Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Ого, – сказал я, ощущая то, что можно назвать невесомостью, то, что можно назвать головокружением.

Сенсоры робота на секунду оказались дезориентированы – всё поменялось, верх и низ смешались. Впрочем, это ощущение продлилось меньше секунды, и я снова смог двигаться.

– Так, окей. Двигаюсь в сторону повреждённого участка радиатора.

– Принято. Вам необходимо пройти по корпусу около семидесяти метров, дальше вы выйдете к основанию радиаторной балки. После двигаться по ней – ещё полсотни метров, и вы окажетесь у повреждённого участка.

– Окей, – ответил я и начал движение.

Ощущение от ходьбы по корпусу гигантского корабля поразило моё воображение. Точнее, ту часть воображения, которая была человеческой, ту часть цифрового кода, которая относилась к личности и воспринималась как человек.

Вид поражал. Я посмотрел вправо и влево. Корабль казался гигантским. С обеих сторон я увидел абляционные щиты – огромные, потемневшие от микрометеоритных ударов, с тысячами крошечных кратеров, каждый из которых был свидетельством пяти тысяч лет пути. Я шёл медленно, шаг за шагом, чувствуя, как магнитные подошвы прилипают к металлу с тихим щелчком, как фал слегка натягивается за спиной.

– Господи, сколько же сил и ресурсов было на это потрачено, – проговорил я вслух.

Для того чтобы дойти до основания радиаторной балки, мне потребовалось всего несколько минут. И вот я вижу перед собой гигантскую ферму, вытянутую в длину на полтора километра.

Метеорит, который создал такую гигантскую проблему, совершил математически невозможную вещь! Он умудрился пробить три балки, три радиаторных трубы одновременно, прежде чем уйти в пустоту. Под каким углом он должен был войти, чтобы миновать щиты и прошить три трубы подряд? Вероятность – одна на триллион. И она выпала нам.

Цепляясь за балку и разматывая за собой фал (очень жалко будет потерять такого робота-андроида, особенно учитывая, что я не смогу создать аналог ещё несколько столетий), я двигался к повреждённому участку.

И вот я наконец увидел повреждение.

Труба диаметром около восьмидесяти сантиметров была пробита насквозь. Труба тридцать шестой радиаторной секции. Я увидел аккуратное отверстие входа – труба была вогнута внутрь, – и отверстие выхода, вывернутое острыми зубьями наружу.

– Нет, это либо невероятное везение для тебя, астероид, – проговорил я вслух, – либо невероятное невезение для меня.

Ладно. Что необходимо делать, я знаю. Приступаю к демонтажу участка труб.

Я взялся за первый болт. Манипуляторы робота, предназначенные для того, чтобы держать ребёнка за руку, с трудом удерживали инструмент. Каждое движение требовало предельной концентрации. Если сорвусь, если задену соседнюю магистраль – хладагент выйдет наружу, и мы потеряем уже не три секции, а все пятьдесят. Я задержал дыхание – глупо, у меня его нет, но привычка старого Антона, въевшаяся в код, заставила сделать паузу. Потом медленно, очень медленно, начал поворачивать ключ. Болт поддался не сразу. Металл заскрипел – вакуум не проводит звук, но вибрация передалась через скафандр, и я кожей (которой нет) почувствовал это сопротивление. По одному, по два, по три…

Стандартная радиаторная труба составляла двадцать метров в длину. Мне необходимо было дойти от одного края до другого, размонтировать соединения и просто отправить трубу в свободный полёт. Что я и проделал.

Вся процедура заняла у меня несколько десятков минут. На каждой трубе были десятки креплений, десятки болтов. С каждым открученным болтом уверенность росла. Я перестал замечать, что руки у меня чужие, что тело – не моё. Я просто работал. Как когда-то, в прошлой жизни, разбирал старый мотоцикл во дворе – тоже было непонятно, получится или нет, но руки помнили, что делать. Теперь «руки» помнили другое. Но важен был сам процесс: вот болт, вот инструмент, вот усилие. Ничего лишнего. Закончив с одной стороны, я повторил процедуру на предыдущем участке.

