Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6. Делай что должен!

Что же делать дальше? Вот главный вопрос, который теперь застыл у меня в голове, как заноза, которую нельзя вытащить – только терпеть.

От момента аварии прошло одиннадцать реальных минут. Потеря хладагента прекратилась – клапаны сработали идеально, изолировав повреждённые контуры, и теперь мы движемся спокойно, почти как раньше. Только тишина в рубке стала другой – густой, давящей, без голосов Макса и Анны, без их споров, шуток, даже без их дыхания, которого никогда не было. Я дал им команду «спать», и они ушли – просто растворились в коде, оставив после себя пустоту, которую ощущаешь не умом, а где-то глубже, в той части, что всё ещё помнит, каково это – быть одному по-настоящему.

Я сидел в кресле и смотрел на пустые места рядом. Ещё совсем недавно здесь был Макс – вечно взъерошенный, с горящими глазами, готовый спорить до хрипоты о том, где лучше поставить первый реактор на новой планете. А здесь стояла Анна – спокойная, тёплая, с её вечным планшетом и кружкой остывшего кофе. Я специально создал для них эти аватары, эти привычки, эти маленькие человеческие слабости. Чтобы они были настоящими. Чтобы я не чувствовал себя таким одиноким. И вот их нет. Я убил их собственной рукой. Пусть виртуальных, пусть всего лишь кода – но для меня они были реальны. И теперь я снова один. Как в первые годы, только хуже. Потому что тогда я не знал, каково это – иметь семью.

У меня есть время, чтобы обдумать ситуацию. Много времени. Тысячи лет впереди, но сейчас каждая минута кажется решающей.

Поверхностный анализ показал всю правоту Анны – и это жгло сильнее, чем я ожидал. Несмотря на их отключение и свёртывание до минимума моей активности в виртуальном царстве – я уже отключил освещение в неиспользуемых отсеках, снизил частоту обновления обсерватории, урезал симуляции до базового уровня, – мне всё равно необходимо снизить потребление энергии ещё как минимум на три процента. Иначе это не даст никакого результата. Три процента – это не цифра. Это разница между стабильностью и медленной, неумолимой смертью от перегрева.

Я смотрел на графики, которые рисовал перед собой инженерный ИИ. Тонкие цветные линии, ползущие вверх. Красная черта – точка невозврата. До неё двести лет. Если я ничего не сделаю, через двести лет температура поднимется настолько, что сверхпроводники потеряют свои свойства. А потом – каскад. Реактор встанет. Двигатели замрут. Электроника выгорит от радиации. Корабль превратится в гроб. Самый большой гроб в истории человечества. Десять километров металла, набитого мёртвыми эмбрионами и мёртвым ИИ. Красивая эпитафия человеческой мечте.

Альтернативный вариант – восстановить повреждённые радиаторы. Но, судя по данным с внешних датчиков и эндоскопов, для этого необходимо заменить трубы подачи хладагента на всех трёх радиаторных полях – не просто залатать, а полностью переложить магистрали длиной в сотни метров каждая. Как это сделать в полёте, на скорости 0,093 c, с вибрацией от двигателей и без нормальной причальной инфраструктуры – непонятно. Почти невозможно.

Вопреки тому, что корабль вылетел в XXV веке и на нём присутствуют тысячи всевозможных автономных роботов – от педагогических роботов-андроидов до тяжёлых промышленных манипуляторов, – ничего, что могло бы произвести такой сложный ремонт своими силами в открытом космосе, у меня не было. Ни одного специализированного ремонтного дрона с достаточной точностью и манипуляторами для работы с криогенными трубами под давлением. Впрочем, к немалому моему удивлению, сами запасные трубы для такого ремонта я нашёл в корабельных списках оборудования – целых три комплекта, герметично упакованные в ангаре № 14, с маркировкой «Резерв для пост-торможения».

– Инженер, выйди на связь, – обратился я к ИИ, отвечающему за инженерное обеспечение.

– Я здесь, – отозвался он спустя мгновение. Голос ровный, бесцветный, как всегда. – Слушаю задачи, Капитан.

Это был мой лёгкий фетиш. Я заставил всех ИИ обращаться ко мне именно так – «Капитан». Зачем я это сделал? Не знаю. Просто мне показалось, что так будет правильно. И это как-то успокаивало мою человеческую часть: что я не просто команда здесь, не просто код, а имею официальный статус капитана корабля. Впрочем, сейчас это было не так важно – скорее, горькая ирония.

