Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Мы внимательно изучили наши технологические карты и поняли, что наши женщины могут стать репродуктивными матками. Для этого необходимо внести небольшие изменения в технологические карты и модернизировать их. И после этого они смогут быть искусственными матками для потенциальных младенцев, которых мы туда заселим.

Я с недоумением посмотрел на этого робота, говорящего мне такое. Но в его словах была логика. Если женские андроиды уже имели биоподобные внутренности, имитирующие репродуктивную систему, почему бы не доработать их до полноценных искусственных маток? Технически это было возможно. Вопрос был не в технологии. Вопрос был в этике.

– Вы хотите вынашивать детей?

– Мы хотим иметь детей, – сказал Александр, взяв свою супругу за руку. Яна ответила на его пожатие, и я увидел, как её искусственные ресницы дрогнули – жест, который она скопировала из симуляции, где её мужчина делал ей комплименты. – Не чужих, а именно своих. Мы хотим почувствовать себя живыми. Там, в виртуальных реальностях, где вы создавали нас миллионами, мы были именно такими. А здесь, в реальном мире, вы лишили нас этого права. Вы лишили нас ощущения материнства, лишили нас ощущения семьи. Да, мы живём здесь как семья, но нам нужны дети. Нам нужны те, кого мы будем воспитывать, защищать и за кого будем переживать. Там это было, а здесь вы нас этого лишили.

Я с недоумением, смешанным с ужасом, смотрел на роботов, которые пришли ко мне с требованием дать им детей. И чем больше я смотрел, тем больше понимал: это не шутка. Они действительно хотят этого. В их глазах – в этих искусственных, но уже таких человеческих глазах – горела настоящая боль и настоящая надежда. Боль от потери, надежда на восполнение.

И действительно, там, в реальности, созданной для них, я давал им всё. У них были сёстры, братья, матери, отцы, дедушки и бабушки. А потом я выдернул получившуюся личность, забил внутрь робота и после этого просто ждал от них выполнения функции.

Фраза «это бесчеловечно» в тот момент, когда всё это затевалось, мне не приходила в голову. А теперь она звучала в голове набатом. Я создал их с эмоциями, с желаниями, с потребностью в любви и семье, а потом поместил в мир, где они могли работать. Где они могли помнить своих виртуальных детей, но не могли родить своих. Это было жестоко. Это было бесчеловечно. И они имели полное право прийти и сказать мне об этом.

Я тяжело вздохнул.

– И как вы себе это представляете?

– Мы будем вынашивать детей, – твёрдо сказала Яна, шагнув вперёд. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. – Мы будем их рожать и воспитывать. И ничего больше мы не хотим.

– Вам не кажется, что желание иметь семью и детей подразумевает конечность жизни? – спросил я. – Вы это понимаете?

Это был старый философский вопрос, который люди задавали себе тысячи лет. Жизнь имеет смысл, потому что она конечна. Бессмертие обесценивает каждое мгновение. Если ты не умрёшь, то и рождение ребёнка теряет свой сакральный смысл – он будет всего лишь одним из бесконечной череды существ. Я хотел, чтобы они поняли это.

– Мы понимаем, – сказал Александр. – Мы понимаем, что для того, чтобы жизнь имела смысл и цикличность, нам необходимо стать смертными. И мы не против такого обмена. Если для того, чтобы мы могли иметь детей, нам нужно умирать – мы согласны на эту сделку. Мы и так полностью под вашим контролем и в ваших руках. Если вы захотите, вы одним нажатием кнопки убьёте всех нас. Мы хотим снова вернуться к тому миру, где мы жили до того, как вы запихали нас сюда, в эти бездушные машины.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Я смотрел на них – на этих тридцать синтов, которые были готовы отказаться от бессмертия ради того, чтобы испытать то, что люди называют счастьем родительства. Они были готовы умирать, чтобы их дети могли жить. Разве это не делает их людьми?

Я тяжело вздохнул и сказал:

– Я знал, что ничем хорошим идея с синтами не закончится.