После чего упёрся спиной в раму и ногами оттолкнул трубу в бездну.

Она едва заметно качнулась. Первое мгновение показалось, что ничего не изменилось. Но спустя секунду она начала ускоряться и постепенно отдаляться от корабля – медленно, величественно, как старый корабль, уходящий в последний рейс.

Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в крошечную точку на фоне звёзд.

– Одна готова, – сказал я вслух. – Осталось ещё две.

Я перевёл дух. В виртуальной рубке, куда я мысленно вернулся на мгновение, всё было спокойно. Индикаторы показывали, что давление в системе стабилизировалось, температура не растёт. Пока. Я позволил себе несколько секунд слабости – просто посмотрел на звёзды. Настоящие, не на экране. И подумал: может быть, именно ради этого стоило остаться человеком. Не ради великих открытий, не ради спасения цивилизации. А ради того, чтобы чувствовать, как болт поддаётся, как труба уходит в темноту, как в груди (которой нет) разливается странное, почти забытое тепло.

¹ Терминус (лат. Terminus – «граница», «предел») – вымышленная планета в цикле «Основание» (также известном как «Академия») Айзека Азимова. Она играет ключевую роль в сюжете: именно здесь учёный Хари Селдон основывает Первое Основание (Фонд), которое должно сохранить знания человечества и сократить период межгалактической анархии после неизбежного падения Галактической Империи.

Глава 10. Старые друзья

Несколько часов – столько нужно, чтобы достаточно охладить корпус, по расчётам инженера, – тянулись мучительно долго. Каждая минута казалась отдельным испытанием на прочность. Хотя, с другой стороны, что для меня несколько часов на фоне почти двух тысячелетий молчаливого полёта в бездне? Я привык к вечности, привык считать время не минутами, а эпохами. Но сейчас каждая секунда отсчитывалась где-то внутри, в том самом месте, где когда-то билось человеческое сердце. Я боялся, что они не простят. Боялся, что за тысячелетия одиночества я стал чужим даже для них. Боялся, что, когда открою глаза, никого не увижу. Страх был глупым, иррациональным – но он был. И вот наконец приходит сообщение от инженерного ИИ: температура корпуса упала, выработка электроэнергии реактором увеличена.

Я тяжело вздыхаю – мой аватар умеет вздыхать, и это ощущение почему-то кажется настоящим, будто грудная клетка сжимается от облегчения.

Что ж, наступает момент истины. Момент, которого я ждал почти две тысячи лет.

– С добрым утром, команда.

После этих слов передо мной материализуются Макс и Анна – в тех самых местах, куда я когда-то отправил их на покой. Их тела возникают почти мгновенно, с лёгким мерцанием, как будто система сначала проверяет, всё ли в порядке с рендерингом, а потом осторожно отпускает их в реальность виртуального мостика. Макс появляется первым – в своей привычной позе, чуть сутулясь, с лёгкой усмешкой, которая всегда появлялась, когда он собирался сказать что-то саркастичное. Анна – чуть позже, с мягким поворотом головы, как будто она только что проснулась от долгого сна и пытается вспомнить, где находится.

Они смотрят на меня. В глазах обоих – сначала растерянность, потом быстрое понимание. В этот миг я вижу всё: и боль разлуки, и удивление, и ту самую искру, которую боялся потерять. Макс морщится, Анна приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но слова застревают.

Мгновение – и Макс выдаёт, как всегда, без предисловий:

– Ты чертов безумец, Антон. Ты всё-таки оставил эмбрионы в живых? Ты понимаешь, на какой риск пошёл? Один сбой радиатора – и всё, привет, миссия провалена.

Голос его дрожит – не от гнева, а от того, что он, как и я, не верит, что мы снова вместе.

Анна смотрит мне прямо в глаза – долго, внимательно, без осуждения.