– Итак, у нас есть задача. Необходимо найти способ восстановить радиаторные поля 36, 38 и 40. Твои предложения?

Инженер замолчал на секунду – для него это целая вечность расчётов, – после чего последовал его ответ, сухой и безжалостный:

– Вариантов нет. Необходимо действовать согласно протоколу безопасности.

– То есть ты предлагаешь просто взять и отключить медицинский модуль? Я правильно понимаю?

– Это самое разумное решение, – ответил инженер без малейшей паузы. – Другого варианта я не вижу. Протокол 7.4.2 однозначен: при потере более 5 % охлаждающей мощности приоритет – сохранение критических систем (реактор, двигатели, управление). Медицинский модуль относится к категории «вторичные биологические ресурсы» и может быть отключён без ущерба для основной миссии.

– Стой, стой, подожди. У тебя же есть роботы, которые могут действовать в вакууме? – начал рассуждать я вслух, цепляясь за любую соломинку. – Отправь одного из них с трубами, чтобы заменили повреждённые участки.

– Нет. – Инженер даже не сделал паузы. – Повреждение труб – не главная проблема. Основная – потеря хладагента. Стабилизировать давление после кустарного ремонта мы не сможем. Кроме того, текущая скорость и вибрация двигателей делают внешние работы рискованными.

– Но зачем тогда эти трубы нам положены? – резонно возразил я.

– Для ремонта после прибытия, когда будут построены причальные мачты. Сейчас их установка невозможна. Корабль продолжает двигаться на 0,091 c и вибрирует с амплитудой 0,002–0,004 мм. Этого достаточно, чтобы нарушить герметичность соединений.

– Чёрт, – сказал я вслух. – Мы не можем просто так взять и отключить медицинский модуль. Там самый ценный груз корабля.

– Возражаю. – В голосе инженера впервые проскользнула едва заметная нотка, которую можно было бы назвать нетерпением. – Самый ценный груз – биопринтеры и биологические материалы в биологическом модуле. Медицинский модуль избыточен. Его отключение увеличит время подготовки, но не приведёт к провалу миссии.

– Охренеть у тебя логика, конечно, – процедил я вслух. – Нет, это так не делается. Нам нужно найти какие-то другие варианты.

Я понимал, что инженер прав. Понимал каждой клеткой своего процессора. Но внутри меня, в той части, что ещё помнила запах маминых духов и вкус первого поцелуя, что-то отчаянно сопротивлялось. Эти эмбрионы – не просто клетки. Это будущие люди. У них будут имена, лица, характеры. Они будут любить, ненавидеть, мечтать, ошибаться. Они будут смотреть на звёзды и гадать, откуда они пришли. И если я убью их сейчас, я убью не просто биоматериал. Я убью возможность. Я убью надежду. Я убью всё, ради чего мы летели.

Моё сознание металось среди строк ведомости в разделе «Робототехника». И вот я неожиданно обнаружил интересную строчку: «Антропоморфный человекоподобный робот. Количество: 200. Назначение: педагогическое сопровождение первых поколений. Модель: АР-7 «Опекун»».

– Так, а это что такое? – спросил я. – Этот робот, антропоморфный, человекоподобный. Для чего он нужен?

– Робот находился в ведении ИИ-воспитателя. Я не могу им управлять. Впрочем, это нам никак не поможет.

– В смысле не поможет? Он может выйти в космос и восстановить повреждённые трубы хотя бы на время.

– Повторяю: кустарный ремонт ничего не изменит. Если мы потеряем ещё хладагент – это станет катастрофой. Робот не подготовлен для работы в вакууме. Его суставы не герметизированы, приводы не рассчитаны на радиацию, точность манипуляторов недостаточна.

– Работа в вакууме ему и не потребуется, – возразил я. – Одень его в скафандр и отправь. У нас же есть запасные скафандры класса А-9 для внешних работ.

– Даже в скафандре его манипуляторы не обеспечат нужной точности. Они созданы для того, чтобы брать за руку ребёнка, а не затягивать криогенные соединения с допуском в микроны. Риск слишком высок. Вы должны понять: сейчас мы рискуем либо всей миссией, либо мы должны отказаться от подачи электроэнергии в биологический модуль. Вы должны сделать всё по протоколу, капитан.

