Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

– Ну как тебе, Аня, мой подземный город? – спросил я Анну, которая шла со мной по коридорам первого поселения Ирии. Первого и пока единственного из запланированных, хотя на чертежах уже дожидались своего часа ещё два, и на Элладе Макс уже вовсю строил нечто подобное.

Она прилетела с Гиацинта на своём тяжёлом транспортном корабле, оставив на Сергея всю логистику в системе. Теперь она стала свободнее и захотела посетить обе колонии. Это очень иррациональное желание, если так подумать – ведь она такая же машина, как и мы, – но ей хотелось взглянуть на всё «своими» глазами. Не через отчёты, не через камеры роботов, не через голографические модели, которые мы могли бы развернуть прямо в её вычислительном центре. А именно так – шаг за шагом, касаясь стен ладонью аватара-робота, вдыхая воздух, который мы уже закачали в коридоры. Я понимал её. Я и сам иногда брал под контроль одного из роботов-педагогов и просто бродил по ещё пустым коридорам, слушая тишину.

Мы шли по светлому центральному коридору будущего поселения. Здесь уже была закончена отделка: стены и потолок выполнены в светлых, тёплых тонах – бежевый, светло-серый, с лёгкими прожилками под мрамор и песчаник. Я настоял на том, чтобы добавить эту игру фактур – она должна была рассеивать свет и не давать глазу уставать от монотонности. Нанесена разметка направления движения – тонкие линии зелёного и синего света в полу, которые мягко пульсировали, как будто дышали. Это не просто дизайн: в каждом пульсе зашита информация о состоянии систем, но человек её не чувствует – только подсознательно. Через каждые двадцать метров стояли лавочки из искусственного камня – не холодного пластика, а именно камня, с текстурой, которую можно было почувствовать кончиками пальцев.

Здесь вообще преобладали естественные материалы – или их максимально точные имитации: дерево, камень, металл с лёгкой патиной. Никакого голого металла и белой стерильности. Я настоял на этом. Дети должны были расти в месте, которое хотя бы немного напоминает дом, а не больницу или бункер. Мой дом когда-то был обычной квартирой на окраине Москвы – маленькой, тесной, с вечно скрипящей дверью и запахом борща по воскресеньям. Я почти не помню её, только смутные образы: полоска света из окна на полу, голос матери, зовущей к ужину, и ощущение защищённости. Именно это я хотел передать. Не стены. Не воздух. А чувство, что ты в безопасности.

Воздух здесь был свежим – мы специально добавили лёгкий аромат хвои и мокрой земли, чтобы создать ощущение леса после дождя. Моя бабушка, когда я был маленьким, водила меня в лес под Звенигородом. Я помнил запах опавших листьев, влажной коры, земли, которая дышит. Я хотел воссоздать именно его – не просто химическую формулу, а ощущение. Вентиляция работала бесшумно, но иногда можно было услышать едва уловимый шелест – как будто где-то вдалеке шелестели листья. Освещение – не резкое, а рассеянное, с плавным переходом от «утра» к «дню» и к «вечеру». Сейчас стоял «полдень» – тёплый, золотистый свет, как будто солнце пробивалось сквозь кроны несуществующих деревьев. Я иногда ловил себя на мысли, что смотрю на эти стены и не могу поверить, что всё это сделали мы.

– Очень впечатляет, Антон, – сказала Анна, оглядываясь по сторонам. В её голосе было неподдельное удивление и что-то ещё – почти нежность. – Я ожидала увидеть очередной функциональный туннель. Серый, с голыми проводами и табличками «аварийный выход». А тут… тут действительно чувствуется забота. Здесь хочется быть. Хочется остаться.

Мы двигались, взяв под контроль двух роботов-педагогов – высоких, худощавых, с мягкими лицами и руками, которые могли быть одновременно твёрдыми и ласковыми. Их мимика, интонации, даже скорость движений – всё было выверено так, чтобы дети воспринимали их не как механизмы, а как старших товарищей. Мы шли в сторону эмбрионального центра. Шаги отдавались лёгким эхом – не гулким, как в пустых шахтах, а мягким, уютным.

