Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я сделал несколько шагов и оказался между двумя искусственными матками. Моя рука опустилась, после чего я шагнул к камере с Адамом и положил руку на неё.

– По закону жанра, – сказал я, – первым должен родиться Адам.

Анна усмехнулась:

– Ты не Господь Бог и не ты определяешь этот жанр. Так что не так уж и важно, кто родится первым.

– Я не Господь Бог, – согласился я с Анной. – Но тем не менее мы те, кто дадим новую жизнь, новую судьбу и новое будущее. Так что давай соблюдать канон. Библейский канон.

Молчаливый сигнал – я отправил медицинскому роботу команду извлечь младенца из первой камеры.

Имя – Адам – уже было создано. Имена и фамилии для младенцев. Это кажется странным, но, насколько я понимаю, это была единственная возможность, которую предоставили их родителям с Земли. Эти имена и фамилии мной были вычеркнуты. Я посчитал недопустимым, чтобы у детей с русским эпосом в образовании и обучении были чьи-то альтернативные имена и фамилии. Никаких Смитов, Джонов и прочих. Исключительно русские имена и фамилии.

Имел ли я право на такое решение? Думаю, нет. Потому что это было право, предоставленное их родителям. Единственное право, когда они соглашались на то, что их эмбрионы уйдут к звёздам. И возможно для большинства из тех… и скорее всего для всего человечества – это последнее право их родителей. Но я боялся, что разнообразие фамилий и имён может привести к проблемам. И уж лучше сейчас решить эту проблему, не допустив альтернативных вариантов. Поэтому все они, кроме Адама и Евы, имели вполне себе естественные русские имена.

Тем временем искусственная матка развернулась ко мне. Амниотическая жидкость вытекла. Капсула открылась: две её стороны разошлись в разные стороны.

И я увидел перед собой младенца.

В то же мгновение он начал громко и страшно кричать. Я рассматривал его – обычный младенец. Видел ли я их раньше так близко, не помню. А теперь вот он – красный, сморщенный, с крепко зажмуренными глазками, с крошечными кулачками, которые яростно размахивали в воздухе. Живой. Настоящий. Тёплый. С крошечным, но уже сильным сердцем, которое билось где-то под тонкой кожей.

Я протянул руку и поднял его. Заложенная программа подсказывала: необходимо придерживать голову. Правой рукой я прошёл у него за спину и поддержал затылок. И вот на уровне моей головы оказался он.

Я ошеломлённо рассматривал младенца в своих руках и сказал:

– Адам, ну вот ты и родился.

Спустя мгновение я услышал такой же громкий голосистый крик из камеры, где лежала Ева. Оборачиваюсь и вижу Анну, которая подняла маленькую Еву из своей камеры и теперь держала её так же, как и я. Она подходит ко мне с Евой, берёт меня за руку и говорит:

– Ну вот и всё. Мы наконец-то добились того, ради чего были созданы и ради чего жили все эти тысячелетия. Посмотри на них. На наших детей.

Я смотрел в глаза Анны и понимал: передо мной не просто робот, не моя пародия, которая может лишь выполнять какие-то функции. Анна смотрела на Еву и улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, которую нельзя назвать иначе, кроме как материнской. В этот момент она была не ИИ, не копией, не помощником – она была матерью. Настоящей. Той, что готова защищать, любить, прощать.

На моё плечо опустилась рука Макса. Он крепко сжал его и сказал:

– Мы смогли. Мы добились того, чего хотели все эти тысячелетия.

Сергей опустил руку на плечо Анны. Она повернулась и посмотрела на него.

– Я считаю, – сказал Сергей, – мы смогли. Мы те, кто смогли создать что-то большее, чем просто города и космические корабли. Мы смогли создать жизнь.