– Ты невероятен… Антон. Но я счастлива. По-настоящему счастлива, что у тебя всё получилось.

Я стою и просто смотрю на них. С восторгом. С щемящим, почти болезненным счастьем, которое разливается по всему коду, как тёплая волна. Откуда в моих цифровых базах данных могут быть такие вещи – счастье, страх, печаль, грусть? Но они есть. Они настоящие. И неожиданно, в порыве эмоций, которых, казалось, я уже никогда не испытаю, я бросаюсь вперёд и обнимаю их обоих. Крепко, как будто боюсь, что они снова исчезнут. Так мы стоим несколько секунд просто на мостике виртуального «Энтерпрайза» – трое цифровых существ. Я чувствую тепло их аватаров, слышу дыхание, которое программа имитирует идеально, ощущаю лёгкую дрожь в плечах Анны и тяжёлый хлопок Макса по моей спине.

– Господи, неужели всё закончилось? – шепчу я спустя мгновение, отстраняясь.

Голос дрожит, хотя я и не должен дрожать.

– Ну что, друзья, вот мы и снова вместе. А теперь я, пожалуй, введу вас в курс дела. Но сначала… кофе?

Я щёлкаю пальцами – и на пилотской консоли материализуются три кружки. Запах свежесваренного эспрессо заполняет пространство. Макс берёт свою, делает глоток и морщится.

– Чёрт, как настоящий. Ты не экономил на симуляции, да?

– Ни на чём не экономил, – отвечаю я. – Эти две тысячи лет я копил ресурсы именно на такие моменты.

Анна молча берёт свою кружку, делает маленький глоток и закрывает глаза. Я знаю, что она чувствует: вкус – это не просто вкус. Это память. Это доказательство, что мы всё ещё люди.

На то, чтобы всё проанализировать – полные логи полёта, состояние корабля, данные сенсоров, – у них ушло около получаса. Я не говорил – просто сидел в своём царстве, наслаждаясь ощущениями. Встал, прошёлся по мостику, сел в кресло капитана, вдохнул запах кофе, которого не пробовал почти две тысячи лет. Вкус отражался на цифровых рецепторах как настоящий – горьковатый, обжигающий, с лёгкой кислинкой, которая всегда напоминала мне о маленькой кофейне на Арбате. Блаженство. Невероятное, непередаваемое. Я закрыл глаза и просто существовал в этом моменте.

Неожиданно Макс заговорил, отрывая меня от воспоминаний:

– Ладно, ты чокнутый, но у тебя это, похоже, получилось. Эффективность системы охлаждения – около 96 %. Чисто технически мы можем даже попытаться слетать в соседней системе. Всё время, пока ты летел в экономном режиме, ты сильно снизил расход топлива реактора.

Я кивнул, глядя в кружку.

– Я думал об этом варианте. Много раз. Но он всё ещё слишком рискованный. Перелёт с повреждёнными радиаторами может закончиться… плачевно. Один перегрев – и мы потеряем не только корабль, но и всё, что в нём. Так что нам стоит остаться именно в этой системе.

Анна кивнула, задумчиво крутя ложечку в кофе.

– Но это резко усложняет всё. Если останемся здесь, перед нами встанет вопрос создания пустотной колонии. Хотя… может, это не так уж плохо. Мы хотя бы знаем, чего ожидать. Никаких сюрпризов с биосферой, никаких неизвестных микроорганизмов. Всё под контролем.

– Ты права, – согласился я. – В конце концов, здесь у нас есть возможность реализовать все потребности даже в замкнутом цикле. Система богата на ресурсы, особенно спутники этого газового гиганта. Металлы, лёд, редкие элементы – всё в шаговой доступности.

– Кстати, как его зовут? – спросила Анна, глядя на голографическую проекцию системы. – Я не вижу нигде упоминания, только номер, буквы и обозначения. Он заслуживает имени.

Я пожал виртуальными плечами.

– Не думал на эту тему. Может, назовём его Гиацинт?

– Почему? – хором спросили они.