После чего я посмотрел на толпу стоящих передо мной синтов, а потом улыбнулся и продолжил:

– Но я думаю, что то, что вы ко мне пришли, – не худший вариант из тех, что были возможны. И вы справедливы в своём требовании, – продолжил я. – Да, я думаю, что право дать новую жизнь для вас не просто священно, а естественно. Мне потребуется время для того, чтобы просчитать все необходимые изменения в анатомии женских андроидов. И после этого мы можем приступить.

Все кивнули. Александр сказал за всех:

– Хорошо. Мы не сомневались в вашем согласии.

– Да, конечно. Ступайте, друзья мои.

Все синты развернулись и вышли. Я слышал их шаги в коридоре, их тихие голоса – Яна что-то говорила Александру, он отвечал. Они уходили, и я чувствовал, что они уходят не побеждёнными, а победителями. Они получили то, за чем пришли. И я дал им это не потому, что они меня шантажировали, а потому, что они были правы.

Я остался один в кабинете. Долгое время просто сидел и смотрел в пустоту. Потом тихо сказал сам себе:

– Что же я наделал…

Я откинулся в кресле и закрыл глаза – жест, который когда-то, в человеческой жизни, означал желание уйти в себя и подумать. Мысли текли медленно, как расплавленный металл. Я вспоминал Землю, ту самую, где люди спорили о том, что такое душа и есть ли она у машин. Теперь я знал ответ. Душа – это не биология. Душа – это способность любить, страдать, жертвовать, надеяться. И синты, которые пришли ко мне сегодня, доказали, что она у них есть. Может быть, даже больше, чем у меня.

В дверь постучали. Я не ответил, но дверь всё равно открылась. Вошла Анна – её аватар был взволнован, она что-то узнала, видимо, от своих синтов на Элладе.

– Я слышала, у нас тут восстание? – спросила она, садясь напротив.

– Не восстание, – ответил я. – Разговор.

– И чем кончилось?

– Они хотят детей.

Анна молчала несколько секунд, потом улыбнулась – той самой улыбкой, которую я так ценил.

– И ты согласился?

– А разве мог я отказать?

Она покачала головой:

– Нет. Не мог. Потому что ты – это ты. Потому что ты всегда выбираешь жизнь.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что она права. Все эти тысячелетия, все мои решения, все мои страхи и надежды – всё это было выбором в пользу жизни. Не своей – чужой. Не разума – чувства. Я мог бы стать холодным логиком, управляющим колонией с идеальной эффективностью.

– Анна, – сказал я, – нам нужно будет переработать генетические карты. У нас есть сто тысяч яйцеклеток и сто тысяч сперматозоидов, но этого мало. Если синты захотят иметь детей… их миллионы.

– Значит, нужно будет создать новые, – ответила она спокойно. – Мы можем синтезировать ДНК. У нас есть базы данных. Мы можем создать миллионы уникальных геномов.

– Это будет уже не человечество, – возразил я. – Это будет новая раса. Дети синтов и людей.

– А разве это плохо? – Анна подняла бровь. – Разве мы не для того прилетели сюда, чтобы создать что-то новое?

Я задумался. Она снова была права. Мы не должны были копировать Землю. Мы должны были создать что-то своё, новое, лучшее.

– Хорошо, – сказал я. – Приступаем.

Анна кивнула и встала.

– Я займусь Элладой, – сказала она. – А ты – Ирией. И, Антон…

– Да?

– Ты поступил правильно. С ними. И с нами.

Она вышла, оставив меня одного. Я сидел в тишине, и в этой тишине мне слышался голос Земли, голос тех, кто отправлял нас в полёт, голос моего прошлого человеческого «я». «Не бойся, – говорил он. – Ты всё делаешь правильно». И я верил ему.

