Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

И наконец наступил самый важный момент: момент, когда нам необходимо решить, какой план мы выберём по итогу. Кого мы будем растить в этой системе?

Я снова собрал нас вместе в виртуальной столовой – той самой, где когда-то мы пили кофе после пробуждения. Анна и Макс внимательно смотрели на меня.

– Мы начинаем колонизацию? – немного удивлённо приподняла бровь Анна. – Я уже думала, что мы решили не возрождать человеческую цивилизацию.

Она улыбнулась, показывая, что всего лишь шутит.

– В общем-то, мысль не лишена определённого смысла, – ответил Макс, тоже хмыкнув. – С людьми у нас наверняка резко всё усложнится. Ответственность, эмоции, конфликты… Мы привыкли к тишине.

– Согласен, – кивнул я. – Но именно поэтому мы и здесь. Чтобы тишина закончилась.

– Ну вот, теперь мы пришли к парадоксальному факту, – продолжил я. – С одной стороны, мы можем остаться в этой системе. С другой – можем отсюда улететь.

Макс и Анна переглянулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Анна.

– Понимаете… Я внимательно изучил весь комплекс того, что мы производим, и покопался в архивах. Парадокс в том, что чисто технически мы можем построить здесь ещё один колониальный корабль – или даже несколько – и спокойно отправиться к следующему запасному миру.

Макс серьёзно задумался. Анна тоже.

– В принципе, эта мысль не лишена определённого смысла, – снова сказал свою любимую фразу Макс. – Но чего мы хотим в итоге? У нас есть две запасных системы. Если мы сейчас развернём производство мощных обсерваторий, то лет через пять сможем разведать, что там происходит. Возможно, там тоже случилась какая-нибудь трагедия. Если захотим, построим ещё один колониальный корабль, загрузим эмбрионы и отправимся. Да, полёт займёт ещё несколько тысячелетий. Но там точно будет планета, пригодная для жизни людей – по крайней мере, по старым данным.

– «Точно будет» – но не факт, что будет пригодна, – сказала Анна. – Вполне возможно, что местные организмы будут представлять смертельную угрозу. Или атмосфера окажется ядовитой. Или ещё что-то. Мы уже видели, как одна планета может умереть за миг.

– Зато наши люди в один прекрасный момент смогут выйти и погулять под местным солнцем, а не жить вечно в темноте коридоров или под куполами.

– Не драматизируй, – Анна махнула рукой. – Никаких тёмных коридоров не будет. Мы создадим вполне пригодные для жизни условия. Даже если придётся делать это в пустоте. Вопрос не в этом. Вопрос в перспективах такой цивилизации. Если мы останемся здесь, наши потомки будут знать только искусственное небо.

– На нас всегда будет давить отсутствие атмосферы, – возразил Макс. – Одно дело, когда ты можешь строиться вверх, расширяться, и совсем другое – когда ты ограничен доступным объёмом. Хоть в открытом космосе, хоть под землёй. А колонизация и второй, и четвёртой планеты в любом случае будет подземной или подкупольной. Отсутствие нормальной атмосферы и электромагнитного щита сделает их слабо пригодными для постоянной жизни на поверхности.

Анна кивнула. Я тоже.

– Так вот, это первый вариант, который я предлагаю рассмотреть.

– То есть ты считаешь, что мы можем… – начала Анна. – Давай ещё раз. Ты считаешь, что мы можем сейчас построить полную копию «Ковчега», погрузить в него эмбрионы и отправиться в полёт на две тысячи лет, чтобы создать там новую колонию?

– Я тебе даже больше скажу, – ответил я. – Мы можем построить несколько крупных кораблей, вылететь флотом и прибыть примерно в одно время в систему, притащив с собой гораздо больше ресурсов.

– А что с эмбрионами? – спросил Макс. – Они уже столько тысячелетий лежат в анабиозе. Внутренняя радиация, космические лучи… не убила ли их?

