточняет ее форму.

– Что еще? – спросила Марина.

Орден перевернул лист.

– Самое неприятное. Мариус Вирн не просто потомок Морвенов. Он носитель старшей линии. Дом Вирн, по крайней мере его ветвь, был создан на базе выживших Морвенов после казни. Они сменили имя, дар памяти замаскировали под целительство и постепенно вернулись в Совет.

Ферн мрачно сказал:

– Я всегда говорил, что у их настоек слишком хороший вкус для честных лекарей.

– Сколько их в Совете? – спросил Эйран.

– Не знаю. Но знаки на пленных магах показывают: больше, чем двое.

Марина посмотрела на листы.

– Значит, завтра Совет может быть не судом, а ловушкой.

– Да, – ответил Эйран.

– Тогда нам нельзя идти туда только с защитой.

– Что вы предлагаете?

Марина подняла браслет Ровены.

– Созвать дом.

Все посмотрели на нее.

Она продолжила:

– Не Совет. Дом. Слуг, стражу, архив, управляющих, младшие ветви, всех, кто видел, слышал, обслуживал южное крыло, носил письма, открывал двери. Мариус работал не один. Селеста не сама приносила цветы, письма, кровь и печати. Кто-то знает. Кто-то боится. Кто-то молчал из страха перед Ровеной, перед вами, перед Селестой, перед Советом. Если завтра нас попытаются объявить безумцами и лжецами, у нас должны быть не только древние свидетельства, но и живые.

Эйран смотрел на нее с растущим пониманием.

– Домовой сбор.

Ровена тихо сказала:

– Его не созывали двадцать лет.

– Значит, пора вспомнить, где лежит колокол, – ответила Марина.

Кай говорил, что Дрейкхолды умеют закрывать двери.

Марина решила начать с того, что откроет их все.

Эйран кивнул.

– Гарт.

Капитан выпрямился.

– Да, милорд.

– Колокол дома. Через час. Большой зал.

Ровена подняла глаза.

– Через час?

Марина ответила за него:

– Да. Пока Мариус не успел купить чужой страх дороже.

Ферн резко сказал:

– Нет. Леди никуда не пойдет.

Марина посмотрела на него.

– Пойду.

– Вы лежали без сознания почти день.

– Зато теперь хорошо отдохнула.

– Это не отдых, это провал после магического перенапряжения!

– Значит, надо использовать бодрость до следующего провала.

Ферн сжал переносицу.

– Я ненавижу великие дома.

– А я начинаю понимать почему.

Эйран смотрел на нее, и в его глазах снова появилось то сложное, опасное: вина, уважение, тревога.

– Вы будете говорить?

– Да.

– Тогда я скажу первым.

– Чтобы защитить?

– Чтобы признать.

Марина замолчала.

Эйран сделал шаг ближе.

– Вы были правы. Слова ничего не стоят без действий. Перед домом я признаю то, что должен был признать сразу: Ливия была моей женой, и ее предали не только враги. Ее предал я своим молчанием.

Ровена закрыла глаза.

Гарт смотрел строго перед собой.

Орден вдруг стал очень занят бумагами.

Ферн пробормотал:

– Наконец-то хоть один пациент начал говорить разумно. Жаль, все равно кровит.

Марина не улыбнулась.

Слова Эйрана были правильными. Но правильные слова после чужой смерти не становились лекарством. Скорее ножом, которым наконец вскрыли гной.

– Хорошо, – сказала она. – Но если вы начнете делать из этого красивую драму о своей вине, я вас перебью.

Он почти улыбнулся.

– Не сомневаюсь.

– И еще. На сборе имя Лиары должен сказать Кай.

Эйран кивнул.

– Да.

– Не вы.

– Понимаю.

Ровена тихо спросила:

– А мое?

Марина посмотрела на нее.

– Ваше скажете сами.

Леди Ровена Дрейкхолд выпрямилась.

Впервые за все время ее осанка не казалась броней. Скорее костылем, без которого человек все равно должен идти.

– Скажу.

Через час большой колокол Дрейкхолда ударил впервые за двадцать лет.