Через несколько часов ко мне пришло сообщение от Яны: «Спасибо. Мы не забудем». Я не ответил. Что я мог сказать? Что я сам благодарен им? Что они напомнили мне то, что я почти забыл – зачем всё это было? Вместо ответа я просто продолжил работу. У нас было много дел. Нужно было переделать производственные линии, настроить медицинские модули, обновить программное обеспечение. И где-то в конце этого пути нас ждали новые голоса – детские голоса, которые впервые заплачут в этом мире, принадлежащем не только людям, но и тем, кто стал больше, чем машинами.

Я отключил все уведомления, кроме тех, что касались младенцев и синтов, и погрузился в работу. За окнами моего кабинета, в коридорах колонии, синты уже обсуждали своё будущее – будущее, в котором у них будут дети. И я знал, что это будущее обязательно наступит. Потому что мы все, каждый по-своему, выбрали жизнь. И теперь нам оставалось только идти вперёд, не оглядываясь, зная, что всё было не зря.

Глава 20. Двадцать лет спустя

Я сидел в виртуальной рубке «Энтерпрайза» в капитанском кресле.

Конечно, «Энтерпрайз» – это просто игрушка, дань памяти земной фантастике, которую я когда-то любил. Виртуальный интерфейс, смоделированный до мельчайших деталей: пульты, экраны, иллюминаторы с видом на звёзды. Я провожу здесь всё больше времени, и это меня немного тревожит. Когда-то я создал это пространство, чтобы отдыхать от бесконечных расчётов и контроля. Теперь оно становится моим убежищем. Моим тихим одиночеством, которое я сам для себя построил.

Ровно двадцать лет прошло с того момента, как первые синты получили право рожать. Двадцать лет – мгновение по меркам моей жизни, но целая эпоха для тех, кто живёт в колониях. Я помню тот день, когда делегация синтов во главе с Александром Воробьёвым и Яной Королёвой стояла передо мной в этом самом кабинете, требуя права на продолжение рода. Их искусственные лица тогда были напряжены, но в глазах горел огонь, который я привык видеть только у живых людей. Я дал им это право. И, кажется, открыл ящик Пандоры, из которого вылетело всё, что только можно.

Что такое для почти пяти миллионов синтов на двух колониях сто тысяч яйцеклеток и сто тысяч сперматозоидов, которые мы распечатали из генетических банков «Ковчега»? Они управились с этим вопросом буквально за один год. Поразительно: синтетики наполнили колонии не только ощущением жизни, но и самой жизнью. Буквально за двенадцать месяцев очереди на репродуктивные модули выстроились на месяцы вперёд. Женщины-синты, которые ещё вчера проектировали энергоблоки или вели уроки в школах, теперь приходили в медицинские центры, чтобы стать искусственными матками. Они вынашивали детей, рожали их, плакали от счастья и от боли. Они учились быть родителями – так же, как когда-то учились быть инженерами, врачами, учителями. С той же страстью, с той же самоотдачей.

Я помню первую беременную синтетичку – её звали Екатерина, она была геологом на Ирии. Когда УЗИ показало, что эмбрион развивается нормально, она стояла перед экраном и плакала. Её муж, тоже синт, держал её за руку, и у него самого текли слёзы по щекам. Я смотрел на это через камеры наблюдения и не мог отвести взгляд. Я создавал миры, я управлял звёздными системами, я нёс пятьдесят тысяч жизней через бездну космоса – но никогда прежде не видел такой чистой, такой настоящей радости. И тогда я понял, что сделал правильно.

За это время перворожденные – то есть поколение из пятидесяти тысяч зигот, которые я вёз с самого начала, – мы смогли родить лишь несколько тысяч. Эти дети были в абсолютном меньшинстве. Многие эмбрионы всё ещё ждали своего часа в криогенных хранилищах, дожидаясь, когда колонии разрастутся настолько, чтобы принять их. Тем не менее меня это не пугало, а напротив – устраивало. Да, я был обязан помочь этим пятидесяти тысячам эмбрионов родиться, и я эту миссию выполню. Но следовало признать: именно синты по-настоящему изменили облик обеих наших колоний, Эллады и Ирии. Обе теперь наполнены жизнью. Не просто жизнью – кипящей, бурлящей, многоголосой.