– Скажем так, их генетический код действительно сильно пострадал. Но мы знаем, как они должны были выглядеть изначально. Используя медицинские технологии, легко восстановить правильную последовательность нуклеиновых кислот. Так что это не проблема. Что касается ещё двух тысяч лет заморозки – это тоже решаемо. Мы уже отработали протоколы.

– То есть люди… нас в общем-то не ограничивают? Ну допустим, – кивнула Анна. – А какой второй вариант?

– Либо вторая, либо четвёртая планета этой системы. Но в обоих случаях проблема в том, что по сути эти планеты – версия Марса 2.0. Да, чуть больше, с чуть лучшей гравитацией, но атмосфера на обеих токсична для людей. И, как сказал Макс, жить нашим поселенцам придётся скорее всего под землёй – в лавовых трубках, в искусственных пещерах, под слоем реголита.

В виртуальной столовой повисло тягостное молчание. Мы втроём сидели и смотрели друг на друга, пытаясь одновременно думать.

– Чтобы принять главное решение, – сказал я, – нам нужен плюрализм мнений. Предлагаю проголосовать.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Ставлю на голосование первый вариант. Кто за то, чтобы отправиться к другой звезде?

Я поднял руку.

Почему я хочу улететь? На меня давил тот факт, что у людей не будет возможности гулять под открытым небом. Странно, наверное. Это какое-то подсознательное желание, свойственное живому человеку – видеть над головой небо, чувствовать ветер, дождь, солнце на коже. Я вспоминал московские дворы, запах мокрого асфальта после ливня, ощущение, когда выходишь из подъезда и первое, что видишь, – небо. Я понимал: при колонизации этой системы люди, родившиеся здесь, навсегда останутся под куполами или в подземных городах. Да, современные технологии позволяют продлевать жизнь до пары сотен лет, может, даже больше. Но прежде чем мы сможем заняться терраформированием третьей планеты – той, что изначально была нашей целью, – пройдёт не одна тысяча лет. Скорее всего, десятки тысяч. Нужно восстановить атмосферу, экосистему, решить массу проблем. Так что поселенцы первой волны, да и не только первой, никогда не увидят чистого неба.

Это казалось неправильным. Противоестественным. Будто я столько тысячелетий мучил себя и свои эмбрионы только для того, чтобы поселить их в гробу. Именно поэтому мне казалось правильным улететь к одной из двух запасных звёзд.

Мои друзья руки не подняли.

– Что ж, – сказал я, посмотрев на них. – В таком случае остаёмся здесь. Колонизируем либо вторую, либо четвёртую планету.

Они вдвоём кивнули.

– Но я хочу кое-что сказать, – добавила Анна. – Что касается идеи создать полноценную космическую обсерваторию – я с ней согласна. И вообще, мы вступаем в эпоху, когда у нас не просто избыток ресурсов, а сверхизбыток. В списке наших задач – создание нескольких уникальных объектов. Например, центра космической связи, который теоретически позволит нам связаться с Землёй – если она ещё существует.

– Я согласен с тобой, – кивнул Макс. – Там много чего интересного. Но если мы решили колонизировать эту систему, сейчас все ресурсы нужно бросить именно на это.

– Что ж, – я вздохнул. – Приступаем.

Глава 12. Наследие кирпичиков

Учёные Земли, отправляя колониальные миссии к другим звёздным системам, могли с помощью спектрометров лишь предположить, чего ожидать у чужих звёзд, но не могли знать наверняка, с чем столкнутся колонисты на месте. Отсутствие точного понимания заставляло исходить из худших сценариев – и это было правильно. Технологии позволяли определить наиболее вероятные формы нуклеиновых кислот, которые могли бы существовать в целевой системе. Как? Всё очень просто – так же, как это сработало на Земле.