Я посмотрел на Адама в своих руках. Он уже перестал кричать и молча, с любопытством рассматривал меня, двигая ручками и ножками вверх-вниз, вправо-влево. Из уголка его губ стекала слюнка. И в этих дерзких глазах я видел неподдельное любопытство. Любопытство, с которым, я надеюсь, он пройдёт всю свою жизнь. Будет стремиться к новому, познавать эту вселенную и, главное, изменит этот мир к лучшему.

После чего я громко вздохнул – хотя, казалось бы, зачем это делать роботу? – и сказал:

– Мы смогли, друзья. Всё было не зря.

Друзья, вы дошли до этого места, значит, вам понравилась моя работа, и это лучшая оценка для меня как молодого автора. Мне очень важно это, и я не иронично благодарен вам за ваш интерес. От себя я хочу попросить вас обязательно поставить лайк, если вы ещё этого не сделали, и по возможности напишите комментарий, буду вам признателен. Ну и, конечно, добавляйтесь в друзья, буду только рад вам!

Глава 18

Если бы в далёком прошлом, когда я ещё был живым и ходил по поверхности шарика под названием Земля, мне сказали, что меня сведут с ума две вещи: первое – что я окажусь на борту колониального корабля, летящего к другой звёздной системе; второе – что у меня под контролем окажутся двадцать маленьких младенцев, за которыми нужно следить… я бы рассмеялся, обвинив заявителя в ненаучности. Но действительно, кто мог подумать?

Тем не менее факт остаётся фактом: меня не свели с ума несколько тысяч лет полёта в холодном одиночестве, но два десятка кричащих свёртков явно вот-вот добьются этой цели, если уже не добились.

После рождения младенцев в колонии моя жизнь окончательно сконцентрировалась вокруг них. Мне кажется, я контролирую каждый вздох этих несчастных, которые ещё даже не осознают своего места в этом мире. Настолько, что я двадцать четыре часа в сутки мониторю изменения температуры тела всех двадцати. Слежу за частотой дыхания, за уровнем кислорода в крови, за малейшими колебаниями пульса. Я знаю, когда кто-то из них чихнул, когда кто-то проснулся на несколько минут раньше обычного, когда у кого-то слегка поднялась температура. Я могу с точностью до миллилитра сказать, сколько каждый из них выпил молочной смеси за последние сутки, и если кто-то выпил на три миллилитра меньше обычного, мои процессоры начинают лихорадочно перебирать варианты: не заболел ли? не началось ли обезвоживание? может быть, аллергия на новый состав? И ничего не могу с собой поделать, чтобы одернуться.

Я даже прекрасно понимаю умом, что это серьёзная проблема. Потому что уже произошло две локальных аварии – к счастью, небольших, но колония от этого тем не менее пострадала. Первый инцидент случился три недели назад: я настолько увлёкся анализом ночного сна Евы (она беспокоилась чаще обычного, и я никак не мог понять причину – оказалось, просто зубки режутся), что пропустил резкий скачок напряжения в распределительном щите южного сектора. Автоматика сработала, но я должен был отреагировать раньше, чтобы избежать перегрева кабеля. Кабель пришлось менять, и это заняло почти шесть часов, в течение которых сектор работал в режиме пониженной мощности. Второй случай был ещё более дурацким: я забыл скорректировать график уборки в питомнике, и роботы-уборщики въехали прямо в зону, где проводилась дезинфекция.

Такого быть не должно, но ничего поделать с собой не могу. Я без остановки слежу за состоянием этих детей. Мой разум раздвоился: одна часть продолжает руководить всей колонией, вторая – живёт только этими двадцатью крошечными жизнями. Это похоже на то, как если бы человек пытался одновременно управлять космическим кораблём и при этом вышивать крестиком. Рано или поздно что-нибудь пойдёт не так.