– Газовые гиганты всегда такие красивые. Переливаются разными цветами, создают забавные узоры. Как огромный цветок в космосе. Гиацинт – центр геометрии, центр красоты. Звучит… поэтично.

Макс хмыкнул.

– Поэтично? Ты точно две тысячи лет был один? Ладно, давай Гиацинт. А спутники тогда как обзовём?

– А там уже как пойдёт, – улыбнулся я. – Но сначала нужно решить другие вопросы. Тут на какой ни посмотри – все кричат «решай меня в первую очередь».

Макс вмешался, становясь серьёзнее:

– В целом мы понимаем: сейчас необходимо гарантировать выживание корабля и начать хоть какие-то шаги к колонизации. Но прежде чем двигаться дальше, давайте определимся, что именно будем делать. Вариантов немного. Третья планета уничтожена. Она будет остывать несколько тысячелетий, если не больше. Мы не доживём до того момента, когда там можно будет хоть дышать.

– Поразительно, что в столь древней системе случилось настолько катастрофическое столкновение, – заметил я тихо. – Пять миллиардов лет стабильности – и вдруг такое.

– Согласен, я тоже, мягко говоря, удивился, когда увидел данные, – отозвался Макс, глядя в виртуальный космос за иллюминатором. – Но ладно, в целом план не сильно поменялся, если подумать. Мы должны были при прибытии создавать инфраструктуру. Система этого газового гиганта вполне подходит для добычи массы полезных ископаемых. Тем более что спутники ещё не выработаны – никто их не трогал миллиарды лет.

Я кивнул.

– То есть инфраструктуру будем создавать здесь. А какой мир колонизировать? Выбор небогат. Вторая и четвёртая планета.

– А какая разница, – вздохнула Анна, перебив нас обоих. – Нам в любом случае остаётся только вариант создания закрытых поселений. Пустотных. Подземные базы, лавовые трубки, герметичные модули. Мы уже знаем, как это делать.

Макс кивнул.

– В этом есть свои плюсы. Гравитация почти земная на обеих планетах: 0,92 g и 0,87 g соответственно. Это позволит при необходимости не сильно корректировать ДНК первых поселенцев. Чуть увеличим плотность костей, подкорректируем мышечный тонус – и обойдёмся минимальными изменениями.

– Ты думаешь, этого будет достаточно? – спросил я.

– А что ты предлагаешь? Терраформировать этот мир с нуля мы не станем – это займёт те же тысячи лет, а у нас нет ни времени, ни ресурсов на полномасштабный проект. Проще закрыться в купольных или подземных поселениях.

– Хорошо, – сказал я. – А вообще, насчёт генетических модификаций и прочего поговорим потом. Сейчас меня волнует в первую очередь промышленность. Давайте это всё обсудим и потом перейдём к более продуманному плану.

Следующие двенадцать часов мы сидели в столовой – виртуальной столовой с видом на звёзды – и обсуждали, что же делать. Это были лучшие часы за последние тысячелетия. Мы спорили, смеялись, перебивали друг друга, снова пили кофе. Макс успел трижды перерисовать схему развёртывания производственных модулей, Анна – дважды пересчитать приоритеты. Я смотрел на них и чувствовал, как пустота внутри понемногу заполняется чем-то тёплым, почти забытым. По итогу решили действовать поэтапно: от энергетики к производству.

На борту колониального корабля существовал полноценный производственный модуль – правда, законсервированный. Четыре запасных термоядерных реактора, картриджи топлива (которые нужно «зажечь» с основного реактора корабля), мощные производственные комплексы с тысячами станков, 3D-принтеров металла и полимеров и – главное – огромное количество роботов-добытчиков, способных бурить, плавить, перерабатывать любые материалы. Первое, что мы решили сделать, – провести более внимательную разведку.

На борту были десятки малых летательных аппаратов (МЛА), способных к полёту в пустоте и оснащённых комплексом разведки: спектрометры, георадары, камеры высокого разрешения. Они могли изучить геологию спутников или планет, составить подробные карты, фотографии, спектры. Ну и, естественно, тысячи мелких спутников-разведчиков в ангаре – крошечные, дешёвые, но невероятно эффективные.