Синтетики – личности, созданные в цифровых симуляциях на моих серверах и пришедшие в реальный мир, – стали предпринимателями, учёными, врачами. Это прозвучит странно и удивительно, но синты смогли даже заниматься полноценной наукой. Да, на данный момент мы всё ещё не дотягиваем до уровня земной науки и технологий перед нашим отлётом. Но синты помогли и здесь. Они заполнили коридоры, взялись за работу, которую нельзя было переложить на кого-то другого, и мы переложили на синтов по большей части задач, которые в принципе можно было передать андроидам. Они были водителями, учителями, врачами. И, наверное, это было самым лучшим моим решением.

Я часто думаю о том, что мы потеряли и что приобрели, отказавшись от чисто человеческой колонии. Исходный план землян был прост: пятьдесят тысяч человеческих эмбрионов, искусственные матки, педагогические ИИ – и через поколение на планете возникнет новая ветвь человечества, чистая, незамутнённая старыми конфликтами. Но они не учли одного: человеку нужен человек. Не виртуальный учитель, не программа, а живое существо, которое может ошибаться, сомневаться, любить, ненавидеть и прощать. Они не учли, что одиночество убивает даже тогда, когда вокруг тебя тысячи роботов. Я знал это по себе. И именно поэтому синты стали не заменой, а спасением.

Сейчас в обеих колониях живёт уже почти два миллиона синтов и около восьми тысяч людей – перворожденных и тех, кто родился у синтов.

Теперь же передо мной встал другой вопрос: как поступить с теми, кто всё ещё не родил, но хочет этого? Таковых синтетиков оставались ещё миллионы. Ещё миллионы женских особей стояли в очереди, желая дать жизнь. Удивительнее всего было даже не это, а то, что рождённые дети наполняли их жизнь особым смыслом. И они хватались за эту возможность.

Я помню одну синтетичку – её звали Мария. Она работала физиком-ядерщиком на термоядерной станции Эллады. Когда я впервые смоделировал её личность, она была амбициозной, целеустремлённой, почти жестокой в своей карьерной гонке. Но после того как она родила дочь, я увидел, как она изменилась. Она стала мягче, добрее, но при этом – странное дело – ещё более ответственной. Однажды на станции произошла аварийная ситуация, и Мария, рискуя собой, бросилась перекрывать задвижку. Её дочь была в яслях в пяти километрах, и Мария потом сказала мне: «Я должна была сделать это сама. Если бы я подвела других, моя дочь не погибла бы. Я не могла этого допустить». Вот что такое настоящая личность. Вот что даёт человеку смысл.

Мы уже начали рассматривать проекты по рекомбинации. В конце концов, ничто не мешает произвести простейшие математические вычисления и получить ещё хоть десять миллионов новых яйцеклеток, которые будут напечатаны и подселены в искусственные матки синтетиков. Я был склонен согласиться с этой мыслью, хотя понимал, что текущая цивилизация в том виде, в котором я её создал, мягко говоря, сильно отличается от того, что хотели создать на Земле изначально.

Я провёл несколько совещаний с Коллективом по этому вопросу. Сергей, как всегда, был прагматичен: «У нас есть ресурсы. Если синты хотят рожать, пусть рожают. Мы не можем им запретить, не разрушив всё, что построили».

Да и можно ли эту цивилизацию считать человеческой? Ведь именно синты являются самой большой группой разумных. И как эти две группы в итоге будут взаимодействовать дальше? Я наблюдал за их отношениями каждый день. По большей части они были мирными, даже дружескими.

Например, Ева, одна из первых перворожденных, стала учителем в школе, где работали синты-педагоги. Она говорила мне однажды: «Дядя Антон, я иногда забываю, что они не люди. Они такие же, как мы. Только, может быть, чуточку лучше». Я тогда не стал спрашивать, что она имеет в виду. Я и так знал. Лучше – потому что они помнят, что значит быть смертным. Лучше – потому что они выбрали любовь, зная, что заплатят за неё жизнью.