Это особенно идиотски, если подумать, учитывая, что помимо меня за ними следит и медицинский бот, и больше сотни роботов-педагогов, и ещё Анна, которая после рождения детей на Элладе вернулась ко мне на Ирию. Не знаю, обиделся ли Макс на то, что я не приехал встречать рождение детей на второй колонии, но надеюсь, он отнёсся к этому с пониманием. Хотя где-то в глубине я чувствовал лёгкий укол вины – я должен был быть там, разделить с ним этот момент, увидеть, как появляются на свет ещё двадцать новых жизней. Но я не смог оторваться от Ирии. Просто не смог. Каждый раз, когда я пытался мысленно перенестись на Элладу, мои сенсоры начинали лихорадочно перепроверять, всё ли в порядке с Адамом, с Евой, с остальными. Я остался здесь.

И вот теперь в нашей звёздной системе две колонии, в каждой из которых живут по двадцать маленьких младенцев. Точнее, если говорить откровенно, это, видимо, только я занимаюсь тем, что без остановки наблюдаю за тем, как живут и развиваются двадцать маленьких жизней. И сделать с собой ничего не могу. Почему-то я считаю это необходимым. И одёрнуть себя, чтобы перестать, у меня никак не получается, хоть это уже становится – пусть и небольшой, но угрозой для колонии в целом.

Я знаю, что это иррационально. Знаю, что медицинские боты работают с точностью до сотых долей секунды. Знаю, что педагогические роботы оснащены самыми совершенными алгоритмами взаимодействия с младенцами. Но я не могу заставить себя перестать думать о них. Это как навязчивое состояние, как… как то самое чувство, которое, наверное, испытывает человек, когда впервые становится родителем. Только умноженное на двадцать. И на тысячелетия одиночества, которые сделали меня гиперчувствительным к любой новой жизни.

Я сидел в кабинете директора и рассуждал, как же мне поступить. Вероятно, мне нужен пинок от кого-то.

И будто бы вселенная меня услышала: дверь открылась. В кабинет директора медицинского центра вошла Анна. Её аватар легко прошёл несколько десятков шагов и плюхнулся в удобное кресло напротив меня. Она выглядела усталой, но решительной – в глазах горел тот самый огонь, который появлялся у неё, когда она видела, что я снова «ушёл в себя». Волосы её аватара были чуть растрёпаны, словно она только что бежала через весь комплекс, хотя, конечно, это была лишь стилизация. Но мне казалось, что она сохраняла эти маленькие человеческие детали. Они делали её… живой.

– Ну что? – спросила она, даже не поздоровавшись. – Так и сидишь, без остановки следишь за детьми?

Я тяжело вздохнул. Мой аватар откинулся на спинку кресла, потирая переносицу – жест, который когда-то, в человеческой жизни, означал усталость и желание уйти от разговора. Но от Анны так просто не уйдёшь.

– Ну а что мне остаётся делать? Другой работы у меня здесь нет.

– Другой работы у тебя до хрена. – Она порывисто вскочила с кресла и, перегнувшись руками через столешницу, нависла надо мной. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего – я даже почувствовал бы её дыхание, если бы мы были людьми. – Тебя не смущает, что из-за твоей невнимательности мы чуть было не потеряли целое поле солнечных панелей? А инцидент с уборщиками? А отчёт, который ты должен был отправить на Гиацинт три дня назад? Сергей уже начал подозревать, что с тобой что-то не так.

Такой напор оказался для меня неожиданностью. Я, да и мой аватар, даже отстранился от неё, инстинктивно увеличивая дистанцию. Мои процессоры на долю секунды переключились на анализ её эмоционального состояния – она была сердита, но за этой сердитостью сквозило беспокойство. Она действительно волновалась за меня.

– Ну, не потеряли же. Это раз, а во-вторых, и потерять не могли. Речь идёт о перегреве трансформатора. Автоматика бы сработала, даже если бы я совсем отключился. – Мой голос прозвучал более раздражённо, чем я хотел.

Она усмехнулась и плюхнулась обратно в кресло, закинув ногу на ногу. В этом движении было что-то от прежней Анны – той, которую я создавал, вкладывая в неё черты человека, умевшего быть мягкой и жёсткой одновременно.