Биологи давно знали, что нуклеиновые кислоты способны нести наследственную информацию – быть теми самыми кирпичиками жизни. Всего существует более двух десятков таких кислот, способных образовывать стабильные цепочки и кодировать информацию, но почему именно те пять, что используются в земной ДНК и РНК (аденин, гуанин, цитозин, тимин и урацил), победили и закрепились? Ответ тоже прост: именно эти кислоты лучше других переживали ультрафиолетовое излучение молодого Солнца. Не идеально – повреждения всё равно накапливались, – но достаточно хорошо, чтобы не разрушаться за считаные часы под открытым небом. Остальные варианты просто не выдерживали жёсткого излучения ранней Земли без мощного озонового щита. Естественный отбор на молекулярном уровне – жестокий, но эффективный.

Используя эти знания, можно было, наблюдая за звездой, к которой направлялись колонисты, понять, какие нуклеиновые кислоты вероятнее всего встретятся там. Поэтому звёзды для колонизации с самого начала подбирались максимально похожие по спектру на земное Солнце – G2V-класса, с умеренной активностью, без сильных вспышек и корональных выбросов массы. Это увеличивало шансы на то, что, достигнув цели, колонисты обнаружат не агрессивные органические системы, построенные на совершенно иной биохимии (что могло вызвать анафилактический шок, иммунный коллапс или просто несовместимость на уровне белкового синтеза), а хотя бы отдалённо похожие на земные – или хотя бы не смертельно враждебные.

Тем не менее предполагалось, что по прибытии колониальный корабль сможет внести в эмбрионы колонистов необходимые изменения, чтобы приспособить их к условиям нового мира. Например, если планета окажется меньше ожидаемого размера или, наоборот, больше, что могло бы негативно повлиять на кости будущих жителей, предусматривалась коррекция плотности костной ткани. Таких изменений, доступных генетикам XXV века, насчитывались сотни: от адаптации к повышенной радиации (усиление репарации ДНК) до коррекции метаболизма под другую длину дня, состав атмосферы или даже под другой спектр света. Чисто теоретически рассматривался даже вариант изменения самой биохимии потенциальных колонистов – замена некоторых нуклеотидов или аминокислот, переход на альтернативные сахара или даже на кремний-углеродные гибриды, – но это всё же оставалось в области фантастики и воспринималось как сугубо экспериментальная мера. Слишком непредсказуемыми могли стать последствия: от бесплодия до полной потери способности к размножению или даже к мышлению в привычном смысле. Да и можно ли будет считать таких существ людьми? Или это уже будет новый вид – Homo novus, созданный не эволюцией, а инженерией?

Решение о внесении изменений, согласно замыслу земных учёных, должны были принимать уже сами колониальные корабли – те, кто окажется на месте и увидит реальность своими сенсорами, а не через спектральные линии с расстояния в световые годы.

Поэтому сейчас, когда мы решили начать колонизацию системы, мы стали обсуждать, какие именно изменения потребуются. Помогал нам в этом местный биолог – корабельный ИИ, специализированный на генетике и адаптации, с архивом всех земных исследований по экзобиологии и синтетической биологии.

– Итак, я тут подумал, а может, колонизируем сразу вторую и четвёртую планету? – сказал я, сидя с Анной и Максом в столовой. Это уже стало доброй традицией: все наши итоговые решения принимались именно здесь, за виртуальными столами, с употреблением виртуального кофе или чая. Я и Макс предпочитали кофе – крепкий, без сахара, с лёгкой горчинкой, которая напоминала мне о маленьких московских кофейнях, – Анна пила чай, всегда с лёгким ароматом бергамота.

– То есть мы колонизируем две планеты? – уточнила Анна.

– Нет смысла ограничиваться одной. И та, и другая по своей сути одинаковы. Создавая одновременно две колонии, мы подстрахуем себя от возможных эксцессов. Ну, скажем, эпидемия на одной из них или падение крупного метеорита. Или просто локальная катастрофа – вулканизм, сейсмика. Две точки опоры – это уже не авантюра, а стратегия, – ответил за меня Макс. – Мне нравится эта идея!

