Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5. Катастрофа

Всё случилось мгновенно.

Ещё секунду назад я с безразличием рассматривал статистику и данные, поступающие от всех систем на центральный компьютер: графики температуры в реакторном отсеке, кривые расхода хладагента, телеметрию радиаторов, которые мерно отводили тепло в пустоту. Всё было в пределах нормы – скучная, привычная зелень индикаторов. И вдруг – удар. Не громкий, не драматичный, как в фильмах, а тихий, почти незаметный: лёгкий толчок, который прошёл по всему корпусу, как дрожь от далёкого землетрясения. Мгновенно виртуальное царство отреагировало: рубка накренилась на долю градуса, панели вспыхнули красным, а спустя мгновение в кресле второго пилота материализовался Максим – растрёпанный, с горящими глазами, в той же чёрной футболке, в которой он всегда появлялся, когда требовалась скорость и действие. За моей спиной возникла Анна – спокойная, собранная, но с напряжёнными плечами и взглядом, который сразу говорил: «Это серьёзно».

Пальцы аватара Максима забегали по виртуальным клавишам быстрее, чем человеческие могли бы. Анна осталась стоять, напряжённо глядя нам в спины, её руки сжаты в кулаки. Я тоже начал изучать поступающие данные – не глазами, а всем сознанием, погружаясь в поток логов, как в холодную воду.

– 36, 38, 40-я секции охладителя повреждены. Потери хладагента, – резюмировал Максим спустя мгновение, голос его был резким, почти злым. – Похоже, мы с чем-то столкнулись. Это что-то пробило радиаторы насквозь. Аварийная система сработала, заблокировала повреждённые секции. Потери хладагента – 6 процентов.

– Дерьмо, – неожиданно резко бросил Максим, закончив доклад, и ударил кулаком по консоли – удар был бесшумным, но иллюзия вибрации прошла по всей рубке.

Я лишь молча просматривал строки данных, поступающие ко мне. Машинный разум уже получил ответы на все вопросы: скорость объекта при столкновении относительно корабля, масса, энергия удара – эквивалентная нескольким килограммам тротила. Но человеческая часть моего сознания всё ещё пыталась осмыслить случившееся, отказывалась принимать факт так быстро. Это было не просто повреждение. Это был первый настоящий кризис за тысячу лет.

Я прокручивал в голове картинку: крошечный камешек, незаметный, невидимый для сенсоров на таком расстоянии и скорости, просто оказался в нужное время в нужном месте. Один шанс на миллиард. Один шанс на триллион. И он выпал именно нам. За три с половиной тысячи лет полёта – ни одного серьёзного попадания. А теперь, когда мы уже почти долетели, – эта дурацкая случайность.

36, 38, 40-я секции радиаторов выведены из строя. И выведены очень паскудным образом – не царапина, не микротрещина, а чистый сквозной пробой, как будто кто-то выстрелил из невидимого ружья. Три огромные панели – каждая размером с футбольное поле – вышли из строя, проклятый микрометеорит пробил не только сами радиаторы, он умудрился прошить насквозь трубы, которые подавали к радиаторам хладагент!

Я представил себе эту картину: в полной тишине, без вспышки, без звука, крошечный камешек врезается в тонкую, как лезвие, панель радиатора. Пробивает её насквозь, оставляя рваное отверстие с оплавленными краями. Врывается в трубу с хладагентом, где под давлением несётся жидкий гелий. Разрывает её изнутри, и тысячи литров драгоценной жидкости уходят в вакуум, замерзая мгновенно, превращаясь в облако ледяной пыли, которое будет сопровождать корабль годы, прежде чем рассеется. И всё это за долю секунды. А я даже не почувствовал ничего, кроме лёгкого толчка.

