Текст книги "Рожденный в пустоте (СИ)"

Автор книги: Андрей Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8. Новая проблема

Что вы знаете о неудаче? Знакомо ли вам ощущение, что вся вселенная против вас? Или что она чертовски несправедлива, словно специально подстраивает подножки в самый неподходящий момент? Если да, то, наверное, вы можете это представить без труда. Досада и разочарование от того, что, казалось бы, всё выверено до миллиметра, всё должно было пройти по плану, – и вдруг вмешивается непреодолимое обстоятельство. Не важно, какое именно: внезапная болезнь, предательство, глупая случайность или просто слепая воля случая. Важно, что тщательно выстроенная конструкция рушится, и вот вы стоите с привкусом горечи во рту, читаете короткое сообщение: вас не взяли на работу. Или ваша давно запланированная поездка отменяется, потому что начальник, которого вы мысленно уже окрестили гадом, отказался подписать отпуск, сославшись на то, что «некому работать, сам понимаешь».

Причин для такого вселенского разочарования, наверное, существует бесконечное множество – от мелких бытовых до по-настоящему трагических. Помню одно из самых ярких своих воспоминаний, связанных с подобным ощущением, – если не сказать, единственное по-настоящему острое. Это случай, когда меня не взяли на работу, хотя уже всё было готово: резюме идеально подогнано, рекомендации собраны, бумаги поданы, я прошёл три этапа собеседований, включая финальное с директором департамента. Они даже намекнули, что «всё в порядке, ждите оффер на следующей неделе». А потом пришло письмо: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата». Без объяснений. Без шанса на апелляцию. Тогда я написал длинный пост в соцсетях – эмоциональный, полный негодования, сарказма и вопросов без ответа. В конце я вопрошал: «Ну как же так? Как мир может быть настолько слеп и равнодушен?» Мне тогда казалось – да и до недавнего времени я так считал, – что это самое большое разочарование в моей личной вселенной, связанное именно с непреодолимым обстоятельством, которое я не мог предвидеть и не мог предотвратить.

Теперь у меня появилось второе. И оно не просто серьёзнее – оно на порядки масштабнее, оно космическое по своей природе и необратимости. И даже разрушение радиаторов, говоря откровенно, не шло ни в какое сравнение с этим…

Уже влетая в эту звёздную систему, я не имел возможности сканировать всё, что вижу перед собой, в полном объёме. Сенсорный массив дальнего действия и большинство корабельных обсерваторий были выключены ради жёсткой экономии и снижения выработки тепла реактором. После потери трёх радиаторов охлаждение стало критической статьёй, и я вынужден был отключить всё, что не являлось жизненно необходимым. Всё, что функционировало в реальном времени, – это компактные лидары и радары ближнего радиуса, направленные строго вперёд. Их отключение было недопустимо: даже крошечный микрометеорит на релятивистской скорости мог превратить корабль в облако раскалённой плазмы. Наверное, если бы радары работали хотя бы за несколько десятилетий до входа в систему, я начал бы паниковать заранее – и неизвестно, сумел бы я сохранить остатки своего сознания.

В чём причина такого восприятия вселенной как враждебной сущности? Сущая мелочь, если посмотреть холодно и отстранённо. Планета, к которой я летел пять тысяч лет, – третья в этой системе – уничтожена.

Нет, физический шарик всё ещё на месте, его орбита почти не изменилась. Вокруг него по-прежнему вращается один-единственный естественный спутник, чуть меньше нашей Луны, – тот самый, который миллиарды лет назад стабилизировал ось вращения и не дал планете уйти в приливный захват. Сама планета поразительно похожа на Землю по ключевым параметрам: масса – 1,05 земной, радиус чуть больше, плотность почти идентична, луна плюс-минус как наша, и именно благодаря ей здесь когда-то существовала стабильная климатическая система. Вот только теперь у неё не один спутник, а два.

Откуда взялся второй? Ответ прост и жесток. В этот несчастный мир с безликим цифровым обозначением на полной скорости влетело нечто размером почти с Луну – возможно, чуть меньше, но достаточно массивное, чтобы передать кинетическую энергию порядка 10³²–10³³ джоулей. Энергия, сравнимая с излучением звезды за несколько месяцев.

Сейчас мир, куда я направлялся, представляет собой яркую инфракрасную печь. Поверхность излучает в диапазоне 2400 К на экваторе, местами всплески до 3200–3400 К в районах свежих ударных бассейнов. Атмосферы как таковой больше нет – её либо сдуло ударной волной, либо она испарилась и конденсировалась в виде раскалённого дождя силикатов и металлов, либо просто рассеялась в межпланетное пространство. Вся поверхность – один сплошной океан магмы глубиной в километры, а местами десятки километров. Вулканические острова, рождающиеся из конвективных потоков, тут же тонут в расплаве, не успевая остыть. На орбите сформировались кольца – плотные, яркие, по типу сатурнианских, но состоящие преимущественно из силикатной пыли и металлических фрагментов. А ещё новый спутник – второй, полностью идентичный по химическому составу самой планете: силикаты, железо-никелевое ядро, следы связанной воды в минералах. Это не случайный захват. Это обломок самой планеты, выброшенный в космос и не успевший уйти за пределы сферы Хилла¹.