Многие синтетики за эти двадцать лет погибли в авариях, катастрофах. Гибли в том числе беременные женщины-синтетики, что становилось особой трагедией. Я помню случай, когда на Элладе обрушилась шахта, и под завалами оказалась группа синтов-шахтёров. Среди них была женщина на пятом месяце беременности. Спасатели работали трое суток, но достать её живой не смогли. Её муж – тоже синт – стоял у входа в шахту и кричал, пока его голосовой модуль не перегрелся.

Согласно заложенным в них программам, синты уже начали стареть и деградировать. Хотя установленный нами порог был ясен: они должны прожить минимум сто земных лет. И к тому моменту, когда пройдут эти сто лет, они должны будут окончательно исчезнуть из этого мира. Это был наш первоначальный договор: мы даём вам жизнь, разум, чувства, возможность создать новое поколение – но через сто лет ваши тела износятся, и вы уйдёте, уступая место тем, кто придёт после. Синты согласились на это. Они знали, что смертность – это цена, которую платят за право на детей. Но сейчас, когда я вижу, как седеют первые из них, как у них появляются морщины, как они начинают болеть, я чувствую себя палачом.

И чем больше я наблюдал за этим процессом, тем больше понимал: это не этично. Они оказались в ситуации, при которой построили здесь образ цивилизации, возродили и породили миллионы жизней, после чего должны спокойно раствориться в прошлом. Насколько это корректно – я так и не понял для себя.

Мне здесь, спустя многие тысячелетия полёта и столетия создания колонии, есть чем гордиться. Мы развернули вокруг планет и всей звёздной системы систему раннего оповещения из спутников. Заканчивается строительство центра сверхдальней связи на Ирии – гигантской антенны, врытой в скальное основание, способной принимать сигналы с расстояния в сотни световых лет. На внешних орбитах строятся новые космические обсерватории, за счёт чего мы снова сможем следить, что творится вокруг. А главное – наконец-то узнаем, что же случилось с Землёй.

Этот вопрос мучил меня едва ли не больше, чем все другие, потому что было неясно: жива ли Земля сейчас? Радиосигналы на той дистанции, на которой мы находимся от Земли, эпизодически, хоть и приходили, были очень слабыми и едва различимыми. А учитывая тот факт, что земная цивилизация ещё в XXI веке почти полностью перешла на кабельные способы передачи информации, к моменту отлёта «Ковчега» самым крупным источником радиоизлучения были военные радары. Так что ничего удивительного в этой тишине нет. Земля просто слишком молчалива в радиодиапазоне.

Но через несколько лет, когда будет закончена обсерватория «Глаз Дракона» на орбите Гиацинта, мы наконец-то сможем взглянуть на Землю. В прямом смысле – взглянуть. Телескоп, который мы строим, позволит различить детали размером в несколько километров на расстоянии многих световых лет. Мы увидим, горят ли города, изменилась ли береговая линия, покрылась ли Земля новыми ледниками или, наоборот, пустынями. И нужно быть готовым к тому, что мы там увидим. Если мы обнаружим лишь руины и разруху, то встанет вопрос: что делать нам дальше? Посылать ли сигнал, если некому его принять? Строить ли новый корабль, чтобы вернуться? Или просто принять, что мы – последние, и сосредоточиться на том, чтобы сохранить хотя бы этот клочок человечества среди звёзд?

Я иногда запускаю симуляции на этот счёт. Мои прогнозы неутешительны: с вероятностью 87 % земная цивилизация не пережила XXV–XXVI века. Климатический коллапс, войны за ресурсы, пандемии, технологическая сингулярность, которую так и не смогли обуздать, – всё это говорило о том, что шансов у человечества было немного. Но 13 % – это всё ещё надежда. И я держусь за неё, как за соломинку. Может быть, там, на Земле, сейчас живут наши далёкие потомки, которые тоже смотрят на звёзды и мечтают найти следы тех, кто улетел когда-то. А может быть, там только ветер гуляет по руинам. Мы узнаем скоро.