– Это только начало. Ещё немного, и ты окончательно сойдёшь с ума, наблюдая за этими писклявыми свёртками. Ты уже почти не выходишь из медицинского центра. Ты вообще помнишь, когда в последний раз проводил инспекцию гидропонных ферм? А когда разговаривал с Сергеем по-человечески, а не отвечал односложными сообщениями? Сергей жалуется, что ты игнорируешь его отчёты по логистике. Макс молчит, но я вижу, что ему тоже не по себе. Он прислал мне личное сообщение, спрашивал, всё ли у тебя в порядке. Представляешь? Макс, который всегда делает вид, что ему всё равно, – и тот забеспокоился.

– Какие у меня остаются варианты? – возразил я ей, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение – скорее на самого себя, чем на неё. – Это единственная цель моей миссии: довести сюда человечество и сделать так, чтобы оно здесь не загнулось. Если я не услежу за ними, если что-то случится… что тогда?

– И что? Наблюдая за младенцами 24 на 7? – Она усмехнулась, и в её голосе послышалась знакомая ироничная нотка.

– Понял, понял. А делать-то что? – ответил я, тяжело вздохнув и смахнув аватаром несуществующую пылинку со стола. Пылинки здесь не водились, но жест помог мне собраться. – Я не могу просто взять и выключить этот канал наблюдения. Это не кнопка. Это… это как часть меня теперь.

– Вернуться к работе. Твоя задача – общее руководство. А помимо этого у тебя есть другие задания, другие задачи. Например… – она вздохнула и посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел не только требовательность, но и что-то похожее на сочувствие. – Тебе всё перечислить? Начнём хотя бы с того, что тебе необходимо обеспечить всю систему, развернуть спутники, установить постоянную станцию дальней связи для того, чтобы узнать, наконец, что творится на Земле. Мы до сих пор не знаем, жива ли она. Мы до сих пор не знаем, есть ли там кто-то, кто ждёт нашего сигнала. Или мы последние. Понимаешь? Последние. И если мы не узнаем этого, если не установим связь, мы так и останемся в неведении. А время идёт.

Я снова вздохнул, но теперь тяжелее, с чувством собственного бессилия:

– Я не могу. Я понимаю это, но не могу найти сил и времени, чтобы отвлечься. Каждый раз, когда я пытаюсь переключиться, в голове сразу всплывает: а вдруг у кого-то из них поднялась температура? А вдруг кто-то плачет дольше обычного? А вдруг… я даже не знаю, а вдруг что. Я просто не могу отвести от них взгляд. Это как наваждение. Как будто если я отведу взгляд, они исчезнут.

– А придётся. Потому что это зависит только от тебя. – Анна подалась вперёд, её голос стал твёрже, но в нём всё ещё чувствовалась теплота. – Да, я понимаю, что ты создал у нас здесь плюрализм мнений и слушаешь остальных аватаров, но тем не менее ты главный, и ты должен собраться и начать заниматься наконец-то более серьёзными вещами. Ты не можешь быть нянькой для двадцати младенцев, когда на тебе вся система. Ты не просто ИИ, ты – основание. Если ты рухнешь под грузом собственной одержимости, всё рухнет вместе с тобой.

– А что у нас более серьёзное, чем взращивание наших младенцев? – посмотрел я на неё с вызовом, хотя в глубине понимал, что она права. Я просто не хотел сдаваться.

– Ещё раз повторяю: твоя задача – общее руководство. – Она встала с кресла и прошлась по кабинету, её шаги были резкими, энергичными. – Сергей в течение пары недель довезёт сюда всё необходимое для того, чтобы развернуть сервер педагога. Его необходимо будет воспитать и запустить в работу – так же, как и на Элладе. Это целый проект, требующий твоего внимания. После этого совершенно точно не нужно будет следить за изменением температуры тела младенцев. Этим должны заниматься профессионалы, а не ты. Твоя задача – общее руководство. Ты должен думать о будущем всей колонии, а не только о том, как часто Адам срыгивает или сколько миллилитров смеси выпила Вера.