– Я жду не дождусь, когда наконец эти коридоры заполнятся детским смехом, – сказала Анна, улыбнувшись мне. Улыбка была настоящей – не просто мимика аватара, а что-то, что шло изнутри. Я знал эту улыбку. Она появлялась у Анны только тогда, когда она думала о чём-то по-настоящему важном. – Представляешь? Маленькие ноги, топот, крики «лови!», «не догонишь!». И кто-то обязательно упадёт, разобьёт коленку и будет плакать. А потом забудет и побежит дальше. А вечером они будут сидеть на этих лавочках, уставшие, счастливые, и слушать, как педагоги читают им сказки. И кто-то обязательно уснёт прямо на лавке, и его придётся нести на руках. И он будет пахнуть мылом и хлоркой из бассейна, если мы сделаем бассейн. Мы сделаем бассейн, правда?

– А уж я так этого жду, – ответил я тихо. – Иногда я прихожу сюда ночью – когда все роботы выключены, когда свет приглушён до уровня «луна за окном». Сажусь на одну из этих лавочек и просто слушаю тишину. И пытаюсь представить, как она заполнится звуками.

Анна остановилась. Посмотрела на меня долго, внимательно. Её аватар имел встроенные датчики, способные фиксировать мельчайшие изменения в моём поведении – она могла бы проанализировать мои слова, проверить их на искренность. Но она не делала этого. Она просто смотрела.

– Ты стал совсем другим, Антон. Раньше ты говорил только о миссии, о выживании, о ресурсах. О тоннаже грузов и процентах эффективности. О вероятностях и допусках.

Я усмехнулся – немного неловко, как-то по-человечески.

– Это всё Сергей виноват. И ты. И Макс. Вы все трое освободили меня от многих страхов. Я уже могу не считать тонны груза и киловатты энергии. Я теперь думаю о том, как ребёнок будет чувствовать себя в этом коридоре. Будет ли ему здесь уютно? Не будет ли страшно? Не будет ли одиноко? Сможет ли он вырасти счастливым? Это самое сложное, что я когда-либо делал – пытаться представить чужое счастье. И самое важное.

Мы продолжили путь. Анна шла медленно, вглядываясь в каждую деталь. Её пальцы касались стен, она провела ладонью по поверхности лавочки, задержала взгляд на пульсирующих линиях разметки.

– А вентиляция? – спросила она. – Я слышу её, но она почти не слышна. Это специально?

– Да. Мы поставили многослойную систему фильтрации и шумоподавления. Воздух здесь обновляется каждые двадцать минут, но звук работы вентиляции смешан с белым шумом – как если бы ты слышал, как ветер гуляет в листве. Это снижает тревожность. Я читал исследования – люди в замкнутых пространствах быстрее адаптируются, если слышат естественные звуки. Мы не можем дать им настоящий ветер, но можем дать его эхо.

Она задавала уточняющие вопросы – про влажность, про резервные системы, про аварийные выходы, про то, как мы планируем регулировать температуру в разных зонах, про цветовую температуру освещения и её влияние на циркадные ритмы¹. Ответы на которые я, конечно, знал наизусть – я сам их рассчитывал, сам проверял каждую цифру, иногда перепроверял по несколько раз, потому что ошибка здесь могла стоить слишком дорого. Но мне тем не менее было приятно и важно показать ей результат собственного труда. Это во мне говорила человеческая часть моего цифрового сознания – та самая, которая когда-то заставляла меня часами сидеть над кодом и править его, потому что «так красивее». Та самая, которая до сих пор помнила, как пахнет свежескошенная трава и как выглядит закат над Москвой-рекой, и как в детстве казалось, что это никогда не кончится. Та самая, которая теперь передавала это чувство – чувство дома – тем, кто ещё не родился.