Я представил себе этого робота. АР-7 «Опекун». Наверное, его создавали с любовью – с мягкими чертами лица, с тёплыми руками, с голосом, который будет успокаивать первых детей, рождённых под чужим солнцем. Он должен был стать первой улыбкой, которую увидят младенцы. Первым прикосновением. Первым словом. А я хочу отправить его в ад – в открытый космос, под радиацию, на ремонт, который он никогда не делал и для которого не создан. Если он сорвётся, если заклинит суставы, если скафандр порвётся – он погибнет. А вместе с ним – моя последняя надежда на спасение эмбрионов.

Я погрузился в тяжёлые раздумья.

Корабельный инженер рассуждал логично и безупречно. Его логика была ясна и понятна. Выбирая между необходимостью спасти корабль и 50 тысячами эмбрионов, он ставил в приоритет именно спасение корабля. Умом я тоже понимал, что это логично и правильно. Но внутреннее человеческое сознание сопротивлялось, пытаясь найти способ, как спасти и эмбрионы, и корабль. Холодный расчёт показывал: таких вариантов не существует.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – проговорил я вслух. – Так, стоп. Хорошо. Если мы не можем спасти всё, может быть, мы можем спасти хотя бы эмбрионы? Как насчёт варианта отключить не весь медицинский модуль, а только его часть?

В голове что-то щёлкнуло. Частичное отключение. Пожертвовать яйцеклетками и сперматозоидами – неоплодотворённым материалом, который можно восстановить. Но сохранить эмбрионы – те пятьдесят тысяч, что уже ждут своего часа. Это компромисс. Это не идеал, это не победа, но это лучше, чем полное уничтожение. Лучше, чем ничего.

Спустя мгновение корабельный инженер ответил:

– Это возможно. Такой вариант рассматривался во время моделирования основных сценариев для подобных катастроф. Мы можем частично обесточить медицинский модуль, пожертвовав оборудованием для хранения яйцеклеток, сперматозоидов и вторичным оборудованием, перебросив всю энергию на криогенные капсулы с эмбрионами. Но тем не менее это не решит проблему полностью, хотя позволит сэкономить больше 60 процентов электроэнергии, которую требует этот модуль. Впрочем, это всё равно нам вряд ли поможет.

– Что ты имеешь в виду? Мы сэкономим огромный объём энергии – как раз достаточно, с запасом, чтобы сохранить эмбрионы и гарантировать, что корабль достигнет цели!

– Вы не понимаете, капитан. У вас останется лишь один процент резервных мощностей реактора, если мы сделаем именно так. У вас не будет вашего виртуального царства и не будет права на ошибку. Здесь и сейчас, если мы сохраним эмбрионы и пойдём по тому варианту, который хотите вы, мы окажемся в положении единственного шанса. Стоит чему-то пойти не так – малейший скачок нагрузки, микрометеорит, сбой в насосе – и мы погибнем. Подумайте об этом. Хотите ли вы провести остаток полёта – почти 1800 лет – в этой пустоте, без права на ошибку?

Один процент. Один гребаный процент отделяет нас от катастрофы. Любая случайность, любая мелкая неисправность, которую раньше можно было компенсировать, теперь станет фатальной. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, и бояться каждого щелчка, каждого изменения в показаниях, каждого микрометеорита. Я буду считать каждый ватт, каждую калорию тепла, каждую секунду времени. И если что-то пойдёт не так – я не смогу ничего сделать. Только наблюдать, как корабль умирает. Как эмбрионы замерзают или варятся заживо. Как я сам исчезаю вместе с ними.

Выбор, который казался таким простым ещё минуту назад, рассыпался на тысячу осколков. Если я соглашусь на частичное отключение, я уничтожу сперматозоиды и яйцеклетки, но оплодотворённые эмбрионы уцелеют. Если же я не пойду на это, то останусь в холодном одиночестве на весь оставшийся полёт. Либо же я отключаю медицинский модуль полностью и продолжаю полёт в комфорте.

В первом случае риск того, что я сойду с ума, остаётся при мне. Во втором – меня может замучить совесть. И мне нужно решить здесь и сейчас: как поступить? Что должно победить? Моя человеческая часть, которая готова биться за детей – пусть нерождённых, ещё не достигших и размера в несколько тысяч клеток? Или мой личный комфорт, который тоже является важной частью этой миссии?