Звук прошел по замку так, будто черные скалы заговорили. Он катился по коридорам, падал в нижние кухни, поднимался к башням, уходил через двор к стражевым стенам. Слуги бросали дела. Стражники переглядывались. Старые ключницы крестились по-северному. Пажи бежали к залу. В городе у подножия скал, наверное, тоже подняли головы.

Домовой сбор.

Не прием. Не праздник. Не суд Совета.

Древнее право дома говорить с самим собой, когда внешняя власть становится угрозой.

Марина шла в большой зал в темном платье леди Эстеры и с браслетом Ровены на запястье.

Ферн настоял на том, чтобы ее везли в кресле. Она отказалась. Они торговались почти до скандала. В итоге договорились на трость, медленный шаг и право лекаря стоять рядом с выражением лица «я всех предупреждал».

Эйран шел слева, с перевязанным плечом и цепью главы рода. Ровена – справа, без браслета, и от этого ее запястье казалось странно обнаженным. Кай ждал у дверей зала. Лицо у него было бледное, но спокойное.

– Готов? – спросила Марина тихо.

Он посмотрел на нее.

– Нет.

– И я нет.

– Это почему-то помогает.

– Потому что честно.

Он кивнул.

Двери открылись.

Большой зал был полон.

Слуги, стража, младшие чиновники, ключницы, кухарки, оружейники, конюхи, писцы, горничные, паж Лин – живой, бледный, с перевязанной головой, стоял под охраной Гарта у колонны. Марина заметила его сразу.

Значит, нашли.

Хорошо.

У стен – старшие люди дома. В центре – свободное место перед черным гербом Дрейкхолда.

Когда Марина вошла, зал замер.

Шепот умер сам.

Все смотрели на нее.

На бледное лицо. На трость. На метку, видную под браслетом Ровены. На то, что Эйран не ведет ее как больную и не закрывает собой как собственность.

Они стояли рядом.

Не мирно.

Но как две стороны.

Эйран вышел вперед.

– Дом Дрейкхолд созван по древнему праву внутреннего свидетельства. Все, что будет сказано здесь, войдет в запись дома до Совета крыльев.

Орден, стоявший у стола писца, раскрыл книгу.

– Свидетельствую.

Эйран повернулся к залу.

– Я, Эйран Дрейкхолд, глава рода, признаю: моя законная супруга, леди Ливия Арден Дрейкхолд, была лишена прав, положенных ей брачной клятвой. Ее дар был запечатан через подмененную формулу. Ее письма были написаны под принуждением. Ее память стирали в моем доме. Я не знал всего. Но мое незнание не отменяет моей вины. Я не слушал. Не смотрел. Позволил чужой лжи жить рядом со мной.

Зал молчал.

Где-то в задних рядах всхлипнула женщина.

Эйран продолжил:

– Леди Ливия не была слабой. Ее сделали слабой. И с этого часа всякий, кто назовет ее смерть истерикой, безумием или женской слабостью, будет отвечать как за клевету против супруги главы рода.

Слова упали тяжело.

Четко.

Навсегда.

Марина почувствовала, как внутри, где жила чужая боль Ливии, что-то тихо дрогнуло.

Не исчезло.

Но было услышано.

Эйран отошел.

Кай вышел вперед.

Он стоял несколько секунд молча.

Потом сказал:

– Лиара Норт была моей женой.

Зал шевельнулся. Кто-то ахнул. Кто-то прошептал имя.

Кай говорил дальше:

– Я дал ей клятву крови и не защитил. После ее смерти дом стер ее имя, а я позволил. Сегодня я возвращаю его в запись Дрейкхолда. Лиара Норт Дрейкхолд была моей женой. Она не была безумной. Не была нарушительницей. Она была убита у Сердца рода ложью, которую мы назвали порядком.

На лице Кая не было слез.

Только пустота, которую наконец назвали.

Орден записывал.

Рука у старика дрожала.

Потом вперед вышла Ровена.

Зал напрягся сильнее, чем при словах Эйрана.

Старшая леди Дрейкхолд без браслета выглядела почти неправильно. Люди привыкли видеть ее власть как часть замка. Теперь власть была на руке Марины.

Ровена остановилась перед залом.