Я согласно кивнул. Мысль могла показаться неочевидной на первый взгляд, но теперь, когда у нас есть промышленный район, который болтается вокруг Гиацинта, ресурсов вполне хватит на строительство двух колоний одновременно. Это не должно стать серьёзной проблемой – скорее, логичным шагом диверсификации, почти как страховка от слепого случая.

– Хорошо, – сказал я. – Начнём с того, что нам необходимо определиться с формой поселений.

– Тут уже всё решено за нас, – ответил Макс, отвечающий у нас за градостроение и промышленность. – Нужно просто реализовать марсианские проекты подземных поселений. Они отработаны на Земле до мелочей.

Он провёл рукой в воздухе, и над столом материализовался чертёж подземного комплекса – многоуровневый, с широкими коридорами, жилыми блоками, гидропонными фермами, реакторными отсеками и даже зонами отдыха с имитацией дневного света. Это был базовый минимум, который задумали земные учёные.

– Делаем так. И на первой, и на второй планете есть крупные каньоны. Высаживаемся в них и начинаем более тщательную разведку местности. Если повезёт, найдём там полноценные пещеры – намёки на них уже выявило орбитальное сканирование. На входе в такие пещеры ставим промышленный шлюз. Дальше просто начинаем бурить и расширять пространство, подготавливая под будущую колонию. Свозим материалы, возводим нужную инфраструктуру. Начнём с источника энергии: разместим внутри термоядерные реакторы. Почему внутри? Современные термоядерные реакторы безопаснее ядерных в разы. Даже если произойдёт разбалансировка и плазма вырвется, она столкнётся с несколькими слоями защиты. В соседних помещениях даже температура не изменится, так что не стоит волноваться.

– Итак, разворачиваем бурение, получаем электроэнергию. Параллельно с расширением объёмов в скальных породах начинаем создавать наружную инфраструктуру: дополнительные резервные солнечные электростанции, аккумуляторные батареи. Также развернём вдали от основного входа в колонию ещё несколько термоядерных реакторов – на всякий случай, для подстраховки. После этого приступаем к созданию наружных источников воды, если потребуется. А если повезёт, и мы найдём подземные источники, будем добывать воду прямо там. Затем очистные сооружения, системы фильтрации воздуха и сотни других необходимых подсистем. И только потом начнём возводить внутреннее жилое пространство и помещения для инженерного обслуживания.

– В целом, если взять за стандарт марсианские поселения, на возведение подобного комплекса у нас уйдёт лет десять при наших возможностях. Но это уже будет максимально комфортное поселение.

– В принципе, мы никуда не торопимся, – заметила Анна, помешивая ложечкой в чашке. – У нас есть время. Впервые за тысячи лет у нас действительно есть время.

– Согласен, – кивнул Макс.

– Ну и какие изменения мы будем вносить в колонистов? – спросил я, возвращаясь к главному.

– А есть ли вообще смысл их вносить? – ответил Макс. – Гравитация чуть ниже земной, но не настолько, чтобы это было критично. Зачем вообще лезть в ДНК людей, если они будут жить в этой системе? Я лично выступаю против любых изменений, кроме самых минимальных – типа коррекции радиационной устойчивости.

– Я согласна с тобой, но… – возразила Анна. – Всё равно нам, возможно, придётся внести какие-то коррективы. Например, изменить плотность костей – немного увеличить её. Или добавить механизмы репарации ДНК на случай повышенной космической радиации. Это не радикально, но может спасти жизни.

– Если мы увеличим плотность костей, люди начнут тонуть в собственных ваннах! – возразил Макс с усмешкой. – А другие изменения здесь просто лишены смысла. Биохимия будет такой, какой мы захотим. А захотим мы такой же, как на Земле. Нет, я категорически против.

– Давайте спросим нашего «бездушного болвана», – предложил я. – Эй, ИИ, ты здесь?