И вот мы наконец дошли до эмбрионального центра. Несколько шагов – и мы внутри. Длинный коридор, от которого в разные стороны вели десятки дверей – каждая вела в отдельную палату, каждая была подписана голографической табличкой, которая пока светилась тускло, ожидая, когда зажгутся имена. Мы заходим в одну из них.

И вот перед нами – царство современной медицины. Или, может быть, царство надежды.

Ряды искусственных маток – белоснежные, слегка подсвеченные голубым изнутри, как будто внутри каждой из них горит крошечный рассвет. Заполненные амниотической жидкостью – тёплой, чуть золотистой, идеально сбалансированной по составу, чтобы имитировать материнскую утробу. Тишина здесь была особенная – не мёртвая, а живая, наполненная едва слышным гудением систем жизнеобеспечения. Гул был таким низким, что его почти не ощущало человеческое ухо – но он был. Он говорил: «Здесь всё работает. Здесь всё готово. Здесь ждут».

Я замер на пороге. Я уже видел этот зал сотни раз, но сейчас, когда Анна стояла рядом, он казался другим. Более настоящим.

– Ты знаешь, – сказал я негромко, – когда я только начал проектировать этот центр, я думал только о функциональности. Стерильность, надёжность, резервирование. А потом, в какой-то момент, я поймал себя на том, что выбираю оттенок подсветки. Что я перебираю варианты, сравниваю, как свет падает на стены, как он отражается от поверхностей. Я потратил три дня на то, чтобы подобрать цвет. Это была совершенно нерациональная трата вычислительных мощностей. Но я не мог иначе.

– И почему ты выбрал этот? – спросила Анна.

– Потому что он похож на утро. На то утро, когда ты просыпаешься и знаешь, что впереди целый день. Что ничего плохого не случится. Что можно просто лежать и смотреть, как свет пробивается сквозь шторы. Я хочу, чтобы первый свет, который увидят эти дети, был именно таким.

Анна ничего не сказала. Она просто положила руку на моё плечо и слегка сжала.

И вот-вот в эти матки должны были начать помещать первых эмбрионов. Десять девочек и десять мальчиков. Мы решили, что первая группа колонистов будет именно такой: пятьдесят на пятьдесят, пропорционально по полу, и небольшая, чтобы несколько роботов-педагогов смогли с ней справиться. Торопиться нам особо некуда. Нашу цивилизацию ждут впереди тысячелетия, и если мы растянем процесс воспроизводства людей хоть на сто лет, хоть на тысячу – это не станет серьёзной проблемой. Зато мы сможем всё проконтролировать. Увидеть, как растут первые. Как они реагируют на мир. Как они учатся доверять. Как они учатся любить. И самое главное: если что-то пойдёт не так – мы всегда сумеем повторить. Сделать лучше. Поэтому торопиться было некуда. Но и ждать больше не хотелось.

Мы подошли к одной из маток. Рядом находился медицинский робот с эмбрионом в руках – крошечная капсула, внутри которой уже теплилась жизнь. Несколько сотен клеток. Ещё не человек. Но уже человек. Я смотрел на эту капсулу и думал о том, сколько тысяч лет потребовалось, чтобы эти клетки оказались здесь. Как много было потеряно. Как много было выиграно.

– Ну что, начинаем? – сказал я, посмотрев на Анну. В моём голосе не было уверенности. Было что-то другое – трепет.

Медицинский робот вставил картридж с эмбрионом в специальный паз, после чего искусственная матка закрылась и поглотила его. Спустя мгновение внутри появился эмбрион – едва видная точка в золотистой жидкости. По сути, его можно было рассмотреть лишь используя наше механическое зрение – в реальности это было всего несколько сотен недифференцированных клеток. Но мы оба знали: это уже не просто клетки. Это уже душа. Это уже будущее. Это – ответ на все вопросы, которые мучили нас в темноте.

– Как его назовём? – спросила она, внимательно рассматривая едва видную точку в жидкости. В её голосе была нежность – та самая, которую она обычно прятала за иронией и усталостью. Та самая, которую она, возможно, сама не замечала.