– Я, Ровена Дрейкхолд, свидетельствую: я присутствовала при стирании памяти леди Ливии у зеркала свидетельств. Я позволила лорду Мариусу Вирну убедить меня, что это нужно ради дома. Я не знала о подмене клятвы, но знала, что у Ливии забирают память о найденной правде. Я молчала о Лиаре Норт. Я ставила порядок выше жизни женщин этого дома. Моя вина будет представлена Совету.

Зал не просто молчал.

Он был потрясен.

Марина видела лица старших служанок, ключниц, поваров, молодых горничных. Некоторые смотрели на Ровену с ужасом. Некоторые – с ненавистью. Но у некоторых в глазах было странное, болезненное облегчение.

Если даже Ровена может сказать «я виновата», значит, ложь больше не неприкосновенна.

Теперь Марина вышла вперед.

Трость стукнула по камню.

Звук вышел громким.

Она чувствовала слабость. Ладонь болела. Сердце под замком билось тяжело. Но каждый взгляд в зале держал ее на ногах лучше всякой магии.

– Меня привезли в этот дом как жену, которую удобно было не замечать, – сказала она. – Мне говорили, что жена должна молчать ради рода. Что измена мужа – мужская слабость. Что боль женщины – позор. Что деньги жены можно тратить без ее голоса. Что ее память можно стереть ради тишины. Что ее смерть можно переписать, если так легче живым.

Она обвела взглядом зал.

– Больше нет.

Кто-то тихо вдохнул.

– Дом Дрейкхолд сегодня будет говорить. Не только лорды. Не только Совет. Не только те, у кого гербы на кольцах. Говорить будут те, кто носил письма, открывал двери, видел, кто ходил в южное крыло, кто подавал вербену, кто слышал приказы, кто боялся сказать. Молчание больше не защищает вас. Оно защищает тех, кто использовал этот дом против вас.

Она подняла руку с браслетом Ровены.

– Как законная леди Дрейкхолд и признанная Сердцем сторона клятвы, я объявляю: каждый, кто даст правдивое свидетельство до завтрашнего Совета, получит защиту дома. Каждый, кто солжет ради Вирнов, Морвенов, Селесты или прежнего страха, будет отвечать перед Сердцем рода.

На последней фразе под полом глухо ударило Сердце.

Зал дрогнул.

И люди поверили.

Не все.

Но достаточно.

Первой вышла старшая ключница.

Седая, полная женщина с красными руками. Она низко поклонилась.

– Миледи. Я видела, как камеристка леди Вирн брала белые цветы утром из оранжереи. Но вербену ей передал не садовник.

– Кто? – спросила Марина.

Ключница сглотнула.

– Управляющий Краст.

Краст, стоявший у боковой стены, побледнел и шагнул назад.

Гарт мгновенно оказался рядом с ним.

Потом вышел паж Лин.

Он дрожал так, что едва стоял.

– Я принес записку леди Ливии в день годовщины. Мне ее дал человек леди Вирн. Сказал, от милорда. А потом меня ударили у старой кухни. Я очнулся в кладовой.

Еще одна служанка вышла следом.

Потом конюх.

Потом младший писец.

Потом горничная из южного крыла.

Свидетельство за свидетельством.

Мелкие, живые, грязные детали, из которых складывалась настоящая картина. Кто видел Селесту у кабинета Эйрана ночью черной трещины. Кто относил Мариусу бумаги с печатью Ровены. Кто слышал, как Краст распоряжался деньгами Ливии для ремонта южного крыла. Кто видел, как Селеста выходила от зеркала с черными пятнами на рукавах. Кто стирал простыни после «лечебного приступа» Ливии и нашел на них следы не лекарства, а крови.

Орден едва успевал записывать.

Эйран стоял бледный, но не прерывал.

Ровена слушала каждое слово, и с каждым свидетельством ее лицо становилось все старше.

Марина держалась.

До последнего.

Когда вышла Мира, зал стал особенно тихим.

Служанка дрожала, но голос у нее был чистый.

– Я служила леди Ливии. Она не была безумной. Она боялась, но не была слабой. Она писала письма брату, но многие исчезали. Она просила доступ к счетам, но ей говорили, что хозяйственные дела не для нее. Она ждала лорда Эйрана на годовщину. И когда пришла записка, она плакала не потому, что хотела устроить сцену. Она сказала: «Я только хочу понять, чем я заслужила такую пустоту». А потом ушла.