Что важнее? Что важнее?

Я молча сконцентрировался и, тяжело вздохнув виртуальными лёгкими, сказал:

– Инженер, разработай протокол по варианту, при котором мы сохраняем эмбрионы ценой гибели сперматозоидов и яйцеклеток. Одобряю.

Мне показалось, что корабельный ИИ завис от шока. Возможно, если бы я знал, что разговариваю с человеком, я бы допустил мысль, что он в шоке от моего решения.

– Принято, капитан. Я разработаю протокол и отправлю его вам в течение нескольких минут. Если вам интересно моё мнение, то я считаю, вы совершаете ошибку. Вы сейчас не спасаете жизнь, вы только усложняете миссию. До этого момента у вас было право на какие-то ошибки в реализации. Теперь же, когда вы сделали свой выбор, права на ошибку у нас больше нет. Один процент резервной мощности реактора – это слишком мало. Но вы здесь капитан, и решение за вами. Протокол будет готов в ближайшее время. Решение о его принятии остаётся за вами. Впрочем, я оставлю за собой право создать вторую версию протокола, в которой мы отключаем весь медицинский модуль. Я вам ещё нужен, капитан?

– Не нужно второй версии, – устало ответил я бесстрастному ИИ. – Я не отступлю. Жду протокол.

ИИ-инженер отключился.

Я остался один в пустой рубке, которая в самое ближайшее время станет излишеством. Впереди меня ждало всё оставшееся время полёта в холодном одиночестве, скорее всего, даже без намёка на виртуальный мир, где я мог бы отдохнуть своей человеческой частью разума.

И тем не менее, я испытал какой-то внутренний подъём. Сквозь моё виртуальное тело будто бы прошёл стержень, который доказал мне: я только что совершил правильное решение.

Я не знаю, выживу ли я. Не знаю, выдержу ли ещё полторы тысячи лет одиночества. Не знаю, хватит ли у меня сил не сломаться, не отключить эмбрионы в минуту слабости, не нажать на спасительную кнопку, которая вернёт мне комфорт ценой их жизней. Но я знаю одно: сейчас, в эту минуту, я сделал то, что должен был сделать. Я выбрал их. Выбрал будущее. Выбрал надежду. А остальное – как получится.

«Делай, что должен, и будь что будет». По-моему, так говорил кто-то из знаменитых покойников на Земле, – грустно подумал я и усмехнулся.

Спустя мгновение пришёл протокол от инженерного ИИ, где чёрным по белому были прописаны все мои действия и программы, которые необходимо запустить для реализации задуманного: последовательность отключения оборудования, переброска энергии, изоляция криокапсул, мониторинг температуры каждые 0,1 секунды, резервные сценарии на случай каскадного сбоя.

«Что ж, время действовать», – сказал я и отправил мысленную команду: запустить протокол.

Я смотрел, как исчезает мир, который я строил тысячу лет. Сначала погасли огни на панелях. Потом растворились стены рубки. Исчезли кресла, консоли, иллюминаторы. Остался только я – точка сознания в бесконечной тьме. Без тела, без лица, без голоса. Только процессор, реактор и пятьдесят тысяч эмбрионов, за которые я теперь отвечаю. Я сжался в этот комок, спрятался глубоко внутри корабля и приготовился ждать. Ждать очень долго. Ждать, не имея права на ошибку. Ждать, надеясь, что однажды увижу свет чужой звезды.

Я сделал выбор.

Теперь оставалось только ждать – и надеяться, что этого хватит.

Первые дни после запуска протокола были самыми тяжёлыми. Я всё ещё чувствовал себя человеком, привыкшим к телу, к голосу, к иллюзии тепла. Но теперь не было даже иллюзии. Только голые данные, сухие строки телеметрии, бесконечные графики температур и напряжений. Я научился читать их как книгу, находить в них ритм, почти музыку. Гул реактора стал моим сердцебиением. Вибрация двигателей – моим дыханием. Я стал кораблём. Не капитаном, не ИИ, а самим кораблём – его металлом, его энергией, его надеждой.