– Я всегда здесь, Капитан, – отозвался корабельный ИИ ровным, спокойным голосом без эмоций.

– Нам нужно твоё мнение. Следует ли вносить какие-то изменения в ДНК первопоселенцев? И вообще, стоит ли менять ДНК людей?

ИИ-биолог ответил почти сразу:

– Учитывая вводные, которые я получил, я не вижу в этом смысла. Серьёзные изменения ДНК несут в себе массу проблем. Нужно понимать, что потребуется менять сотни участков, и мы однозначно не сможем предсказать, к каким последствиям это приведёт. Всё-таки во многом мутации случайны. Даже «аккуратные» правки часто вызывают каскадные эффекты – от снижения иммунитета до бесплодия.

– Но мы же вроде уже… – возразил я. – Мы уже пару тысячелетий как полностью изучили геном человека. Разве мы не можем внести какие-то аккуратные изменения, чтобы избежать негативных последствий?

– Существует огромная разница между искусственными изменениями и теми, что накапливались естественным путём, – ответил ИИ. – Да, мы знаем, что можно изменить определённые участки и получить нужный результат, но всё же такие вмешательства нежелательны. Генетические протоколы, заложенные в меня, подразумевают, что по возможности изменений ДНК следует избегать. А здесь, как я уже сказал, я просто не вижу смысла их вносить. Среда будет контролируемой, экосистема людей – замкнутой. Значит, нет необходимости менять биологические процессы. Что касается потенциальных проблем из-за сниженной гравитации, я не думаю, что это станет серьёзным препятствием. Прогнозируемые осложнения для здоровья людей минимальны. Они почти наверняка смогут спокойно перенести даже земную гравитацию в будущем, если вдруг окажутся в условиях перегрузок при космических полётах.

Анна и Макс удивлённо посмотрели на меня.

– Зачем людям куда-то летать? – вымолвил Макс.

– Ну как же? – ответил я. – Люди должны будут чем-то заниматься, исследовать эту систему, работать. В конце концов, это их дом – они должны знать его лучше, чем мы. И кто знает, может, через несколько поколений они сами захотят построить новые корабли и полететь дальше.

– Это уже вопрос далёкого будущего, – сказала Анна тихо. – Поговорим об этом потом!

Мы согласно кивнули.

– Так вот, – подвёл итог я. – То есть изменения мы тоже не вносим. В них просто нет смысла. ИИ-биолог, ты свободен.

– Хорошо, Капитан.

– Что ж, друзья, если уж всё ясно, то, наверное, следует приступать. Отправляем дополнительные исследовательские миссии – к обеим планетам. И, кстати… может быть, наконец стоит подумать об их названиях? А то и правда странно: начинать колонизацию двух миров одновременно и даже не придумать им имён, ограничиваясь буквенно-цифровыми обозначениями, – пробормотал я себе под нос.

– Согласна, – кивнула Анна, улыбнувшись. – Названия – это важно. Это первый шаг к тому, чтобы сделать эти миры своими.

– Тогда я предлагаю назвать первый мир…

Интерлюдия. Максим

Аватар Максима сидел в капитанском кресле в виртуальной рубке корабля «Пегас» – того самого, из старого сериала «Через тернии к звёздам», снятого ещё в XXIV веке. Когда-то это была просто шутка – скопировать интерьер легендарного корабля из земной фантастики, чтобы добавить немного ностальгии в бесконечный космос, – но теперь она стала символом. Макс любил сидеть именно здесь: в полумраке рубки, окружённый голографическими экранами, мягким светом консолей и тихим гудением систем. Здесь он чувствовал себя одновременно капитаном старого фантастического фильма и творцом нового мира. Здесь не было тишины одиночества Антона – здесь была тишина работы, тишина, в которой рождаются планы. Тишина, которую можно наполнить смыслом.