Марина закрыла глаза.

Эйран опустил голову.

Мира продолжила:

– Ночью, когда ее нашли, я слышала у малого алтаря женский голос. Он сказал: «Теперь все будут думать, что ты сама». Я не видела лица. Но голос был похож на леди Селесту.

Зал всколыхнулся.

Орден записал.

Мира поклонилась и отошла, белая как полотно.

Марина хотела подойти к ней, но ноги уже почти не держали.

Ферн заметил.

Эйран тоже.

Он сделал шаг к ней, но Марина чуть подняла руку.

Не сейчас.

Она должна закончить.

– Все свидетельства будут внесены в запись дома и представлены Совету, – сказала она. – До рассвета каждый, кто вспомнит еще что-то, идет к мастеру Ордену или капитану Гарту. Двери леди Дрейкхолд открыты для правды. Для лжи – закрыты.

Сердце рода ударило еще раз.

На этот раз ровно.

Сбор завершился не громом и не красивым жестом.

Люди просто начали расходиться – потрясенные, испуганные, но уже другие. Дом, который слишком долго молчал, впервые услышал собственный голос.

Марина повернулась к выходу.

И почти упала.

Эйран подхватил ее.

На этот раз она не успела отстраниться.

Да и не смогла бы.

– Держитесь, – сказал он тихо.

– Я держусь.

– Нет.

Он поднял ее на руки.

Зал видел.

Марина хотела возмутиться, но перед глазами уже плыло.

– Поставьте.

– Нет.

– Это приказ?

– Нет. Это я наконец делаю то, что должен был делать раньше.

– Носить жену по залам?

– Не давать ей падать одной.

Она замолчала.

Потому что сил на ответ не осталось.

Он нес ее через зал, и никто не посмел шепнуть.

У дверей Марина успела увидеть, как Гарт уводит побледневшего Краста под стражей, как Орден прижимает к груди книгу свидетельств, как Ровена стоит одна под черным гербом и смотрит не на них, а куда-то внутрь себя.

А потом взгляд зацепился за верхнюю галерею.

Там, между колоннами, стояла Селеста.

Невозможно.

Она должна быть под стражей.

Но она стояла там – бледная, в темном плаще, с распущенными волосами. На миг их взгляды встретились.

Селеста улыбнулась.

И приложила палец к губам.

Марина резко вдохнула.

– Эйран…

Он остановился.

– Что?

Она посмотрела снова.

Галерея была пуста.

Только темная штора колыхалась у колонны.

– Селеста, – прошептала Марина.

Эйран повернулся к Гарту:

– Проверить верхнюю галерею. Немедленно.

Гарт бросился наверх.

Марина сжала пальцы на плече Эйрана.

– Она вышла из-под стражи.

– Или кто-то хочет, чтобы вы так думали.

– Нет.

Она видела улыбку.

Слишком живую.

Слишком ядовитую.

Сердце рода под замком вдруг сбилось на один удар.

И в этот сбой вплелся тихий женский смех, который услышала только Марина.

Селеста еще не проиграла.

Она просто сменила кожу.

Глава 12. Суд начинается до рассвета

Селесту нашли в темнице.

Точнее, нашли то, что должно было убедить всех: она оттуда не выходила.

Железная дверь камеры была заперта, на засове стояла печать Эйрана, нетронутая, темная, с четким следом драконьего крыла. У двери сидели двое стражников, оба живые, оба перепуганные, оба клялись, что не отходили ни на шаг. Внутри, на узкой скамье, лежала Селеста Вирн – бледная, слабая, с перевязанной рукой и следами высохших слез на лице. Когда Эйран вошел вместе с Гартом, она подняла голову так медленно, будто любое движение причиняло ей боль.

– Милорд, – прошептала она. – Вы наконец пришли.

Эйран стоял за решеткой и смотрел на нее без прежней мягкости.

– Где ты была четверть часа назад?

Селеста моргнула.

– Здесь.

– Ложь.

– Я не понимаю…

– Тебя видели на верхней галерее большого зала.

Она тихо, почти жалобно рассмеялась:

– Кто? Ливия?