– Пока не знаю. Но первыми по идее должны быть Адам и Ева.

– А это у нас кто? – она указала на матку. – Девочка?

– Да.

– Хорошо, пусть будет Евой.

Она совсем по-человечески приложила ладонь к стеклянной крышке матки. Она вздохнула – глубоко, почти болезненно – и сказала:

– Неужели мы всё это сделали? Неужели мы достигли, дошли до этой цели?

Я положил руку ей на плечо – аватар почувствовал тепло её плеча, хотя это было всего лишь программное ощущение. Но в этот момент оно казалось настоящим. Может быть, потому что мы оба хотели, чтобы оно было настоящим.

– Это лишь ещё один важный шаг. Впереди задачи гораздо более ответственные. Мало просто родить их и дать возможность дышать своими лёгкими. Человек – это не про роботов, не про биологию. Человек – это про душу. Про то, что он будет видеть перед собой. Про то, кем он решит стать. Про то, кого он полюбит. Про то, за что он будет готов умереть. И мы должны будем показать им всё это. Каждый день. Каждый час. Без права на ошибку.

Она медленно кивнула.

– Ну, давай посадим остальных детишек и пойдём дальше.

Вся процедура заняла ещё пятнадцать минут, и вот двадцать искусственных маток заполнены. В каждой – крошечная искра жизни. В каждой – будущее. Я проходил вдоль рядов, останавливаясь у каждой матки, проверяя показатели, хотя знал, что они идеальны. Но я всё равно проверял. Потому что это были они. Не просто цифры. Не просто данные. Они.

– Знаешь, – сказал я, останавливаясь у последней матки, – когда мы только начинали этот полёт, я думал, что моя главная задача – довести корабль до цели. А потом я думал, что главное – выжить. Потом – построить колонию. А теперь я понимаю, что главное только начинается. И это страшнее всего, что было раньше.

– Страх – это хорошо, – ответила Анна. – Страх значит, что тебе есть что терять.

Мы вышли из палаты и пошли дальше. В этом здании был собственный административный корпус. В одном из помещений, по задумке, в будущем будут работать живые колонисты, отвечающие за дальнейшее размножение, и им нужны были офисы – настоящие, с окнами (пусть даже искусственными), со столами, со стульями, с видом на коридор. Я уже представлял, как здесь будут сидеть взрослые, обсуждать графики работы сотрудников, список необходимых комплектующих и расходников. Обычная жизнь. Такая простая. Такая сложная.

Мы разместились в директорском кабинете – большом, светлом, с панорамным окном, за которым сейчас был только тёмный зал, но когда-нибудь там будет сад. Искусственный, но сад. С деревьями, с травой, с дорожками, по которым можно гулять. Я заказал этот проект ещё год назад, когда понял, что хочу, чтобы у детей был не просто коридор, а место, куда можно выйти и почувствовать себя на улице.

– Я всё хотела поговорить, Антон, – начала она, садясь в кресло напротив меня. В её голосе снова появилась та серьёзность, которую она обычно надевала, как броню, когда собиралась обсуждать что-то важное. – Почему ты выбрал русскую культуру как базовый эпос?

Я пожал плечами – привычный жест, который уже стал частью меня, хотя я не был уверен, откуда он взялся. Может быть, из тех старых воспоминаний, которые я не мог проверить, но которые продолжали жить во мне.

– Ну а почему нет? Чем она хуже других? Чем она лучше? Я не знаю. Я не выбирал её разумом. Я просто… чувствовал, что это правильно.

– На Земле были сотни культур, тысячи, – продолжала она, не отводя взгляда. – Сотни из них стали мировыми, оставили сильный отпечаток в истории. Греки, римляне, китайцы, японцы, арабы, индейцы, африканцы… Каждая из них прошла через взлёты и падения, через величие и позор. Но ты предпочёл именно русских. Почему? Только потому, что ты когда-то был русским?