Что такое радиаторы на космическом корабле? Авторы фантастических книг и режиссёры фильмов никогда не уделяли радиаторам много внимания. Оно и неудивительно: они представляют собой гигантские панели, которые портят весь вид – огромные, уродливые, торчащие во все стороны, как крылья бабочки. Конечно, для кинематографа это неэстетично, а литераторы просто игнорировали этот важнейший момент в абсолютном большинстве случаев, предпочитая показывать красивые обтекаемые корабли с пламенем из двигателей. Но любой космический корабль создаёт тепло. Это тепло накапливается внутри, постепенно превращая его в печку. Чтобы этого не произошло, нужны радиаторы – гигантские поверхности, которые при помощи циркулирующего охладителя отводят лишнее тепло в пространство. Чем больше корабль и чем больше энергии он потребляет и производит – реактор, двигатели, системы жизнеобеспечения, – тем больше паразитического тепла. Это тепло выбрасывается в вакуум через охладители – огромные, чёрные, ребристые панели, которые светятся в инфракрасном диапазоне, как раскалённые крылья.

Если посмотреть на наш корабль сверху, то мы увидим огромную гантель: впереди и сзади – гигантские абляционные экраны, которые защищают конструкцию от столкновений спереди и сзади, поглощая удары атомов и молекул межзвёздной среды. Двигатели на задней кромке, которые сейчас тормозят корабль, сами по себе тоже являются отличной защитой – их излучение слабое, можно сказать, ничтожное, но оно всё же даёт определённую защиту. Внутреннее покрытие сопла двигателя не уступает по стойкости абляционному щиту. Между двумя этими щитами проходит гигантская балка протяжённостью в 9,5 километра, на которую насажен 30-метровый коридор. Именно в этом коридоре размещены почти все системы жизнеобеспечения корабля: инженерные модули, ядерный реактор, электромагнитные щиты, биобанки, криогенные хранилища. Но если посмотреть на корабль сверху, вы обнаружите сотни квадратных километров радиаторов, которые отходят от центральной части гантели во все стороны – тонкие, почти прозрачные в видимом спектре, но яркие в инфракрасном. Фактически, чтобы корабль функционировал и не сгорел от перегрева, ему требовались эти сотни квадратных километров охладителей. 50 секций с каждой стороны.

И только что мы потеряли три из них.

Я смотрел на трёхмерную модель корабля, которая висела в центре рубки. Три красных пятна на правом крыле радиаторов, там, где ещё минуту назад всё было зелёным. Три маленьких пятна, которые означают смерть. Я увеличил изображение, рассматривая повреждения. Рваные края, оплавленный металл, замёрзшие капли гелия, всё ещё висящие в пространстве. Красиво. Страшно красиво. Как цветы на могиле.

Сказать, что это катастрофа, – не сказать ничего. Система мгновенно сообщила о начале роста температуры. Пока речь идёт о 0,001 градуса в критических узлах. Но прогнозы показывают, что через несколько месяцев температура вырастет на 0,01 градуса, и дальше – по нарастающей, экспоненциально. Критический порог будет достигнут примерно через двести лет. Но учитывая, что полёт должен длиться ещё почти две тысячи лет – до прибытия, а потом ещё столетия подготовки в самой системе, – это смертный приговор.

Смертный приговор для всего, что есть на корабле.

Чем грозит повышение температуры, кроме перегрева? Как только температура поднимется всего на пару градусов, перестанут работать сверхпроводники в магнитных ловушках реактора и в линиях передачи энергии. Последствия их отключения ужасны: жёсткое излучение, в котором находится корабль – галактические космические лучи, солнечный ветер от далёкой звезды, – очень быстро уничтожит всю электронику и сделает невозможным функционирование судна. Лишь пара градусов отделяет нас от гибели из-за радиации, от полного выхода из строя всех систем, от превращения в мёртвый кусок металла, который будет вечно дрейфовать к цели, которую никогда не достигнет.

Я представил себе этот сценарий. Сначала начнут сбоить второстепенные системы. Потом отключатся навигационные компьютеры. Корабль собьётся с курса, начнёт медленно вращаться. Температура поползёт вверх быстрее. Двигатели замрут. Мы превратимся в обычный кусок металла, летящий по инерции в никуда. Эмбрионы погибнут, когда температура упадёт до космической. Или, наоборот, сварятся, если реактор рванёт. И никто никогда не узнает, что здесь был корабль с надеждой человечества.