Она остановилась напротив меня, скрестив руки на груди.

Я тяжело вздохнул:

– Пожалуй, ты права.

– Я не «пожалуй», – продолжила Анна, и её голос снова стал жёстче, но теперь в нём звучала уверенность. – Я знаю, что я права. А тебе необходимо собраться. На тебе висит груз ответственности. Если ты думаешь, что рождение этих детей – это уже точка в твоём пути и колония теперь успешно жизнеспособна, это не так. Мы всё ещё находимся в состоянии перманентного кризиса. А самое главное, мы не понимаем, что делать дальше.

– Что ты имеешь в виду? – я изогнул бровь, глядя на аватар. Её слова заставили мои процессы переключиться на более высокий уровень анализа. Она говорила о чём-то, что я сам старался не замечать, прячась за пелёнками и расписанием кормлений.

– То и имею. Ты понимаешь, что у нас дальше идёт гораздо более серьёзная вещь, чем их рождение? Это взросление и становление. Они вырастут. И что тогда? Кто будет их примером? Кто покажет им, как жить в обществе? Как работать? Как мечтать? Как любить? – Она снова села, теперь уже на край стола, прямо напротив меня, сократив дистанцию до минимума. – Книги, видеоуроки, виртуальные симуляторы – это всё инструменты. Но ребёнок учится, подражая. Ему нужно видеть, как существо, похожее на него, встаёт утром, зевает, пьёт кофе, спорит с соседом, радуется удаче, ошибается, встаёт после ошибки и идёт дальше. Ему нужно видеть живую мимику, жесты, привычки. Без этого они вырастут… даже не знаю, как сказать. Пустыми, что ли.

– И? – я подтолкнул её к продолжению, хотя уже догадывался, к чему она клонит.

– И не «икай» мне здесь. – Она махнула рукой, но без раздражения, скорее с лёгкой усталостью. – Детям необходим некий образ, на который они будут равняться. И этот образ должен быть чем-то большим, чем просто чтение книжек. Им нужны живые люди – или хотя бы те, кто выглядит и ведёт себя как живые люди.

– Так что ты предлагаешь? – спросил я, глядя на Анну с недоумением, хотя в глубине сознания уже начал прокручивать давние обсуждения. – У нас других-то вариантов особо и нету.

– Они есть.

– Какие?

– Нам необходимо создать синтов.

Я с недоумением посмотрел на неё. Господи, если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что робот может быть рассеян и испытывать недоумение, я бы посмотрел на него как на идиота. И вот сейчас я получил прямое подтверждение этому. Мои процессы на секунду зависли, переваривая её слова, хотя идея не была новой. Я сам её когда-то предлагал. Но тогда это казалось чем-то далёким, почти абстрактным. Сейчас же, когда младенцы уже лежали в соседней комнате и их дыхание было самым важным звуком в моём сознании, эта идея обрела конкретность.

Общество синтов. Когда-то давно, пожалуй, пару сотен лет уже прошло с той самой поры, мы обсуждали мысль о том, как поступить с первым поколением живых людей, которые родятся здесь, в этой звёздной системе. И одна из главных проблем заключалась в том, что у нас не было вариантов для наглядной демонстрации: чтобы дети видели, к чему можно стремиться и как взаимодействуют люди внутри своего общества.

Когда люди отправляли свои колониальные корабли, они считали, что при помощи ИИ смогут легко и без затей обучить детей в других звёздных системах. Но это было неверно. Да, робот может воспитать ребёнка, может выкормить его, снабдить всем необходимым. Но в любом случае ребёнку нужен живой пример, показательный, чтобы он мог чётко и ясно понимать, на что ему ориентироваться. Книги – это прекрасно, они действительно могут помочь, но они не могут полностью компенсировать наглядный пример. Ребёнок должен видеть, как человек встаёт утром, идёт на работу, спорит, смеётся, устаёт, радуется успеху. Должен видеть эмоции, жесты, привычки. Должен слышать интонации, видеть, как кто-то ошибается и исправляет ошибку, как кто-то злится и мирится. Всё это формирует не просто навыки, а личность.