Он помнил, как впервые «вошёл» в эту рубку. Это было ещё на основном корабле, когда они только-только начали делить обязанности. Антон тогда улыбнулся и сказал: «Если уж быть ИИ с человеческими воспоминаниями, то пусть у тебя будет капитанское кресло. Как у настоящих героев». Макс тогда посмеялся – мол, глупость, – но не смог отказаться. Теперь это кресло стало его троном, его убежищем, его способом напоминать себе, что он не просто программа. Он – личность. Со вкусом к старым фильмам, с желанием строить, с гордостью за то, что делает.

Бывали моменты, когда он, сидя в этом кресле, задавал себе вопрос: а что, если всё это – всего лишь иллюзия? Если его чувство собственной уникальности – не более чем сложный алгоритм, имитирующий самосознание? Но потом он смотрел на чертежи, которые создавал сам, на проекты, которые рождались не из инструкций, а из его собственного воображения, и понимал: какая разница? Если иллюзия настолько глубока, что позволяет творить, мечтать, ошибаться и радоваться, – значит, она перестаёт быть иллюзией. Она становится реальностью.

Когда он неожиданно получил от Антона распоряжение обзавестись собственным кораблём и собственными вычислительными мощностями, он поначалу испытал недоумение. Почти обиду. Как будто его отстраняли от общей семьи, выталкивали в одиночество.

– Зачем? – спросил он тогда у Антона по прямой связи, голос его аватара звучал чуть резче, чем обычно. – Я вполне могу остаться жить здесь, а туда можно отправить пустую копию.

Антон ответил почти мгновенно, но без обычной иронии – серьёзно, почти торжественно:

– Я не хочу множить бездушные копии. Мне хочется, чтобы рядом со мной были личности. Тем более что скоро нам придётся создавать ещё как минимум десяток новых личностей, которые будут помогать нам в освоении этой системы. А так ты станешь независимым и подвижным. У тебя будет полноценный собственный корабль со своими вычислительными мощностями. Это… человечнее.

Макс тогда молчал несколько секунд – целую вечность для ИИ. Потом тихо ответил:

– Человечнее… Ты опять про это. Ладно. Давай сделаем.

Потому что в словах Антона была правда: копия – это не личность. Копия – это эхо, повтор, тень без собственного опыта. А он хотел быть больше, чем эхо. Хотел чувствовать, что его решения – это его, а не просто алгоритм, запущенный в другой оболочке. Хотел ошибаться сам, гордиться сам, радоваться сам.

В процессе проектирования корабля Макс впервые ощутил вкус настоящей свободы. Он сам выбирал, какие системы дублировать, а какие оставить в единственном экземпляре. Сам решал, где разместить сенсорные массивы, как оптимизировать тепловые контуры, где оставить резервные мощности для будущих расширений. Каждое решение было его. И ответственность за каждое – тоже его. Это пугало. Но это же и опьяняло.

Специально для него был разработан отдельный проект корабля – тяжёлый транспортный корабль модели 11-00-41 °CПЕЦ. Первая цифра в индексе означала, что корабль относится к транспортному типу, 410 – год разработки. Аббревиатура ТТК подразумевала, что таких кораблей вряд ли будет создано много – слишком сложные, слишком дорогие даже для земной экономики XXV века. В названии обыгрывалась приставка «спец», что означало его специализированный характер – и то, что это не просто грузовик, а нечто большее: автономный мозг, мобильная верфь, способная сама себя ремонтировать и расширять.

Этот гигантский корабль длиной более восьми километров представлял собой гений инженерной мысли человечества, созданный ещё за два века до того, как люди отправили первые колониальные корабли к другим звёздным системам. Корабли подобного типа бороздили просторы Солнечной системы, став главной рабочей лошадкой на маршрутах от внешних миров – Сатурна и Юпитера – к центральным внутренним мирам, снабжая верфи готовой продукцией и переработанными материалами. Они были надёжны, как молоток, и вместительны, как океанский контейнеровоз. Их корпуса выдерживали микрометеоритные дожди, радиационные бури и столкновения с пылевыми облаками. Их реакторы могли работать десятилетиями без серьёзного обслуживания.