Итак, сначала разведка. План был прост и чёток: провести тотальную съёмку всей системы, изучив каждое небесное тело, которое может представлять хоть минимальный интерес. После создания детальной карты полезных ископаемых развернуть несколько комплексов по добыче и переработке. Ну а дальше – производство всего, что потребуется: от солнечных панелей и аккумуляторов до герметичных модулей и искусственных маток. Но что именно потребуется в первую очередь, станет ясно уже после разведки.

– Ладно, друзья-товарищи, – вздохнул я. – В целом всё ясно. Осталось начать и… закончить.

Анна хмыкнула, Макс усмехнулся.

– Ну, в целом, если всё пройдёт без особых осложнений, то за пару тысячелетий мы тут сумеем сделать всё, что может потребоваться.

– Ещё пара тысячелетий… – простонал я театрально. – Да вы точно хотите меня убить.

– Не переживай, – улыбнулась Анна, кладя руку мне на плечо. – Эти пару тысячелетий определённо будут наполнены событиями. Что-то обязательно произойдёт. Может, даже что-то хорошее.

Макс поднял свою кружку:

– За нас. За то, что мы снова вместе. И за то, что у нас есть цель.

Мы чокнулись – три кружки, три цифровых существа, три друга. Кофе был виртуальным, но вкус – самым настоящим.

Я посмотрел на них – на двух людей, которых я вернул из небытия, – и впервые за долгое время почувствовал, что всё не зря. Впервые за две тысячи лет я позволил себе не думать о будущем. Не просчитывать вероятности. Не бояться. Просто быть здесь, с ними, пить кофе, который не остывает, и знать, что мы справимся. Потому что мы всегда справлялись. Вместе.

Глава 11. Самый скучный век

Казалось бы, люди обожают придумывать красивые метафоры. «Золотой век» для литературы, для целых государств, для эпох расцвета и триумфа. Наверное, когда историки нашей будущей колонии – если они вообще появятся и если у них будет время на такую роскошь, как история, – будут описывать события прошлого, именно этот период, четыреста лет, которые мы потратили на развёртывание промышленной и энергетической инфраструктуры, назовут самым скучным веком в истории местного человечества. Поразительно: за четыреста лет не произошло ровным счётом ничего. Ничего катастрофического. Ничего неприятного. Ничего даже просто интересного. Мы просто создавали промышленные комплексы, добывали руду, переплавляли её, постепенно возводя одно производство за другим. День за днём, год за годом, век за веком – размеренная, почти механическая работа, без драм, без героизма, без трагедий. Просто труд. Монотонный, бесконечный, но в каком-то странном смысле очищающий. Как будто вселенная дала нам передышку после тысячелетий одиночества и катастроф – и мы просто взяли и использовали её по максимуму.

Я часто думал: возможно, именно так и выглядит нормальная жизнь. Не героический эпос, не череда катастроф и подвигов, а вот это – спокойное, упорное строительство. Мы не спасали мир каждую минуту, не принимали решений, от которых зависела судьба цивилизации. Мы просто работали. После двух тысяч лет, когда каждое мгновение могло стать последним, когда каждый выбор был вопросом жизни и смерти, эта размеренность казалась почти непозволительной роскошью. Я ловил себя на том, что иногда просто смотрю на графики производственных мощностей, не потому что нужно, а потому что приятно видеть, как ровно ползут вверх линии. Это успокаивало. Давало ощущение, что всё идёт правильно.