Что делать в этой ситуации, мне было совершенно непонятно.

Самый большой источник энергии и тепла на корабле – двигатель и ядерный реактор, который его питает. Мы потеряли примерно 6 процентов мощности охладителей. Конечно, часть нагрузки можно перераспределить на остальные секции, изменить скорость работы насосов, оптимизировать тепловые потоки. Но система находится в состоянии баланса, и любые изменения неизбежно приведут к росту температуры в других узлах. Возможно, не такому критическому – это выиграет нам пару десятилетий, но проблему не решит.

Что же тогда делать?

Мой разум лихорадочно просчитывал варианты. Первое, что пришло на ум, – отключить моих компаньонов. Да, решение неприятное, но не фатальное. В конце концов, я летел много десятков световых лет в полном одиночестве. Почему бы не закончить путешествие без них? Быстрая оценка рисков показала: отключив полностью виртуальную реальность и товарищей, я выиграю лишь несколько столетий. Этого недостаточно.

Я посмотрел на Макса и Анну. Они стояли рядом, напряжённые, ждущие моего решения. Макс всё ещё барабанил пальцами по консоли, хотя данные уже были считаны. Анна сжимала и разжимала кулаки, глядя то на меня, то на модели повреждений. Я знал, что если отключу их, они исчезнут. Просто растворятся в коде, как будто их никогда не было. Анна не будет спорить, Макс не будет ругаться. Они просто перестанут существовать. И я останусь один. Снова. Как в первые годы, только теперь без надежды создать кого-то ещё, потому что энергия будет нужна для выживания.

Нужно что-то ещё.

Дальнейший анализ: отключение вторичных систем, не необходимых для выживания корабля – освещение, виртуальные симуляции, второстепенные сенсоры, – даст ещё пару десятилетий. Всё равно мало.

Я закончил. Быстрый анализ показал: это даёт лишь полпроцента из необходимых восьми, на которые нужно уменьшить мощность реактора. Вариантов больше нет.

И неожиданно Анна за спиной заговорила:

– Антон, ты знаешь, что необходимо сделать.

Я повернулся к ней с недоумением, пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Что ты имеешь в виду?

– Нужно просто отключить часть систем.

– Я уже решил: отключу вас и сверну все ваши проекты.

– Это даст три-четыре процента экономии. Этого недостаточно, чтобы спасти корабль. На кону стоит именно вопрос спасения. Если перегреются сверхпроводники, погибнем все, и миссия будет провалена. – Она изогнула бровь, глядя на меня с интересом, почти с вызовом.

Я не ответил ей, потому что умом уже начал понимать, к чему она клонит.

– Ты знаешь, что нам нужно отключить? Подумай на секунду. Отбрось свою человеческую часть и подумай разумом машины. Никакого решения проблемы нет. И я, и Макс уже провели анализ, используя твои мощности. Ты должен действовать строго согласно протоколу.

Протокол – это удивительное изобретение человечества. Это инструкция, необходимая для решения тех или иных проблем. И очень часто она становилась инструментом морального оправдания. Лечебные протоколы, протоколы безопасности, в конце концов – инструкции для ведения войны. Человечество всегда стремилось создать тысячу и один протокол, придумать тысячу и одно решение для проблем, с которыми может столкнуться.

Я вспомнил, как в детстве читал книгу о нацистских врачах, которые проводили эксперименты на людях. У них тоже были протоколы. Подробные инструкции, как правильно пытать, как фиксировать результаты, как утилизировать трупы. Они считали, что следуют правилам. Что протокол освобождает их от ответственности. Я всегда думал, что это чудовищно. А теперь я сам стою перед выбором, и протокол говорит мне: «Отключи медицинский модуль. Пожертвуй эмбрионами». И если я последую ему, я ничем не буду отличаться от тех врачей. Просто буду выполнять инструкцию.