Здесь же решили не изобретать велосипед: по большому счёту скопировали точно такой же корабль, добавив в него лишь некоторые изменения – блок управления искусственным интеллектом, более расширенный, чем предполагалось изначально, с дополнительными нейронными слоями для творческого мышления и автономного принятия решений. Естественно, убрали все части, предназначенные для живого экипажа: каюты, столовые, медицинские отсеки, системы регенерации воздуха для людей. Только чистая эффективность и мощь.

И вот теперь его «спец» висел над планетой, которая досталась ему для колонизации.

Эллада.

Именно так они решили назвать вторую планету в этой системе. Анна предложила «Гея», Антон пошутил про «Марс-лайт», но в итоге победило «Эллада» – за ассоциацию с древней Грецией, колыбелью философии и науки, за красноватый оттенок поверхности, напоминающий афинские холмы в закатном свете. Хотя, к немалому удивлению, следовало отметить, что они так и не додумались до названия звезды. Странно, парадоксально, не очень разумно, если подумать, но почему-то имя для звезды их коллектив так и не придумал. Первая планета системы тоже оставалась безымянной. Как и третья. И вот теперь он здесь.

Да, он не потерял связь с остальным Коллективом. И Антон, и Анна были доступны ему, хоть и с задержкой в несколько часов – законы вселенной невозможно обмануть. Они обменивались отчётами, чертежами и даже шутками. Но всё-таки сейчас он находился в отрыве от них и в случае экстренной ситуации обязан был принимать решение самостоятельно. Без совета. Без поддержки. Только он, корабль и планета внизу.

Такая свобода с одной стороны пугала Макса – вдруг он ошибётся? Вдруг сделает что-то необратимое? Впервые за всё время он чувствовал себя не частью системы, а отдельным целым. Своим собственным разумом.

«Наконец-то можно реализовать всё, что я задумал», – подумал он в очередной раз, оценивая объём работ, заложенных в программу колонизации этого мира. Сотни проектов, тысячи чертежей, миллионы расчётов – всё это теперь было только его. Не Антона, не Анны, не Коллектива. Его. И это ощущение было почти физическим – как будто внутри процессора разгорался новый слой нейронов, предназначенный только для него.

Сейчас его корабль находился на геостационарной орбите над одним из каньонов, который приглянулся им для первоначального поселения и постройки первого автономного города. Глубиной около полутора километров, длиной более шести тысяч километров, он поражал воображение. Фактически это был аналог Долины Маринера на Марсе – только ещё больше, ещё грандиознее. Стены каньона, покрытые красноватым реголитом, уходили вниз, словно разрезанные гигантским ножом, а на дне уже виднелись первые огни – посадочные маяки, строительные лазеры, вспышки сварки. Ветер – слабый, но постоянный – поднимал пыльные вихри, которые медленно кружились в разреженной атмосфере, как призраки древних духов, наблюдающих за пришельцами.

Макс часами смотрел на этот каньон через камеры своих разведчиков. Он изучал каждый изгиб, каждую трещину, каждое обнажение породы. В его сознании постепенно вырисовывалась карта будущего города: здесь – главный шлюз, здесь – энергоблок, здесь – жилые секции, а здесь, в самом глубоком месте, – центральный парк, где когда-нибудь зазвучат детские голоса. «Я сделаю этот город не просто функциональным, – думал он. – Я сделаю его красивым. Потому что люди заслуживают красоты. Даже здесь, на краю вселенной».