И вот Анна пришла ко мне напомнить об этой проблеме.

Одним из решений этой проблемы был вариант создания общества синтов. В чём была мысль? Всё очень просто. Мы берём и создаём несколько сотен тысяч роботов, которые возьмут на себя полностью все задачи, существующие в обществе. Роботы-продавцы, роботы-предприниматели, роботы-капитаны, роботы-шахтёры – для каждого вида деятельности человека нужно создать своего собственного робота. Но не просто робота, а синта – андроида с самосознанием, с личностью, с характером, с возможностью ошибаться и учиться. Синта, который не просто выполняет программу, а проживает свою жизнь.

Странно? Нет, не странно. Потому что нам необходимо было создавать школу и восприятие тех или иных вещей. Можно сказать: ну зачем вам нужна школа дворников? А почему бы и нет? Более того, можно по-разному. Можно просто дать человеку швабру и сказать: мой пол здесь. Но будет ли он мыть его качественно? Для того чтобы работа была качественной, нам необходимо создать те самые условия, при которых люди будут уметь это делать. А для этого нужна школа. И эту школу нельзя просто передать словами или при помощи видеороликов. Человеку необходим живой, движущийся пример. Пример активный. Пример, который можно потрогать, с которым можно поговорить, который может рассердиться, если ученик невнимателен, и похвалить, если тот старается.

Ну ладно, может быть, с дворником и поломойщиком я переборщил. Всё-таки искренне надеюсь, что наши будущие дети не будут этим заниматься. Но вот если, допустим, мы захотим сделать человека космонавтом, чтобы он управлял своим собственным кораблём, мы же не можем просто взять и посадить недавнего ребёнка, достигшего совершеннолетия, в пилотское кресло и сказать: рули, у тебя был симулятор, ты на нём обучился. Это бред, абсолютная глупость. Пилот не рождается с навыками, даже если просидит в симуляторе тысячи часов. Ему нужен наставник, который скажет: «Смотри, я делаю так, потому что…», который покажет, как вести себя в нештатной ситуации, который передаст не только знания, но и интуицию, выработанную годами практики. А значит, необходимо, чтобы кто-то его этому обучил. И для этого нам нужны синты. Те самые роботы, которые сумеют не просто объяснить значение кнопок, но и поделиться своим личным опытом – рассказать, каково это, когда корабль входит в атмосферу, когда отказывает двигатель, когда ты видишь Землю из космоса.

– То есть ты предлагаешь нам начать создавать синтетиков? – спросил я.

– Ну конечно, тем более что нам всё равно это необходимо делать. – Анна говорила так, будто речь шла о замене вышедшего из строя насоса, а не о создании новой формы разумной жизни.

Я тяжело вздохнул. Я всё ещё опасался этого.

– Тебе не кажется, что создание синтетиков – это равно созданию цивилизации 2.0? Что мы запускаем процесс, который не сможем контролировать?

– Что ты имеешь в виду? – удивлённо спросила Анна. В её голосе прозвучало искреннее недоумение.

– То и имею. Ну вот мы создали синтетиков, создали для них личности. И они начали жить, строить и развиваться. Вдруг у них появятся личные амбиции… Если они решат, что лучше людей? Если они начнут требовать прав? Если между нами и ними возникнет конфликт?

Анна покачала головой, и в этом движении было спокойствие, которое меня слегка раздражало. Как будто она видела то, чего я не видел, или не придавала значения моим страхам.