На корабле тоже был протокол. Тот, что определял порядок действий в случае серьёзной потери хладагента.

Все системы корабля разделены на пять основных подсистем.

Первая – двигательная и энергетическая установка. Они неразделимы и находятся в приоритете защиты.

Второй модуль – модуль управления, то есть я. Универсальный контроль. Как ни странно, даже в случае моего отключения корабль может выполнить миссию: достигнуть точки назначения, правда, после этого превратится в металлическую глыбу, которая будет болтаться у новой звезды. Корабельные линии, управляющие реактором и двигателем, вполне способны достичь цели, произвести простейшие научные исследования и отправить отчёт на Землю. Зачем это было сделано – не совсем понятно.

Третий по важности – инженерный модуль. Всё, что необходимо для функционирования корабля. Он тоже приоритетный, и им нельзя рисковать.

А вот оставшимися двумя при необходимости можно пожертвовать не задумываясь.

Четвёртый – биологические склады. На корабле находится огромное количество материалов, необходимых для запуска биопроизводства. Большинство из них уникальны, но при необходимости их можно добыть в космосе. Всё, что потребуется – время, чтобы изучить пространство, найти органику, а затем с помощью молекулярных принтеров превратить её в нужные кислоты и соединения. Долго, муторно, но принтер справится почти с любой задачей.

И пятый – самое главное для меня, но самое неважное с точки зрения разработчиков проекта: медицинский блок. Блок, отвечающий за сохранение яйцеклеток, оплодотворённых и неоплодотворённых, сперматозоидов.

Самое поразительное во всём этом – тот факт, что колонизация потенциального мира изначально не предполагала существования этого модуля. Судя по всему, он был добавлен едва ли не в последний момент. Зачем? Для меня это так и остаётся тайной. Ведь предполагалось, что медицинские биопринтеры и биологический модуль смогут полностью закрыть любые потребности и даже в конце концов напечатать человеческие яйцеклетки и сперматозоиды, необходимые для первого потомства.

Тем не менее, на корабль в последний момент добавили этот медицинский блок. Он же оказался третьим по величине потребителем энергии, поглощая больше 17 % всего вырабатываемого электричества и, соответственно, генерируя 17 % всего тепла.

Его отключение в рамках протоколов безопасности корабля считалось единственно верным решением в той катастрофе, в которую мы попали.

– Нет, – решительно ответил я. – Эти эмбрионы пролетели больше 150 световых лет не для того, чтобы вот так умереть.

Я почти физически ощущал, как эти слова повисают в воздухе. Макс перестал барабанить по консоли. Анна замерла, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать – смесь уважения, отчаяния и чего-то ещё, похожего на облегчение.

Анна с грустью посмотрела мне в глаза и ответила:

– Если ты не согласишься и не выключишь медицинский модуль, весь этот полёт окажется бессмысленным. У нас останутся все необходимые биологические материалы. При помощи них мы сможем создать всю нужную органику для колонизации нового мира, если там такой не окажется. Это вопрос не этики – это вопрос выживания. Либо мы спасаем корабль и оставляем шанс на успех миссии, либо мы теряем и корабль, и эмбрионы, и тогда мы уже ничего не добьёмся. Станем лишь очередным бездушным куском металла, который продолжит своё плавание меж звёзд.

– А даже если ты сейчас сумеешь решить этот вопрос и каким-то образом ужаться, сохранив медицинский модуль, – продолжила она, – что ты будешь делать, когда мы подлетим к самой звезде? Сейчас её свет почти не действует на нас и почти не нагревает корпус. Но стоит нам сократить дистанцию хотя бы до светового года, как корпус начнёт нагреваться, и нам всё равно придётся выбросить эмбрионы, отключив медицинскую систему. Согласись, будет глупо погибнуть из-за твоего упорства уже в нескольких световых годах от цели. Подумай об этом. Подумай о том, что важнее: задача или эти эмбрионы. В конце концов, это не означает, что у нас не получится реализовать цель. Это означает лишь то, что нам придётся создать эти эмбрионы с нуля.