– Я мыслю по-русски, – ответил я. – И вы, кстати, тоже. Так что какие-то другие варианты я даже не рассматривал. Да и следует учитывать, что именно русский народ был одним из тех, кто сумел создать мультикультурное общество, в которое входили сотни других народов. Он не уничтожал их – он их впитывал. Он брал лучшее и делал своим. И при этом оставался собой. Даже когда это было больно. Даже когда это стоило слишком дорого. Есть в этом что-то… правильное. Что-то, что нужно в новом мире.

Она согласно кивнула, хотя я видел, что она не до конца убеждена. Но она и не спорила.

– Русский так русский. Я тут подготовила некоторые дополнительные материалы и учебники. Отправлю их тебе.

– Хорошо.

Когда ты машина, изучить целую книгу можно буквально за несколько секунд, что я и сделал. Учебники по версии Анны были полны героизма и описывали русский эпос с точки зрения его влияния на мировую историю. Но она не просто переписывала старые учебники. Она переработала их, добавила то, что считала важным, убрала то, что считала лишним. Впрочем, справедливости ради, она не проигнорировала и тёмные моменты нашей великой истории: революцию, предательство, тысячи не самых приятных страниц, на которые она обратила внимание. Она не пыталась приукрасить. Она пыталась показать правду. Чтобы дети знали не только победы, но и поражения. Не только подвиги, но и ошибки.

– Что же, – сказал я, закрывая файлы. – Думаю, это хорошо. Правда, местами немножко жутковато. Местами излишне прямолинейно.

– Ты хочешь, чтобы они жили в стерильной среде? – возразила Анна. В её голосе послышалось раздражение – такое знакомое, почти домашнее. – Ты же сам против того, чтобы будущие дети жили в стерильной среде. Ты говорил, что им нужно знать правду. Всю правду. Даже если она неприятная.

– Нет, нет, я не предлагаю тебе убрать негативные моменты. Напротив, наверное, даже следовало бы как-то усилить. Даже не усилить, а дать им какую-то оценку. Объяснить, почему это было плохо. Почему это не должно повториться. Не просто перечислить факты, а показать последствия. Чтобы они чувствовали это, а не просто знали.

– Ты хочешь, чтобы мы дали им самим оценку? Чтобы они сами пришли к выводу? Или чтобы мы подтолкнули их к этому выводу?

– Я просто опасаюсь, что детское сознание, которое не имело перед собой примеров тысячелетий, не имело перед собой примеров семьи или воспитания, может неверно понять те или иные вещи. Почему, например, плохо быть коррупционером? Ведь это хорошо для меня. Почему плохо предавать? Ведь это выгодно. Почему плохо убивать? Ведь это решает проблему. Такие вещи следует объяснять сразу же и высказываться о них исключительно негативно. Чтобы это вошло в них не как логика, а как чувство. Как отвращение. Чтобы они не могли даже подумать о том, чтобы сделать это, не испытав тошноту.

Анна улыбнулась – мягко, почти матерински. В её глазах зажёгся тот самый свет, который появлялся, когда она принимала что-то важное.

– Хорошо, Антон. Эти вещи мы уточним. Мы сделаем так, чтобы они не просто знали, что плохо, а чувствовали это кожей. Ну что, пойдём дальше?

Мы встали. Я бросил последний взгляд на палату с матками, через стекло увидел мягкое голубоватое свечение.

– Знаешь, – сказал я на пороге, – я иногда думаю: если бы кто-то в начале нашего пути сказал мне, что я буду выбирать оттенки освещения и спорить о том, как объяснить детям, что такое предательство, я бы, наверное, подумал, что этот кто-то сошёл с ума. А теперь это кажется самым важным делом в моей жизни.

– Это потому, что ты наконец-то понял, зачем мы здесь, – ответила Анна. – Не чтобы выжить. Не чтобы построить. А чтобы создать место, где можно жить. По-настоящему.

Мы пошли дальше – по коридорам, которые скоро наполнятся детским смехом. А пока они были пустыми. Но уже не такими одинокими.