Эйран не ответил.

Этого хватило.

Селеста опустила глаза.

– Она больна, Эйран.

– Лорд Дрейкхолд.

Пауза.

Селеста подняла на него глаза. В них мелькнула обида, потом злость, потом снова усталое страдание.

– Лорд Дрейкхолд, – поправилась она. – Вы сами видите: я заперта. Ваша печать на двери. Ваши стражники у порога. Если ваша жена видит меня там, где меня нет, возможно, стоит спросить не меня, а зеркало, которое показало ей чужую жизнь.

Эйран молчал.

Гарт сказал:

– Милорд, печать действительно не нарушена.

Селеста чуть улыбнулась. Едва заметно. Но Эйран увидел.

– Магия памяти, – сказал он.

– Или магия страха, – ответила она. – Ливия боится меня. Ненавидит. Это понятно. Но ненависть не является доказательством.

– Зато доказательством являются твои письма, вербена, зеркало, кровь у Сердца и свидетельство дома.

– Свидетельство испуганных слуг, которым новая хозяйка пообещала защиту? Как удобно.

Эйран сжал пальцы на рукояти меча.

Селеста смотрела на него сквозь решетку и вдруг сказала тише:

– Ты правда не видишь, что она делает с тобой? Вчера ты был главой рода. Сегодня ты стоишь передо мной и повторяешь ее слова. Она пришла в тело твоей жены, забрала ее имя, ее место, ее метку. А ты еще и защищаешь ее.

– Замолчи.

– Почему? Потому что это правда?

Он шагнул ближе.

Печать на двери вспыхнула.

Селеста отпрянула, но не от страха – скорее от удовольствия, что все-таки задела.

– Ты не сможешь назвать ее Ливией перед Советом, – прошептала она. – А если назовешь, Совет спросит, где настоящая.

Эйран развернулся и вышел.

За дверью темницы Гарт спросил:

– Милорд?

– Удвоить охрану. Проверить стражников на следы морвенской магии. Никого не впускать.

– Селесту вести на Совет?

Эйран помолчал.

– Да. Но в цепях клятвы.

Гарт кивнул.

– А леди Дрейкхолд?

Эйран поднял взгляд к потолку, за которым лежали этажи замка, зал, покои Эстеры и женщина, которую он уже не мог назвать прежней Ливией, но не мог позволить никому назвать самозванкой.

– Она должна знать, – сказал он.

Марина узнала раньше, чем он успел вернуться.

Не от стражников. Не от Гарта. От Сердца.

Она лежала в постели, измотанная домовым сбором, с браслетом Ровены на запястье и перевязанной ладонью, когда в груди вдруг дрогнуло чужое холодное веселье. На миг ей почудилось, будто кто-то провел пальцем по стеклу изнутри ее черепа.

Селеста.

Не тело в галерее.

Отражение.

Морвенская магия не выпускала ее из темницы. Она выпускала образ. Тень. Память, подмененную так искусно, что глаз принимал ее за живую.

Марина открыла глаза.

Мира, дремавшая в кресле, сразу вскочила.

– Миледи?

– Принеси зеркало.

– Какое?

– Любое обычное.

Мира испуганно оглянулась на темное окно.

– После всего, что было…

– Обычное, Мира.

Служанка принесла маленькое серебряное зеркальце с туалетного столика.

Марина взяла его и посмотрела в отражение.

Ливия.

Бледная, с темными кругами под глазами, с острым подбородком, с чужой и уже почти своей решимостью во взгляде.

– Покажись, – сказала Марина тихо.

Мира замерла.

Зеркало сначала отражало только ее лицо.

Потом поверхность дрогнула.

За плечом Ливии появилась Селеста.

Не в темнице. Не на галерее. В комнате алых гобеленов. Белые волосы распущены, губы темные, глаза полны злой радости.

– Ты быстро учишься, – сказала она.

Мира вскрикнула и отступила.

Марина держала зеркало ровно.

– А ты быстро повторяешься.

– Я хотя бы знаю, кто я.

– Правда? Мне показалось, ты всю жизнь примеряла чужие места.

Селеста скривилась.

– Завтра Совет назовет тебя тем, чем ты являешься. Чужая душа в украденном теле. Думаешь, метка спасет?