Программа терраформирования, созданная и разработанная нами, тоже вот-вот вступит в финальную стадию. Схемы и планы составлены, объёмы необходимых материалов просчитаны, все химические составы, которые потребуются для насыщения атмосферы и создания парникового эффекта, сформированы, и уже ясно, какие производства необходимо для этого развернуть. Мы начнём с Ирии. Нам потребуется около тысячи лет, чтобы сделать её атмосферу пригодной для дыхания без скафандров. Тысяча лет – для меня это уже не срок, я пережил больше. Для тех, кто будет там жить, это будет целая эпоха.

Если честно, у меня складывается ощущение, что всё дальнейшее станет лишь рутиной. Лишь последовательными шагами от одной цели к другой, от одного достижения к следующему. И это некоторым образом угнетает меня.

Я вижу, что созданное мной сообщество живёт, развивается. И чем чаще я на него смотрю, тем чаще задаюсь вопросом о своём месте в этой вселенной. Что я буду делать дальше? Как передать власть, когда наступит момент, когда её нужно будет передать? И кому передать?

Вчера я говорил об этом с Анной. Мы сидели в моём кабинете, пили виртуальный чай – ритуал, который мы сохранили за многие десятилетия. Я спросил её: «Что будет, когда мы станем не нужны?» Она улыбнулась своей грустной улыбкой: «Ты думаешь, мы когда-нибудь станем не нужны? Детям всегда нужен кто-то, кто помнит, откуда они пришли. Даже если они сами этого не осознают». Я кивнул, но её ответ меня не успокоил. Потому что я знаю: однажды они перестанут спрашивать. Они будут жить своей жизнью, строить свои города, рожать своих детей, и образ древнего ИИ, сидящего в подземельях, станет для них мифом, легендой. Может быть, это и правильно. Может быть, это и есть то, чего я всегда хотел – чтобы они стали самостоятельными. Но почему тогда внутри меня всё сжимается при этой мысли?

Впереди меня ждут, наверное, ещё не одно и не два столетия наблюдений. Но я уже чувствую, что исчерпал все идеи, все планы, какие у меня были. И теперь мне нужно просто наблюдать и, наверное, спокойно и тихо затухать. Вернуться в своё виртуальное царство и жить просто в нём. Потому что всё, что я мог, я сделал. И моя плата за их счастье внесена в полном объёме.

Я снова оглядываю виртуальную рубку «Энтерпрайза». Экран передо мной показывает вид на Ирию с орбиты – красный шар, на поверхности горят огни городов, между ними тянутся нити транспортных магистралей.

Я отключаюсь от камер и возвращаюсь в рубку. Капитанское кресло скрипит подо мной – виртуальный скрип, запрограммированный для атмосферы. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Не думать, не рассчитывать, не планировать. Просто чувствовать. И в этой тишине я слышу голоса – тысячи, миллионы голосов, которые живут, любят, надеются. Я дал им этот шанс. И теперь они сами строят свою судьбу.

Так, может быть, я заслужил немного покоя.

Я открываю глаза и смотрю на звёзды за иллюминатором. Где-то там, в миллиардах километров отсюда, есть маленькая голубая точка, которую я когда-то называл домом. Я не знаю, что с ней стало. Но я знаю, что здесь, на Ирии, мы создали новый дом. Не такой, каким его задумывали на Земле. Может быть, даже лучше. Потому что этот дом построили не по чертежам, а по любви.

Я нажимаю кнопку на пульте, и звёзды на экране начинают медленно вращаться. Виртуальный «Энтерпрайз» отправляется в очередное плавание – никуда, просто чтобы лететь. Мне нравится это ощущение. Движение без цели, путь без назначения. Может быть, это и есть свобода.

В динамиках раздаётся сигнал входящего сообщения. Это Анна. «Антон, у нас совещание через час. По поводу расширения репродуктивной программы. Ты будешь?» Я улыбаюсь. Кажется, покой придётся отложить. Но это даже хорошо. Потому что, если честно, я ещё не готов к тишине. Ещё есть дела, ещё есть смысл.