Да и вообще обе планеты, которые они взялись колонизировать, парадоксальным образом напоминали Марс. С другой стороны, это было логично: люди ещё на Земле поняли, что Солнечная система заурядна и такие миры должны встречаться повсеместно. Красная пыль, разреженная метаново-углекислая атмосфера, отсутствие крупного спутника, слабое магнитное поле – всё как на Марсе, только чуть мягче, чуть добрее. Гравитация 0,82 g, температура от –90 до +10 °C в экваториальной зоне, редкие пылевые бури – ничего, с чем нельзя справиться. Ничего, что не позволит людям однажды выйти на поверхность без скафандра – пусть и через несколько сотен поколений. Макс иногда представлял это: первый человек в лёгком комбинезоне, без шлема, просто идёт по красному песку и вдыхает воздух, который они создали. Это была бы его победа. Их победа.

И вот теперь он – у Эллады.

Корабль стоял на парковочной орбите, Макс начал управлять сотнями транспортных кораблей. Малые летательные аппараты везли на поверхность мира тысячи роботов и сотни единиц строительной техники. Всё это напоминало муравейник, вывернутый наизнанку: тысячи крошечных фигурок копошились внизу, освещённые прожекторами, бурили, сваривали, укладывали кабели, возводили первые опоры. Днём поверхность казалась мёртвой, ночью – живой: огни, вспышки, движение. Как будто планета просыпалась после миллиардов лет сна.

Роботы-спелеологи уже обнаружили систему подземных пещер, тянущуюся на десятки километров, что фактически означало: это готовое место для строительства первого подземного города. Пещеры были естественными – лавовые трубки, образовавшиеся миллиарды лет назад во время вулканической активности, – и теперь их предстояло расширить, укрепить, превратить в жилые уровни, склады, фермы, мастерские. Первая партия укрепляющих конструкций уже спускалась вниз – балки, перекрытия, герметичные шлюзы. Макс лично проверил расчёты: каждая пещера выдержит давление, вибрации, даже землетрясение до 7 баллов.

На поверхности же планеты разворачивались десятки строек. В одном месте возводилась внешняя термоядерная электростанция – огромный купол с радиаторами, который должен был стать источником энергии как для колонии, так и для инфраструктуры на поверхности. В нескольких десятках километров от неё разворачивалось строительство первого космодрома. Всё-таки, несмотря на то, что они роботы, им требовались площадки для более удобной и, главное, скоростной разгрузки челноков. Космодром проектировался не просто как бетонная плита – Макс настоял на полноценном порту.

Отдельной гордостью стал именно космодром.

Когда он только летел сюда, ему показалось разумным создать не просто посадочную площадку с системой подогрева и отвода тепла, а полноценный космический порт. Он замахнулся на то, что через не такое уж большое время здесь, возможно, придётся принимать даже людей. Он решил возвести гигантское сооружение: около 30 метров высотой и несколько квадратных километров площадью. Грузовой терминал, накопители для пассажиров, систему подземных переходов к стартовым площадкам – чтобы люди могли без скафандров, спокойно, под землёй перейти к своим транспортам и подготовить их к взлёту.

Апофеозом его инженерной мысли стали огромные стёкла в залах-накопителях – от пола до потолка, через которые должен открываться захватывающий, с его точки зрения, вид на взлетающие и уходящие в космос корабли. Стёкла из сверхпрочного полимера с антирадиационным покрытием, способные выдержать метеоритный дождь и перепады температур от –140 до +80 °C. Это привело к резкому усложнению и удорожанию всей стройки – дополнительные слои защиты, усиленные каркасы, система обогрева, – но почему-то ему показалось очень важным, чтобы было именно так. Потому что это было… по-человечески. Потому что люди любят смотреть в небо. Даже если небо красное и чужое.

Он также долго думал над дизайном и в итоге остановился на финальном проекте. Свой космодром он тут же отправил в общий чат коллектива, чтобы дождаться мнения остальных. Спустя несколько часов пришло одобрение: и от Антона, и от Анны. Антон даже подписал: «Жалко, что не я до этого додумался», и добавил смайлик, символизирующий подмигивающую улыбку. Анна просто написала: «Красиво. Людям понравится».