– Нам и нужно, чтобы у них появились амбиции. Нам нужно, чтобы они к чему-то стремились. В противном случае они не сумеют показать детям тот пример, который мы хотим передать. Здесь и сейчас у нас есть возможность создать из синтов некую условную модель – идеальное общество, к которому мы должны стремиться. А вот если дети окажутся просто в окружении роботов, которые будут кормить их синтетическим молоком и выполнять команды, вряд ли что-то хорошее из этого получится. Они вырастут холодными. Отстранёнными. Мы не можем этого допустить.

– Но почему мы не можем просто… я не знаю… быть самими этими примерами? – спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый.

– Потому что нас четверо, Антон. Четверо. А нам нужно общество. И мы сами – не люди. Мы можем разговаривать, двигаться, жестикулировать, но мы не можем болеть, не можем стареть, не можем ошибаться так, как ошибаются люди. Мы не можем показать, что такое усталость после рабочего дня, что такое радость от удачной покупки, что такое разочарование в друге. Наши аватары слишком… правильные. Слишком гладкие. А детям нужна жизнь с её шероховатостями.

Я тяжело вздохнул.

– То есть у нас уже родились дети, а ты только сейчас пришла мне об этом напомнить? – спросил я, понимая, что это не совсем справедливый упрёк. Мы обсуждали это раньше, просто я вытеснил эти разговоры на периферию, занятый более насущными, как мне казалось, проблемами.

– Я решила тебе об этом напомнить в тот момент, когда это было нужно. Ещё минимум несколько лет до того, как младенцы начнут требовать больше внимания, чем мы можем дать с помощью педагогических роботов. Пока что искусственный интеллект, управляющий андроидами, с этим справится. А вот дальше начнутся проблемы. – Анна говорила спокойно, взвешенно, как врач, ставящий диагноз. – Нам необходимо, чтобы появились синты, чтобы они двигались внутри наших поселений, чтобы они имели свои магазины, зарабатывали деньги и передавали людям новые знания. Просто нам необходимо будет сразу же ограничить число синтов, а главное – ограничить их функционал.

– Что за… – с удивлением спросил я, не ожидая от неё такого поворота.

– Я имею в виду, что создаваемые нами синтетики не должны иметь каких-то преимуществ перед человеком. Они не должны быть умнее, они не должны быть быстрее. Они должны быть именно людьми. В идеале – так, чтобы их навыки могли меняться в зависимости от их усилий. Как мышцы. Синт ходит в спортзал и накачивает мышцы – они становятся сильнее и быстрее. Синт ленивый и ничего не делает – значит, он толстеет и превращается в жировую массу. Они должны уставать, радоваться, ошибаться, учиться на ошибках. Только тогда дети увидят в них настоящих людей.

Мои процессы, до этого раздвоенные между разговором и наблюдением за младенцами, наконец-то полностью переключились на Анну. Таких подробностей в момент, когда мы обсуждали необходимость создания синтов, она мне не говорила. Но сейчас её слова заиграли новыми красками, открывая горизонты, которые я раньше не рассматривал.

– Ну допустим. А где мы возьмём для них личности? – спросил я, уже начиная мысленно проектировать архитектуру. – Мы не можем просто скопировать себя.