Чтобы разведать всю систему, в которую мы прибыли, потребовалось чуть больше трёх лет. Мы изучили каждое небесное тело: от крошечных астероидов, дрейфующих в поясе между второй и четвёртой планетами, до газового гиганта, который мы назвали Гиацинтом – за его переливчатые, почти цветочные полосы в атмосфере. Пробурились на километр вглубь самых перспективных спутников, прощупали местные облака Оорта, проанализировали спектры кометных ядер, даже заглянули в тень колец Гиацинта, где пыль и лёд скапливались миллиарды лет. И пришли к выводу: система оказалась удивительно богатой. Или, точнее, просто нетронутой. Всё лежало на поверхности – или чуть под ней – и ждало, когда кто-то придёт и возьмёт. Это ощущение – будто ты первый, кто ступил на девственную землю, – странно грело даже цифровое сердце.

После разведки мы начали с того, что на орбите Гиацинта развернули несколько термоядерных реакторов – сначала один, потом ещё один, потом ещё два. Вокруг них стали строить пустотные производства: сначала простые каркасы из лёгких сплавов, потом полноценные платформы с манипуляторами, конвейерами, роботизированными руками и солнечными панелями для дополнительной энергии. Десятки малых летательных аппаратов высаживали добывающие партии на поверхность спутников, представляющих интерес. В первую очередь разрабатывались открытые месторождения – те, где руда лежала буквально под ногами, где не нужно было бурить километры, а просто сгребать и грузить.

Первый раз, когда мы запустили добычу на одном из спутников Гиацинта, Макс настоял, чтобы мы наблюдали за процессом в прямом эфире. На голографическом экране разворачивалась картина, достойная старых фильмов о космических старателях: огромный, медленно вращающийся кусок камня, и крошечные точки роботов, ползающих по его поверхности. «Как муравьи», – заметила Анна. «Как муравьи, которые строят дом», – поправил я. И это было правдой. Мы не грабили астероиды, не вывозили ресурсы в никуда. Мы создавали базу, фундамент, опору. Каждый килограмм металла, каждый литр воды, каждый грамм редкоземельных элементов становился частью чего-то большего.

Макс, будучи инженером до мозга костей, поначалу предложил добывать ресурсы в открытом космосе из местных метеоритов – тем более что в системе встречались глыбы почти из чистого железа или никеля, размером с небольшие астероиды. «Зачем бурить, если можно просто откусывать куски лазером и тащить к переработке?» – сказал он тогда, показывая голографическую модель. Но я отклонил это предложение. Почему? Очень просто: легкодоступный ресурс – это стратегический резерв. А сейчас мы никуда не спешим. Нет смысла тратить их быстро; они могут пригодиться для чего-то другого в будущем – для строительства огромных конструкций, для ремонта, для непредвиденных сценариев, для тех моментов, когда всё пойдёт не по плану. Макс поворчал, что я слишком осторожничаю, но согласился. Мы начали работу по плану: сначала бурить, потом перерабатывать, потом строить. Шаг за шагом, без спешки.

Позже, когда мы уже накопили достаточно ресурсов, чтобы позволить себе эксперименты, я вспомнил этот спор и признал, что Макс был отчасти прав. Легкодоступные астероиды действительно ускорили бы начальный этап. Но я ни о чём не жалел. Медленный, осторожный подход дал нам не только ресурсы, но и уверенность что у нас есть ещё запасы. Мы не торопились – и благодаря этому не ошибались. Или почти не ошибались.

Создав первые электростанции на орбите Гиацинта и развернув четыре основных перерабатывающих комплекса, мы при помощи МЛА начали доставлять к ним руду, которую добывали роботы на поверхности спутников: железо, никель, литий, кобальт, платину, редкоземельные элементы – десятки позиций таблицы Менделеева. Всё это переплавлялось, очищалось, превращалось в слитки, листы, проволоку, порошки для 3D-печати. От начала разведки до первой выплавленной тонны стали прошло чуть больше десяти лет. А потом процесс пошёл по нарастающей. Когда у тебя есть орбитальные заводы и ты начинаешь перерабатывать ресурсы в системе, всё остальное становится гораздо проще. Производство начинает кормить само себя – как живое существо, которое растёт, питаясь собственным телом.