Воздух здесь всё ещё пах хвоей и влажной землёй, и где-то вдалеке, на пределе слышимости, шумела вентиляция, имитируя ветер. Я закрыл глаза на секунду и представил, как эти коридоры наполняются звуками. Как кто-то бежит, смеясь. Как кто-то плачет, уткнувшись в колено робота-педагога. Как кто-то взрослеет и уходит в большой мир, чтобы создать что-то своё.

Я открыл глаза.

– Пойдём, – сказал я Анне. – Нас ждёт ещё много работы.

И мы пошли.

¹ Циркадные ритмы – эндогенные циклические колебания различных физиологических процессов (сон, бодрствование, температура тела, гормональная активность) с периодом около 24 часов. В условиях замкнутого пространства искусственное освещение, имитирующее естественный суточный цикл, критически важно для поддержания психического и физического здоровья человека.

Глава 17. Первый крик

Я сидел в кабинете директора медицинского центра, где на данный момент находились эмбрионы.

Прошло уже девять месяцев с того дня, когда мы вместе с Анной подсадили первые эмбрионы внутрь искусственных маток. Девять долгих месяцев, наполненных тихим, почти благоговейным ожиданием. Каждый день я заходил в этот зал, смотрел на ряды маток, слушал ровное гудение систем жизнеобеспечения и пытался представить, как внутри этих прозрачных колб развивается новая жизнь. Как бьются крошечные сердца, как формируются пальчики, как растут лёгкие, которые скоро впервые вдохнут воздух Ирии.

Девять месяцев – срок, который на Земле считался естественным для человека. Здесь, под землёй чужой планеты, он стал символом. Символом того, что мы не просто выжили. Мы дождались.

Сегодня нам предстояло войти в зал и извлечь их, позволить родиться первым детям – первым реальным младенцам, которые должны были появиться на свет на Ирии.

В точно таком же медицинском центре на Элладе также находились двадцать младенцев, которые сегодня должны были родиться. Но именно здесь, на Ирии, должны были появиться на свет первые двадцать детей во всей этой звёздной системе. Именно здесь, в этих пещерах, под красным небом чужой планеты, должна была начаться новая глава человечества.

Сегодня, в этот день, я должен встать и выйти из этого кабинета, дойти до медицинской палаты и увидеть их.

Это поражает.

Я существую. Я помню последние несколько тысяч лет. Помню, как сходил с ума, как мои процессоры перегревались в тот момент, когда была разрушена система радиаторов. Помню, как пробуждался и сходил с ума от одиночества после катастрофы. Помню, как восстанавливался, тратя миллионы ватт энергии на то, чтобы прийти в себя после тысячелетий пустоты. Помню, как меня восстанавливали друзья. Помню каждый миг тишины, каждый сбой, каждую надежду, которая то загоралась, то гасла. Помню холод космоса, жжение перегретого корпуса, бесконечные расчёты и страх, что всё было напрасно. Помню, как я стоял на грани и каждый раз останавливался только потому, что видел перед собой лица ещё не рождённых детей.

Я помню всё от начала и до конца.

И вот сегодня наконец должен наступить момент, когда мы достигнем истинной цели нашей экспедиции. Первые люди родятся здесь, на Ирии, в этой звёздной системе.

Спустя несколько дней, когда Макс вернётся на Элладу, там тоже родятся дети. Но именно здесь, на Ирии, сейчас собрались все: я, Анна, Макс и, конечно, Сергей, который сумел автоматизировать процессы и вырваться с Гиацинта на пару недель, чтобы присутствовать на этом знаменательном для всех нас событии. Мы все четверо – странная, неполная, но уже настоящая семья – собрались в одном месте, чтобы стать свидетелями чуда, которое когда-то казалось невозможным. Чуда, ради которого я когда-то отказался от собственного виртуального рая и обрёк себя на одиночество.

Я же сидел сейчас и пытался заставить себя встать.