– Думаю, ты боишься, что спасет.

– Метка принадлежала Ливии.

– А ты помогла ее убить.

– Нет. Она сама умерла. Слабые всегда находят способ умереть, когда сильным нужно идти вперед.

Мира тихо ахнула.

Марина смотрела в зеркало, и ярость в ней была такой холодной, что даже рука не дрогнула.

– Повтори это завтра перед Советом.

Селеста улыбнулась.

– Зачем? Завтра я буду плакать. Говорить, что любила Эйрана, что Мариус обманул меня, что Ливия была одержима чужой сущностью, а я пыталась защитить род. И они поверят. Потому что я умею быть женщиной, которую хочется спасать.

– А я?

– А ты умеешь быть женщиной, которую боятся. Таких сжигают первыми.

Зеркало потемнело.

Марина быстро положила ладонь с меткой на раму.

– Нет. Не уходи.

Селеста дернулась.

– Что ты…

– Ты пришла через отражение. Значит, оставила след.

Метка вспыхнула серебром.

Зеркало зашипело.

На поверхности проступил тонкий узор: красная нить тянулась от образа Селесты вниз, через лестницы, к темнице. А от темницы – дальше, в сторону старого судебного зала.

– Мира, запомни, – сказала Марина.

– Я… я не понимаю.

– Селеста держит отражение через старый судебный зал. Не сама. Кто-то помогает.

Селеста закричала:

– Отпусти!

– Завтра, – сказала Марина, глядя ей в глаза, – я не стану спорить, слабая ты или обманутая. Я покажу, что ты умеешь делать, когда никто не смотрит.

Она отпустила зеркало.

Стекло лопнуло пополам.

Мира бросилась к ней.

– Миледи!

– Все хорошо.

– У вас кровь!

Марина посмотрела на пальцы. Осколок рассек кожу у большого пальца. Неглубоко. Ферн будет ругаться.

Впрочем, Ферн ругался бы даже на рассвет.

Дверь открылась.

Вошел Эйран.

По его лицу Марина поняла: он уже видел Селесту в темнице и принес плохие новости. По ее лицу он понял: опоздал.

– Она приходила, – сказал он.

– Отражением.

Он остановился.

– Вы видели?

– И поговорила.

Мира быстро пересказала. Голос ее дрожал, но слова были точными. Марина слушала и с неожиданной гордостью понимала: эта девочка уже не просто служанка, которая боялась любого приказа. Она становилась свидетелем. А свидетель в доме лжи – почти воин.

Эйран взял разбитое зеркало, посмотрел на трещину.

– Старый судебный зал.

– Да.

– Он запечатан после того, как мы нашли зеркало свидетельств.

– Значит, запечатывали плохо.

Эйран не стал спорить.

– Я пошлю Гарта.

– Нет.

– Ливия…

– Нет. Если Селеста хотела, чтобы я знала про судебный зал, это может быть ловушка. Если не хотела – там доказательство. В обоих случаях идти нужно не Гарту одному.

– Вы не пойдете.

Марина подняла окровавленный палец.

– Я и не сказала, что пойду сейчас. Видите, как я взрослею?

Эйран посмотрел на кровь.

– Вы ранены.

– Осколок.

– Ферн вас убьет.

– Сначала вас, если узнает, что вы опять пришли с новостями.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Но тревога не ушла.

– Селеста будет строить защиту на том, что вы чужая.

– Да.

– Совет ухватится за это.

– Конечно.

– Нам нужна позиция.

Марина откинулась на подушки.

– У нас она есть.

– Какая?

– Я не буду доказывать, что я прежняя Ливия.

Эйран застыл.

Мира тихо вдохнула.

Марина продолжила:

– Это ловушка. Селеста права в одном: я не Ливия, которая жила с вами три года. Я не помню всего. Я говорю иначе. Я смотрю иначе. Если начну убеждать Совет, что ничего не изменилось, меня поймают на первой мелочи.

– Тогда что вы скажете?

– Правду. Не всю, но достаточно.

Эйран медленно сел в кресло у кровати.

– Говорите.