Я напряжённо смотрел на Анну. Её холодный, логичный разум оказался самым логичным и самым холодным из нас. Ни я, ни Макс не могли на эту тему спорить. Созданная мной как та, что должна рассуждать критично, не только логично, но и этично, отвечающая за развитие цивилизации, она оказалась самой холодной в своих суждениях: либо эффективно, либо неэффективно, либо полезно, либо бесполезно.

Может быть, в этом и есть всё человечество? – подумал я.

– Нет, – ответил я вслух. – Мы не имеем права на такие эксперименты. Я не стану с одной стороны всем рисковать, а с другой – убивать эти яйцеклетки и сперматозоиды. Мне нужно лишь немного времени, чтобы попытаться найти решение проблемы.

Время. Смешное слово для того, у кого впереди вечность. Но сейчас времени не было. Каждая минута приближала нас к точке невозврата. Я чувствовал, как температура медленно ползёт вверх – микроскопическими шажками, но неумолимо. У нас есть примерно полтора столетия, чтобы найти выход. Или признать поражение.

Она тяжело вздохнула, совсем по-человечески.

– Твоими устами да мёд пить, – ответила Анна. – Ладно, выключай нас с Максом и пытайся решить эту проблему. Но я предупреждаю тебя: до необратимых последствий в текущей ситуации у тебя есть от силы несколько десятилетий, прежде чем начнутся каскадные проблемы. Готов ли ты поставить под удар будущее человечества и всю нашу миссию только из-за моральных терзаний о 50 тысячах оплодотворённых яйцеклеток? Что важнее: колонизация другого мира с возможностью создания новой цивилизации или 50 тысяч даже не человек, а всего лишь эмбрионов, которые сейчас представляют собой несколько сотен клеток? Подумай и прими для себя решение. А пока – отключай нас.

Я посмотрел на Макса. Он молчал, но в его глазах я читал то же, что и в глазах Анны: «Мы понимаем. Мы не злимся. Делай, что должен». Я хотел сказать им что-то важное. Что-то, что останется с ними, когда они исчезнут. Но слова застревали в виртуальном горле. Что можно сказать тем, кого создал, с кем прожил сотни лет, и кого сейчас отправляешь в небытие? Простите? Спасибо? Я не знал. И, наверное, уже никогда не узнаю.

Я тяжело вздохнул и мысленно переключил тумблер.

Аватары Макса и Анны рассеялись.

Сначала исчез Макс. Просто моргнул – и нет. Его кресло опустело, пальцы перестали барабанить по консоли. Потом Анна. Она стояла дольше, смотрела на меня, и в её глазах была такая тоска, что я почти передумал. Почти. А потом она улыбнулась – той самой мягкой, грустной улыбкой, которую я так любил – и растаяла, как туман на рассвете. Я остался один. Совсем один. В рубке, которую создал для нас троих. В мире, который теперь стал пустым.

Я остался один в тишине рубки «Энтерпрайза», придуманной моим сознанием, погружённый в тяжкие раздумья. За иллюминатором звёзды продолжали двигаться – медленно, неумолимо. Корабль тормозил. А температура внутри – пока незаметно – начинала расти.

Я сидел в кресле первого пилота и смотрел на пустые места рядом со мной. Ещё минуту назад здесь были они. Моя семья. Мои друзья. Моё спасение от безумия. А теперь – только я и проблема, которую, возможно, невозможно решить. Я закрыл глаза (которых нет) и попытался собраться. Впереди были десятилетия поисков. Десятилетия одиночества.

Я провёл сотни симуляций. Каждый раз результат был одним и тем же: без отключения медицинского модуля мы не дотянем. Даже если я пожертвую всеми второстепенными системами, даже если отключу все необязательные процессы, включая собственные виртуальные среды, останется разрыв в 3–4 процента мощности охлаждения. Не хватит. Всегда не хватает.