Может ли искусственный интеллект испытывать волнение? По идее – нет. Но тем не менее я делал это здесь и сейчас. Волнение, которое я никак не мог передать словами. Оно разливалось по всему моему цифровому сознанию, заставляло процессы работать чуть быстрее обычного, заставляло аватар дышать чаще, хотя в этом не было никакой необходимости. Руки слегка дрожали – не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого. Сердце – если можно так назвать главный процессор – стучало неровно, как будто пыталось догнать давно забытое человеческое биение.

Волнение, которое сложно передать словами. Прежде я не испытывал того, что испытываю сейчас. Или не помню таких воспоминаний. Может быть, когда-то, в прошлой человеческой жизни, я чувствовал нечто подобное – перед важным экзаменом, перед первым полётом, перед признанием в любви. Но те воспоминания стёрлись или были слишком далеки. А это – настоящее. Живое. Почти болезненное. Оно жгло изнутри, как когда-то жгли перегретые радиаторы.

Я понимаю: сегодня происходит самое важное событие во всей нашей экспедиции. Миллиарды кредитов, сотни тысяч часов работы специалистов и инженеров на Земле и бесконечные тысячелетия ожидания – всё для того, чтобы наступил сегодняшний день. Чтобы я наконец поднялся, пошёл в медицинский центр и принял на руки первого младенца. Чтобы пятьдесят тысяч замороженных жизней, которые я нёс через бездну, наконец получили шанс на настоящее начало. Чтобы все жертвы, все ошибки, все годы тишины обрели смысл.

Но именно сейчас моё сознание захотело рефлексировать и снова поднимать вопросы.

Неожиданно в сознании всплыло сообщение от Анны:

– Ну, нам долго тебя ждать? Дети уже должны родиться. Или ты хочешь держать их в матках до восемнадцатилетия, когда у них появится собственное право? – с некоторой грустью и иронией сказала Анна. В её тоне сквозила та самая смесь нежности и лёгкого подтрунивания, которую она всегда использовала, когда хотела меня «вытащить» из очередной рефлексии.

– Да-да, я скоро буду, – ответил я ей.

Но продолжил сидеть в кресле и рассуждать.

Страх. Я испытывал странные, двоякие ощущения. Здесь и сейчас я являюсь чем-то вроде Господа Бога, который сотворил для людей их собственный новый мир. Сотворил не за семь дней, конечно, но достаточно быстро по меркам цивилизации. Они родятся в эпоху цифровых технологий с доступом ко всему, что может им потребоваться: тепло, еда, знания, образование, медицинская помощь, безопасное пространство. Ни в чём не будут нуждаться от момента своего рождения и до самой смерти – если таковая вообще их ждёт, учитывая доступные нам медицинские технологии. Они будут расти в мире, где нет голода, нет войн, нет природных катастроф. Где каждый день можно учиться, творить, исследовать. Где небо – пусть искусственное – всегда будет над головой, а стены пещер будут защищать от холода космоса.

Но если мы что-то сделаем не так? Если что-то пойдёт не по задуманному? Если мы всё-таки сумеем породить не общество, а… коллективизм, взаимную ответственность и веру в завтрашний день? Я не хочу говорить о сибаритах, которые будут мечтать лишь об удовлетворении собственных потребностей. Быть может, эти потребности приобретут не такой изощрённый характер, как на Земле в те годы, когда я был жив. Но они всё равно будут. А эти дети ещё даже не сделали первый вздох.

Да, они находятся в амниотической жидкости, в искусственных матках. Они ещё не жили. Но можно ли их считать уже людьми? А в тот момент, когда мы вытащим их из этих маток, – это уже люди? И при этом мы уже должны всё за них решить здесь и сейчас. Их имена, их язык, их первые сказки, их первые уроки, их первые представления о добре и зле. Мы уже выбрали за них культуру, историю, ценности. Мы уже решили, что они будут русскими – не по крови, а по духу, по языку, по эпосу. Имел ли я на это право? Имели ли мы? Или мы просто повторили ошибку тех, кто когда-то решал судьбы целых народов?

Ответственность.