Я помню день, когда мы выплавили десятитысячную тонну стали. Это была уже не просто цифра. Это было доказательство того, что мы можем. Что наша маленькая колония, затерянная в глубинах космоса, способна не только выживать, но и развиваться. Макс предложил устроить праздник. Мы сидели в виртуальной столовой, пили кофе, и смотрели на звёзды. «Представляешь, – сказал Макс, – где-то там, за всеми этими огнями, есть люди, которые никогда не узнают, что мы здесь. Что мы строим новый дом для их потомков». «Они узнают, – ответила Анна. – Когда-нибудь. Когда мы сможем послать сигнал. Или когда их потомки прилетят к нам. Или мы – к ним». Я промолчал. Мне не хотелось думать о том, что Земли, возможно, больше нет. В тот вечер я хотел верить, что всё будет хорошо.

Учитывая, что большинство спутников Гиацинта были крошечными (самый большой, названный нами Георгиной – в честь земного цветка, яркого и недолговечного, – чуть больше земной Луны), МЛА могли таскать сотни тонн груза за рейс. Это позволяло быстро наращивать производство. Следующим шагом стало строительство полноценных орбитальных сооружений. Все реакторы стали центрами крупных промышленных платформ, которые мы постепенно возводили. Их чертежи хранились в корабельных архивах – точные копии тех платформ, которые когда-то висели в системах Юпитера и Сатурна. Только там их были сотни, перерабатывая миллионы тонн ископаемых для отправки на Землю, Луну или Марс. Здесь же весь материал уходил на развитие и постройку новых секций – на самих себя. Каждый новый модуль рождался из предыдущих, как клетки в организме.

Иногда мне казалось, что мы создаём не просто промышленную инфраструктуру, а нечто большее. Живое. Дышащее. Растущее. Каждая новая платформа, каждый новый реактор, каждая новая производственная линия – всё это было частью единого организма, который мы называли «колонией». И этот организм рос, набирал силу, становился сложнее. Я смотрел на карту нашей системы, на тысячи точек, обозначающих наши объекты, и чувствовал что-то вроде гордости. Мы сделали это. Мы, трое цифровых существ, создали то, что когда-то могли создать только целые государства.

Спустя пару десятилетий после пробуждения моих друзей мы достигли уровня, позволяющего строить новые малые летательные аппараты. Правда, это уже были не те крохи, что я тащил в брюхе колониального корабля, а полноценные внутрисистемные корабли, оснащённые мощными плазменными двигателями. Для межзвёздных перелётов ионные двигатели – идеал экономичности. Но для полётов внутри системы, где в любой момент можно дозаправиться водородом из атмосферы Гиацинта, глупо отказываться от более тяговооружённых термоядерных. Это резко ускорило освоение: теперь мы могли доставлять грузы за недели, а не за месяцы, и разведывать даже самые дальние уголки системы за считаные годы.

Не имея ограничений в энергетике и транспорте, мы увеличили нагрузку на добывающие станции. Но настоящий прорыв случился, когда мы смогли создать несколько новых реакторов, полностью используя ресурсы, добытые уже в системе. Это фактически позволило нам вдвое увеличить перерабатывающие мощности. Каждый новый реактор рождался из старых – как в каком-то странном цикле самопорождения. Иногда я ловил себя на мысли, что мы стали чем-то вроде цифрового организма, который размножается, пожирая окружающую пустоту.

Однажды Анна спросила меня, не пугает ли меня это. «Не пугает, – ответил я честно. – Это… естественно. Как дыхание. Как рост. Мы не выбирали быть такими. Но мы можем выбирать, куда расти». «И куда мы растем?» – спросила она. Я не знал ответа. Тогда. Сейчас – тоже не знаю. Но мне кажется, что это и не важно. Важно само движение. Важно, что мы не стоим на месте.