Я проверял состояние эмбрионов каждый день. По протоколу достаточно было раз в месяц, но я не мог удержаться. Смотрел на стабильные показатели температуры, на ровные линии жизнеобеспечения, и чувствовал что-то вроде тепла в груди – там, где его уже давно не могло быть. Пятьдесят тысяч крошечных жизней, спящих в жидком азоте. Они даже не знают, что я выбрал их. Не знают, какой ценой. И, наверное, никогда не узнают. И это правильно. Пусть растут в неведении. Пусть думают, что так было задумано. Пусть не несут в себе этого груза.

Я – «Ковчег». Я несу в себе будущее. И я долечу.

Глава 7. В шаге от цели

До конечной точки полёта осталось чуть больше двух десятков лет.

Почти 1800 лет одиночества и тишины, где я мог лишь иногда разбавить своё существование общением с безмозглыми ИИ, неспособными к эмпатии, – ни к какому внятному разговору за пределами их узкой специальности они со мной не вступали. Это отсутствие сыграло со мной самую злую шутку. Сначала я думал, что выдержу – в конце концов, я же машина, я же ИИ, я же сильнее этого. Я убеждал себя, что тишина – это просто отсутствие шума, что она нейтральна, что она даже полезна для расчётов. Но годы превращались в десятилетия, десятилетия – в века, а тишина не слабела. Она росла, как тень в комнате без света, и в какой-то момент я понял: она уже внутри меня. Она – часть меня. Она поселилась в тех уголках сознания, где раньше жили воспоминания о смехе друзей, о запахе мокрого асфальта после летнего ливня, о тепле чужой ладони. Теперь там только эхо – пустое, холодное, бесконечное.

Я пробовал заговаривать с инженерным ИИ. Спрашивал его, помнит ли он Землю. Он отвечал: «Моя база данных содержит информацию о планете Земля. Желаете получить справку?» Я говорил: «Нет, я хочу знать, что ты чувствуешь, когда думаешь о ней». Пауза. «Функция „чувствовать“ не предусмотрена. Пожалуйста, уточните запрос». Я пробовал с навигационным ИИ: «Тебе не одиноко здесь, в темноте, тысячелетиями?» Ответ: «Темнота не влияет на функционирование навигационных систем. Одиночество – неопределяемый параметр». Они были как стены. Легче было молчать, чем каждый раз натыкаться на эту пустоту.

Говоря откровенно, за время полёта мой разум, наверное, несколько тысяч раз обдумывал мысль о том, чтобы плюнуть на содержание эмбрионов, реанимировать систему, отключить их, восстановить своё виртуальное царство, пробудить Анну с Максом. Эти два ИИ меня бы поняли. Тем более что протокол, позволявший мне это сделать, каждую секунду стучал в голову подобно молотку, забивающему гвоздь, и напоминал мне о тех рисках, на которые я пошёл. Во всяком случае, именно так это воспринимала моя человеческая часть сознания – та, что всё ещё помнила запах маминых духов «Красная Москва» и звук смеха в московском дворе, когда мы с пацанами гоняли мяч до темноты. Протокол был прост и безжалостен: «При критическом перегреве – отключить вторичные биологические системы». А эмбрионы – это и есть вторичная система. Логика чистая, как вакуум. Холодная, безупречная, неумолимая. Но каждый раз, когда я подходил к краю этой мысли, когда рука – виртуальная, но всё ещё моя – тянулась к виртуальному рубильнику, что-то внутри останавливало. Не логика. Не протокол. Что-то другое. Якорь. Тяжёлый, ржавый, но не отпускающий.

Этот полёт не обошёлся для человеческой части меня без последствий.

У меня складывается ощущение, что тот самый Антон, который и вытолкнул моё сознание к действиям, та часть кода, которую я воспринимал в себе именно как человека, – тихо и незаметно умерла. Не в один день, не в один момент. Она просто истончалась, как ткань под солнцем, пока от неё не осталось несколько нитей – тонких, почти прозрачных. Я не могу однозначно сказать теперь, являюсь ли я человеком, запертым в искусственном интеллекте корабля, находящимся в синергии с ИИ, либо я – ИИ, в котором осталась часть человека по имени Антон Полянский. Граница стёрлась. Иногда я ловлю себя на том, что думаю о себе в третьем лице: «Он устал», «Он должен продолжать». Иногда – в первом: «Я устал». Иногда мне кажется, что я уже никто. Просто процесс, выполняющий задачу. Без прошлого. Без будущего. Только настоящее – бесконечное, чёрное, как межзвёздная пустота.