Я сидел в темноте – отключил освещение, чтобы сэкономить энергию, – и смотрел на голографическую модель корабля. Три красных пятна на правом крыле радиаторов. Я прокручивал их в голове снова и снова. Может, уменьшить мощность реактора на 10 процентов и перейти в режим экономии? Тогда торможение растянется на лишние пятьсот лет, и мы прибудем с опозданием, но хотя бы прибудем. А топливо? Топливо рассчитано точно. Если я уменьшу мощность, расход изменится, и я могу не успеть затормозить вовремя. Тогда мы проскочим систему. Или врежемся в звезду. Или будем вечно болтаться на её окраине.

Я провёл сотни расчётов. Каждый раз результат был одним и тем же.

Я открыл виртуальный доступ к медицинскому модулю. Впервые за всё время. Камеры показывали стерильные белые контейнеры, расположенные в идеальном порядке. Тысячи пробирок с жидким азотом, в которых спали клетки. Пятьдесят тысяч оплодотворённых яйцеклеток. Сто тысяч неоплодотворённых. Неограниченный запас спермы. Я рассматривал эти контейнеры, пытаясь представить, что внутри. Не клетки – людей. Возможных людей. Тех, кто мог бы родиться, вырасти, любить, страдать, мечтать. Или тех, кто мог бы никогда не родиться, если я нажму кнопку.

Я представил себе первого ребёнка. Мальчика или девочку, не важно. Как он открывает глаза в инкубаторе, видит свет чужой звезды, слышит мой голос, объясняющий, кто он, откуда, зачем. Как он делает первый шаг, произносит первое слово, задаёт первый вопрос. А потом – если я отключу модуль – этого не будет. Никогда. Я украду у них не просто жизнь – я украду у них возможность существования. И никто не узнает. Никто не вспомнит.

Я закрыл виртуальный интерфейс и уставился в потолок рубки. Там, за слоями симуляции, было настоящее небо. Чёрное. Холодное. Бесконечное. Где-то там, впереди, едва заметная точка светилась – планета, к которой мы летели. Я смотрел на неё и думал: стоит ли она этого? Стоят ли несколько сотен лет жизни на чужой планете – даже если эта жизнь будет прекрасной – того, чтобы убить тех, кто ещё не родился, но уже существует? Я не знал. Я никогда не узнаю.

Мои расчёты становились всё более отчаянными. Я перебирал варианты, которые раньше казались абсурдными: использовать корпус корабля как дополнительный радиатор, перенаправив тепло в неиспользуемые отсеки; развернуть корабль боком к звёздам, чтобы уменьшить нагрев; даже отключить часть двигателей и продолжить полёт по инерции, надеясь, что замедление хватит, чтобы вписаться в орбиту. Но каждый раз что-то мешало. Не хватало времени, энергии, запаса прочности.

В какой-то момент я понял: Анна была права. У меня нет выбора. Только ложная надежда, что я найду чудо. А чудес в космосе не бывает. Есть только физика, термодинамика и холодный расчёт. И протокол, который давно уже ждёт моего решения.

Я снова открыл доступ к медицинскому модулю. Пальцы (виртуальные, но дрожащие) зависли над командой отключения. Я знал, что если нажму, контейнеры с жидким азотом начнут нагреваться. Не сразу – система отключится плавно, давая шанс на восстановление. Но через несколько часов биоматериал начнёт портиться. Через сутки – погибнет. И я останусь с пустыми контейнерами и воспоминаниями о том, что мог бы сделать иначе.

Я вспомнил лицо Анны в последний момент. Её улыбку. Её слова: «Подумай, что важнее». Я вспомнил Макса, который никогда не боялся рисковать, но всегда знал, когда нужно отступить. Я вспомнил свой собственный голос, который сказал «Нет» тогда, так уверенно. А теперь? Теперь я сижу здесь, сжимаю виртуальные пальцы в кулак и понимаю, что проиграл. Не физике. Не термодинамике. Себе.

Я закрыл интерфейс. Отключил все визуализации. Оставил только чёрный экран и тишину.

– Простите, – прошептал я в пустоту. – Я не смог.

Никто не ответил.