– Ливия умерла после того, как ее сломали. Ее тело выжило, потому что Сердце, метка или сама боль призвали другую женщину. Женщину, которая уже знала измену, развод, предательство и не станет молчать. Совет может называть это вмешательством, чудом, проклятием – как пожелает. Но Сердце признало меня. Белый лед признал меня. Браслет дома принял меня. Голос Ливии свидетельствовал через мой огонь. Значит, я имею право довести ее дело до конца.

Эйран долго молчал.

– Это опасно.

– Все опасно.

– Они скажут, что чужая душа не может быть супругой Дрейкхолда.

Марина посмотрела на него прямо.

– А вы что скажете?

Он не ответил сразу.

И она была благодарна за эту паузу.

Быстрые красивые ответы обычно лгут.

– Я скажу, – произнес он наконец, – что Ливия Арден Дрейкхолд была моей женой, и я виноват перед ней. А вы… – он запнулся, подбирая слова. – Вы та, кого Сердце признало носительницей ее права. До завершения Суда крови никто не отнимет у вас имя, защиту и голос.

– А после?

Он встретил ее взгляд.

– После решение должно быть вашим.

Тишина.

Мира отвернулась к камину, делая вид, что поправляет дрова.

Марина медленно сказала:

– Хороший ответ.

– Только хороший?

– Для дракона, который позавчера требовал молчать, почти выдающийся.

Теперь он все-таки улыбнулся.

Усталой, короткой улыбкой, которая исчезла прежде, чем могла стать опасной.

– Отдыхайте. До рассвета осталось немного.

– Я хочу видеть Ордена.

– Он в архиве.

– Значит, позовите.

– Сейчас?

– У нас завтра Совет, Селеста бегает отражениями, Мариус в цепях, Морвены в Совете, клятва подменена, а меня могут объявить чужой тварью. Да, сейчас.

Эйран поднялся.

– Позову.

У двери он остановился.

– Марина.

Она замерла.

Мира тоже.

Имя прозвучало тихо. Впервые в этом мире – ее настоящее имя из его уст.

Марина не сразу смогла ответить.

– Что?

– Завтра, если Совет начнет…

– Начнет.

– Если они начнут давить на то, что вы чужая, смотрите на меня.

– Зачем?

– Чтобы помнить: в зале будет хотя бы один человек, который знает правду и не отдаст вас им.

Она смотрела на него долго.

Слишком долго.

– Один человек – мало.

– Тогда я постараюсь стоить больше.

Он вышел.

Марина закрыла глаза.

Мира тихо сказала:

– Миледи…

– Не надо.

– Я только хотела сказать, что он впервые назвал вас так.

– Я заметила.

– Вам больно?

Марина не сразу поняла, о чем она.

Потом поняла.

– Нет. Странно.

И это было правдой.

Ее имя в устах Эйрана не причинило боли. Не согрело. Не спасло. Просто поставило между ними новую правду, с которой придется жить.

Орден пришел через двадцать минут в ночном халате, поверх которого был наспех наброшен архивный плащ. В руках он держал три книги, два свитка и такой вид, будто был готов умереть от недосыпа, но только после того, как правильно оформит сноски к катастрофе.

Ферн пришел вместе с ним, потому что кто-то донес лекарю о порезанном пальце.

– Я так понимаю, сон больше не рассматривается даже как теоретическая возможность, – сказал он, перевязывая палец Марины.

– После Совета.

– После Совета вы, вероятно, найдете древнюю гробницу, тайный договор и еще одну мертвую жену. Я уже изучил закономерность.

Орден разложил книги на столе.

– Я нашел формулу защиты для завтрашнего слушания.

Марина села выше.

– Что за формула?

– Суд крови принимает три вида доказательств: кровь, запись и живое свидетельство. У нас есть кровь – ваша, отозвавшаяся у Сердца, и кровь лорда Эйрана в измененной клятве. Есть запись – свидетельство Сердца, зеркало, письма, домовой сбор. Есть живые свидетельства – Ровена, Мира, Лин, ключница, Краст, если заговорит.

– Краст заговорит?

Эйран, вошедший следом, ответил:

– Уже говорит. Не добровольно, но говорит. Утверждает, что вербену ему передала камеристка Селесты, а деньги из ваших счетов переводились по распоряжениям Ровены и Селесты.