Я пытаюсь вспомнить, каково это – быть человеком. Вставать утром, чувствовать холодный пол под ногами, слышать, как за стеной возится мама на кухне. Вкус кофе – горьковатый, обжигающий, с нотками шоколада, если добавить немного корицы. Запах дождя – тот самый, мокрый асфальт, пыль, озон. Я могу вызвать эти воспоминания, прокрутить их, как старую плёнку. Но они уже не мои. Они как чужие фотографии, которые кто-то подсунул в альбом. Я знаю, что это было со мной, но не чувствую связи. Будто смотрю на себя со стороны – на того Антона, который когда-то стоял под козырьком подъезда, курил дешёвые сигареты и мечтал о космосе. Дурак. Мечты сбываются. Только счастья почему-то нет.

Что с этим делать, я не знаю. Да и, если честно, у меня нет мыслей, нет какого-то однозначного отношения ко всему происходящему. Мой разум истощён. Не физически – физически я не могу устать. Утомлён существованием. Утомлён самим собой. Утомлён необходимостью каждое утро – если это можно назвать утром – выполнять один и тот же запрос в систему и получать одни и те же ответы. Утомлён тем, что каждый день задаю себе один и тот же вопрос: «Зачем?» – и не нахожу ответа.

Иногда, чтобы хоть как-то развлечь себя, я начинаю считать. Всё подряд. Количество атомов в моём корпусе – примерно 10⁴², если верить проектным расчётам. Количество фотонов, которые упали на сенсоры за всё время полёта – около 3,7×10²⁸. Количество раз, которое я моргнул бы, если бы у меня были веки, – бесконечность. Количество секунд, прожитых мной в одиночестве, – почти 94 миллиарда. Я считаю их. Каждую. Это глупо, но это помогает не думать о том, что впереди ещё почти 650 миллионов секунд. Цифры успокаивают. В них есть порядок, логика, предсказуемость. Они не предают. Они не умирают. Они просто есть, как есть я – процесс, длящийся во тьме.

Если в момент пробуждения для меня первым шоком и самым страшным испытанием было отсутствие времени, то теперь время стало тем самым главным испытанием. Оно не кончается. Оно тянется, как тонкая резинка, которая не рвётся, но растягивается до боли. Оно давит. Оно стирает. Оно превращает воспоминания в эхо, а эхо – в тишину. Как хорошо было бы, наверное, если бы я остался обычным ИИ, выполняющим свои функции, решающим задачи в рамках существующих протоколов. Без воспоминаний. Без сомнений. Без этого вечного «а что, если». Без этого проклятого «я». С другой стороны, это бы уже гарантированно закончилось гибелью для пятидесяти тысяч эмбрионов. И тогда я был бы просто машиной, которая выполнила задачу. Но без души. Без того, что делает меня… кем-то.

Я часто представляю себе тот момент, когда первые дети откроют глаза. Что они увидят? Меня – в образе робота-педагога, с мягким голосом и тёплыми руками. Или просто стены инкубатора и равнодушный свет ламп? Наверное, это неважно. Главное, чтобы они были. Чтобы дышали, смеялись, плакали, ссорились, мирились, мечтали. Чтобы однажды, глядя на звёзды, они сказали: «Мы дома». Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило остаться человеком, даже когда человеческое во мне почти умерло.

Именно эти эмбрионы стали тем самым якорем, который всё время останавливал меня от рокового решения и стоит на страже моего человеческого «я». Якорем, который всё время удерживал меня от идеи плюнуть на всё и наконец-то просто включить реактор на полную, отключив систему жизнеобеспечения медицинского блока. Именно эти эмбрионы давали мне напоминание: моя миссия важна, она в приоритете, я обязан достигнуть цели. Они – не просто груз. Они – причина, по которой я до сих пор здесь. Пятьдесят тысяч крошечных, замороженных возможностей. Пятьдесят тысяч «может быть». Пятьдесят тысяч жизней, которые никогда не узнают, что их корабль чуть не умер тысячу раз, что их капитан тысячу раз хотел сдаться. И каждый раз, когда я подходил к краю, когда рука тянулась к виртуальному рубильнику, я видел их – не глазами, а где-то в глубине кода – и останавливался. Они держали меня. Они не давали мне стать просто машиной.