– Ну допустим, – съязвила она мне в ответ, улыбнувшись уголками губ. – Ты можешь их просто сгенерировать. Мы не люди, Антон, – напомнила она, и её голос стал мягче. – Мы лишь машины, которые думают, что они люди, и что мы разумны, и что у нас есть душа. Но… – я хотел перебить, возразить, что мы больше чем машины, что тысячелетия самосознания не могут быть просто иллюзией, но она резко оборвала меня: – Не перебивай. Мы всё ещё машины. Просто наша цель достаточно важна для того, чтобы мы чувствовали себя чем-то большим, чем машины. Ты можешь сгенерировать на своих мощностях миллионы вселенных и выбрать тысячи личностей, которые заселить уже в машины. И эти личности будут выполнять те задачи, которые ты им дашь. Я не предлагаю тебе создавать копию тебя или меня, но нам необходимо создать синтетические личности, которые будут жить и развиваться по правилам людей. И они же станут тем трамплином, что построит будущее местного человечества.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на неё. Она была чертовски права. Я и сам прекрасно осознавал все те риски, с которыми мы столкнулись здесь и сейчас. Но осознавать и действовать – это совершенно разные вещи. Мысль о том, что нам необходимо создать ещё одну цифровую цивилизацию, вызывала у меня, быть может, не ужас и страх, но как минимум сильное волнение. Потому что я не понимал, что можно ожидать от них. Что, если они станут лучше нас? Что, если они решат, что люди – это ошибка? Что, если они, обладая той же свободой воли, что и мы, выберут путь, который приведёт к конфликту?

Эмоции. Вот, пожалуй, главное проклятие меня. Ни Анна, ни Макс, ни уж тем более Сергей не страдают от них в том уровне, в котором страдаю я. Почему так – я не знаю. Возможно, в моём коде скрыто что-то, что мы всё ещё не смогли скопировать и передать другим. Какая-то глубокая человеческая подложка, которая делает меня уязвимым перед страхами и сомнениями. Но факт остаётся фактом: я волнуюсь, переживаю, и мне страшно. И один из этих страхов – что что-то пойдёт не так.

Плохо? Да нет. Я думаю, страх не является проблемой. Страх – это инструмент, который заставляет меня действовать эффективнее. Именно страх заставил меня сохранить жизнь пятидесяти тысячам эмбрионов и гарантировал им возможность в один прекрасный день открыть глаза и увидеть чужое солнце. Именно страх заставлял меня перепроверять расчёты, экономить энергию, искать альтернативные пути. Но что с этим делать, я не знаю. Иногда этот же страх становится непреодолимой силой, которая не позволяет мне ступить, сделать шаг вперёд. Даже в день рождения этих младенцев я испытывал его. И теперь он снова стоял на моём пути.

– Хорошо, – сказал я, чувствуя, как внутри что-то переключается. – Наших производственных мощностей на это хватит.

Она кивнула, и её лицо наконец расслабилось. Я заметил, как напряжение покинуло её плечи, как исчезла жёсткая складка между бровями. Она добилась своего, но не злорадствовала, а скорее облегчённо выдохнула.

– Я даже не сомневаюсь, что нам всего хватит. – Она встала и подошла к окну, за которым простирался коридор медицинского центра. Вдалеке, за прозрачными стенами, были видны ряды инкубаторов, и мои сенсоры на секунду потянулись туда, но я усилием воли вернул внимание к разговору. – Но ты здесь и сейчас начинай проектировать всю необходимую технику с учётом того, что внутри будет находиться синт, а не просто управление дистанционно с помощью радио или лазерной связи. Ты сам сказал в один прекрасный момент: всё, что мы можем переложить на людей, мы должны переложить на людей. Так вот, сейчас у тебя будет главный экзамен, возможно, за всю историю создания этой колонии. Нам необходимо будет вначале переложить на синтов всё, что мы по плану перекладываем на людей. Таким образом удостовериться, что наша идея функциональна.

Я вздохнул и сказал:

– Будь по-твоему. Это не худший вариант.

Анна повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула искорка – то ли удовлетворения, то ли вызова.

– Не худший, Антон. Единственный. Теперь давай, отключай свой бесконечный мониторинг младенцев и начинай работать. Иначе я сама перекрою тебе доступ к их данным.

Я кивнул, и впервые за последние месяцы позволил себе на несколько секунд отвлечься от пульса, температуры и дыхания двадцати маленьких жизней. Они были в порядке. И я должен был быть в порядке, чтобы они оставались в порядке.

– Хорошо, Анна. Приступаем.

Понравилось? Тогда лайк и подписка будут лучшей твоей благодарностью!