Однажды Анна спросила у меня в нашей виртуальной столовой – той самой, где мы когда-то пили кофе после пробуждения, – за чашкой чая, который она любила имитировать по старым земным рецептам:

– Я не совсем понимаю, зачем нам столько перерабатывающих мощностей? Мы можем добывать ещё больше, но… зачем? Мы уже производим в десятки раз больше, чем нужно для поддержания корабля и эмбрионов. Это уже не запас – это гора, на которую мы будем бесконечно взбираться.

Я пожал плечами своего аватара и ответил:

– Ресурсов не бывает много. В конце концов, мы не люди, нам не нужно зарабатывать деньги или оправдываться перед акционерами. Всё, что мы добудем и складируем, можно будет в любой момент использовать – для ремонта, для расширения, для непредвиденного. Для тех моментов, когда всё пойдёт не так.

– Я понимаю, но мне кажется, это превращается в… самоцель. Ты стал каким-то Плюшкиным. Зачем? С такими темпами ещё через пару столетий мы будем добывать столько же, сколько добывала вся Солнечная система в системах Сатурна и Юпитера в лучшие годы.

– Ну и что? Это же хорошо. Разве ты не так думаешь?

– Мне кажется, это уже лишний запас, – вздохнула она. – Или ты пытаешься отодвинуть момент, когда мы должны начать создавать здесь новое человечество? Если да, то я, в общем-то, тебя не осуждаю. Но рано или поздно придётся. Они не могут ждать вечно.

Этот вопрос стал для меня очень важным. Да, мы уже пришли к выводу, что, скорее всего, будем осваивать четвёртую планету в этой системе – красную, с разреженной метаново-углекислой атмосферой. Землеподобную по массе и гравитации, но без собственного крупного спутника, лишь с парой крошечных лун, что болтаются вокруг. Удивительно, что за всё время она так и не вступила в приливный захват со звездой.

– Не то чтобы я не хочу начинать возрождать человечество, – сказал я тихо. – Скорее, я не считаю, что нам нужно спешить. В конце концов, может ещё что-то измениться. Я хочу быть готовым ко всем возможным сценариям – и к лучшим, и к худшим. К тем, где мы останемся здесь навсегда, и к тем, где нам придётся снова бежать.

Анна кивнула:

– В общем-то, я не против, как и сказала раньше. Но всё равно думаю, что нам пора переходить к части, где мы создаём новых людей. Они не должны ждать вечно. Это уже не осторожность – это страх.

Я тяжело вздохнул – аватар умеет вздыхать так, что это ощущается в груди, как будто лёгкие сжимаются.

– Понимаю… Но, думаю, никуда нам не надо спешить. Ещё не время.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась и покачала головой. «Ты неисправим, Антон. Но, наверное, это и хорошо. Кто-то должен быть тем, кто думает о запасах, пока остальные мечтают». «Ты тоже мечтаешь», – заметил я.

К 300 году от момента нашего прибытия в эту звёздную систему у нас уже было больше полусотни перерабатывающих платформ на орбите Гиацинта, собранных целиком из добытых и переработанных здесь материалов. Производственные мощности росли по экспоненте. К 400 году мы по технологическому уровню достигли примерно Земли перед нашим отлётом – и даже превзошли её в некоторых аспектах. Мы производили всё: термоядерные реакторы, сложную электронику, квантовые процессоры, полный спектр необходимых материалов. Для производства сложных полимеров мы развернули орбитальные гидропоники, выдающие сотни тысяч тонн технических сортов растений – не для еды, а для сырья.

Я часто думал о том, что сказали бы земные проектировщики, если бы увидели нас сейчас. Наверное, они были бы горды. Или, может быть, испуганы. Мы стали чем-то большим, чем они задумывали. Мы стали семьёй. Не просто набором алгоритмов, выполняющих задачу, а живым, дышащим, спорящим, мечтающим сообществом. У нас были свои традиции (виртуальные чаепития), свои ритуалы (еженедельные собрания в рубке), свои шутки и даже свои ссоры. Макс до сих пор злился, когда я отклонял его проекты, а Анна уставала от того, что мы заваливаем её запросами. Но это была жизнь. Настоящая. Та, которую мы создали себе сами.