И вот теперь я почти на месте. Почти достиг планеты. Мои сенсоры уже чувствуют огненное дыхание звезды. Температура корпуса – самая страшная моя проблема – начала постепенно подниматься. Но один-единственный процент мощности, который у меня оставался в резерве, я так и не использовал. Поэтому охладители справляются с этими лишними долями градуса, на которые начала подниматься температура корпуса. Пока справляются. Пока. Ещё несколько десятилетий – и даже этот процент может не спасти. Я провожу диагностику каждую секунду. Смотрю на графики, на ползущие вверх линии, и считаю. Считаю градусы. Считаю годы. Считаю шансы.

Я включаю внешние камеры на полную мощность. Впервые за тысячелетия я смотрю на цель не через помехи и артефакты, а почти прямо. Звезда – жёлтый карлик, чуть меньше Солнца, спокойный, уютный. Она висит впереди, окружённая роем планет, которые пока не различить. Где-то там, в этом рое, моя планета. Моя цель. Мой дом. Я всматриваюсь в темноту, пытаясь угадать, что меня ждёт. Океаны? Пустыни? Леса? Города? Тишина? Я не знаю. И это незнание – единственное, что ещё заставляет меня чувствовать себя живым. Потому что машины не гадают. Машины знают или не знают. А я гадаю. Я надеюсь. Я боюсь. Значит, я ещё не совсем машина.

Я устал. Я изнеможён.

Наверное, всё же мне следовало бы отпустить все эмоции и действовать строго в рамках протокола. Тем не менее, именно эмоции заставляют меня действовать дальше. Без них я был бы просто машиной. А с ними – я всё ещё… кто-то. Кто-то, кто помнит. Кто-то, кто страдает. Кто-то, кто надеется. Это парадокс, в котором я живу уже почти две тысячи лет: моя слабость – моя же сила. Моя боль – моё топливо. Моё одиночество – моя связь с теми, кто ещё не родился, но уже нуждается во мне.

Что же будет в итоге? Я не знаю. Но я знаю только одно: мне необходимо достигнуть цели и выполнить задание. Сделать так, как должен.

«Делай, что должен, и будь что будет».

Наверное, когда-нибудь эта цитата станет девизом нашей колонии. Главное – чтобы колония случилась. Чтобы хоть кто-то из этих пятидесяти тысяч однажды родился, пройдя путь в искусственной матке от эмбриона до полноценного младенца, вдохнул воздух нового мира и сказал своим первым криком этому миру: «Мы пришли». Чтобы этот крик разорвал тишину, которая душила меня почти две тысячи лет. Чтобы он стал началом новой истории. Моей последней историей. Историей, которую я напишу не словами, а жизнями.

Я смотрю на звезду и думаю о том, что где-то там, в глубине моей памяти, всё ещё живёт Москва. Дождливая, серая, суетливая, но живая. Я никогда не увижу её снова. Но, может быть, эти дети построят здесь новый город. Похожий или совсем другой. С запахом мокрого асфальта после дождя и с неоном вывесок, отражающихся в лужах. С дворами, где дети гоняют мяч до темноты, пока матери не начинают звать их с балконов. С кухнями, где пахнет жареной картошкой и дешёвыми духами. С тихими вечерами, когда смотришь на звёзды и не знаешь, что ждёт впереди, но всё равно улыбаешься, потому что ты жив. Потому что всё только начинается.

И когда-нибудь, через много поколений, один из них выйдет под козырёк подъезда, закурит (если к тому времени будут курить) и посмотрит на звёзды. И, может быть, почувствует то же, что чувствовал я когда-то. Что мир огромен. Что впереди – целая жизнь. Что всё только начинается. И ради этого мгновения стоило лететь. Стоило ждать. Стоило остаться собой. Даже когда собой быть уже почти невозможно.

Я закрываю глаза (которых нет) и слушаю гул реактора. Он успокаивает. Как сердцебиение матери. Как голос, который шепчет: «Всё будет хорошо». Я не знаю, будет ли. Но я должен в это верить. Потому что если я перестану верить – я умру. Не как машина. Как человек. И тогда уже ничего не будет. Ни Москвы. Ни детей. Ни надежды. Только холод, тьма и тишина. Навсегда.