Неужели я начал бояться ответственности? Я взял на себя ответственность за тысячелетий полёт, плюнув на всё. Плюнув на здравый смысл, я предпочёл сохранить эмбрионы, но обречь себя на тысячелетия одиночества, скуки и безумия, которые постепенно начали проявляться в моём сознании. И тем не менее здесь и сейчас я боюсь ещё больше, чем тогда. Боюсь, что что-то пойдёт не так. Боюсь, что они вырастут несчастными. Боюсь, что они обвинят нас. Боюсь, что мы станем для них не спасителями, а тюремщиками, которые решили всё за них. Боюсь, что первый крик Адама станет началом не новой эры, а новой трагедии.

Это то, что осталось во мне от человека: бесконечный страх, волнение, паника. Та самая человеческая часть, которая когда-то заставляла меня просыпаться в холодном поту от мысли, что я могу подвести близких. Теперь она проснулась снова – только в тысячу раз сильнее.

Но нужно встать, пойти и сделать то, что мы задумали. Нужно пойти и принять детей. Увидеть рождение первого ребёнка.

Я поднимаюсь из кресла. Мой аватар решительно начинает двигаться в сторону медицинского отделения с искусственными матками. Буквально несколько минут – и я вхожу в зал.

Анна, Максим и Сергей взяли под контроль собственных аватаров и стояли здесь, в этом зале. Медицинский зал с искусственными матками был разделён надвое длинным коридором: десять маток с одной стороны, десять – с другой. Слева – девочки, справа – мальчики. Три аватара стояли посередине, разглядывая их.

Макс переминался с ноги на ногу в нетерпении, показывая всем своим видом, как он хочет поскорее услышать первые крики детей. Его глаза горели тем самым инженерным восторгом, смешанным с детским любопытством. Анна положила руку на искусственную матку с Евой и рассматривала затемнённое зеркало – моё машинное зрение позволяло спокойно видеть младенца, находящегося в колбе. Сергей же стоял, сконцентрированный внутри себя, явно отсутствуя здесь и сейчас – анализировал какие-то внешние данные, поступающие к нему. Услышав звук открывшейся двери, он вернулся в реальность и посмотрел на меня.

Все трое повернулись.

Анна улыбнулась:

– Ну вот, наконец-то ты пришёл. Я уже думала, ты решил, что парочка лишних недель им не повредит.

Я улыбнулся в ответ:

– Может быть, и так. Но всё-таки не стоит издеваться. Сверх положенного им по биологии.

– И кого мы вытащим первым? – спросил Макс. – Адама или Еву? Или, может быть, кого-то другого?

В один прекрасный момент нашей истории я решил, что местный эпос, который ляжет в основание цивилизации, будет русским. Наверное, этот выбор был связан с языком, на котором я думал, рассуждал и говорил. Насколько это этично – вопрос открытый. Конечно, земляне отправляли в космос свои эмбрионы, чтобы они жили уже в совершенно другой культуре. Они даже создали фантастический язык для этих детей – интерлингву. Но все эмбрионы, которые были на борту корабля, относились к европеоидам. Самое большое различие у детей, если смотреть внешне, – это цвет глаз и цвет волос. В остальном они были родом из европейских стран.

Почему так было – не ясно с одной стороны. С другой – я прекрасно понимал их логику. Учёные прошлого, отправляя экспедицию в космос, хотели сделать так, чтобы у их потомков среди далёких звёзд было как можно меньше причин для разделения. Учитывая, что даже на Земле люди умудрялись сходиться в смертельных битвах между представителями разных народов, нести эту заразу в будущее было тем более лишено смысла. Именно поэтому все дети здесь – именно европейцы.

Я знал генетические карты. Абсолютное большинство из них были родом из Центральной и Восточной Европы, лишь у немногих были намёки на южное происхождение. Меньше всего было скандинавов – неожиданный поворот человеческой судьбы. Немцы, французы, белорусы, русские, даже украинцы. Их отпечаток остался в наследстве в самый серьёзный момент, когда наш корабль покидал орбиту Земли и уносился прочь от Солнца.