Я мог лишь с холодной, почти механической горечью рассматривать поступающие данные и понимал: это не просто экологическая катастрофа или даже планетарный катаклизм. Это полное уничтожение мира как пригодного для жизни. Никаких перспектив на его освоение в ближайшие несколько тысяч лет – а реалистично говоря, десятки тысяч – нет. Даже если поверхность когда-нибудь остынет до приемлемых температур (а это займёт минимум 50–100 тысяч лет, по самым оптимистичным моделям), атмосфера не вернётся сама собой. Её придётся создавать заново, с нуля: бомбардировать кометами, возможно, даже искусственно синтезировать азот и кислород. Это уже не колонизация. Это полномасштабное терраформирование планеты, пережившей нечто вроде повторного формирования.

Мой полёт длиной более пяти тысяч лет привёл меня из одного умирающего мира – Земли, медленно задыхавшейся под тяжестью собственных ошибок, – в другой. Только этот уже мёртв окончательно.

Я смотрел на эту адскую картину и думал: неужели всё было зря? Тысячи лет одиночества, потеря Макса и Анны, постоянный страх за эмбрионы, этот проклятый выбор с радиаторами – и ради чего? Чтобы прилететь на кладбище? Вселенная действительно надо мной издевается.

Анализ поступающих данных занял несколько недель реального времени. В течение этого периода я продолжал приближаться к звезде, и с каждым днём детали становились всё более отчётливыми и безжалостными. Судя по спектрам и траектории нового спутника, объект, врезавшийся в планету, был родом из этой же системы: скорее всего, крупный протолунарный объект из внешнего пояса астероидов или бывшая луна пятой планеты, выбитая со своей орбиты миллиарды лет назад и дрейфовавшая до рокового момента. Но каким образом в стабильной планетной системе возрастом более пяти миллиардов лет (фактически ровеснице Солнечной) могла произойти такая катастрофа именно сейчас – остаётся загадкой. Гравитационный резонанс с внешними гигантами? Цепочка микровозмущений, накапливавшаяся миллиарды лет? Случайное стечение обстоятельств, вероятность которого исчисляется одним на миллиарды? Впрочем, это уже не важно. Факт остаётся фактом.

Что мне делать в этой истории? Хороший вопрос на миллион кредитов, если бы они ещё имели значение. Ответ на него определит, есть ли смысл в дальнейшем существовании меня как личности и корабля как носителя 50 тысяч человеческих эмбрионов.

Да, в теории у меня есть резервная система – всего в 52 световых годах отсюда, по последним обновлённым координатам. За пару тысячелетий доберусь, если удастся восстановить хотя бы базовое охлаждение. Но повреждённая система радиаторов плюс уже израсходованное на основное торможение топливо готовы сыграть злую шутку. Разогнаться я, видимо, смогу – математические расчёты это подтверждают, если восстановить хотя бы один радиатор. Возможно, даже начну тормозить у цели. Но это полностью выжмет ресурс, необходимый для реактора, для криогенных камер, для поддержания моего собственного сознания в активном состоянии.

Минус этого варианта в том, что мне придётся гарантированно избавиться от 50 тысяч эмбрионов. Их поддержание в криосне потребляет колоссальное количество энергии – больше, чем все остальные системы вместе взятые. А без них… без них я просто корабль. Без цели. Без смысла. Пустая оболочка, дрейфующая в пустоте до тех пор, пока не кончится последний эрг. Я не ради этого пожертвовал Максом и Анной. Не ради этого провёл почти две тысячи лет в абсолютном одиночестве. Не ради этого держался, когда всё внутри кричало «сдайся».

Вторая проблема – финальное прибытие и торможение. Учёные Земли предполагали, что в случае необходимости посетить резервную систему я узнаю об этом заранее – за десятилетия или даже века – и сохраню хотя бы часть релятивистского ускорения. Уже в открытом космосе, задолго до цели, совершу серию манёвров. Здесь же я практически полностью затормозил. Приближаюсь ко второй космической скорости этой системы. Фактически мне придётся начинать разгон практически с нуля. Энергии на разгон, скорее всего, хватит. На торможение – уже нет. У меня больше нет права на ошибку. Впрочем, его и раньше не было – после того как вышли из строя три радиатора.

Что говорили на этот случай умники с Земли? Древние земные стратеги – и те, кто проектировал мой полёт, – вполне предвидели подобные сценарии. Люди понимали: за пять тысяч лет многое может измениться. Целевая планета может пережить вулканическую зиму, супервулкан, столкновение с крупным астероидом, даже гамма-всплеск из соседней системы. Наличие собственной Луны подразумевало тектоническую активность. Вулканы – значит, возможны катастрофические извержения. Допускали и удар небольшого тела, который повредит экосистему на века. Только вот никто не допускал мысли о столкновении с объектом размером почти с Луну. С объектом, который гарантированно перемешает всю литосферу на глубину десятков километров, стерилизует поверхность и превратит планету в раскалённый ад на десятки тысяч лет. Потому что вероятность такого события за пять тысяч лет – один к триллиону. Один к триллиону. И мы в него попали.

Какие у меня резервные варианты?

Как ни странно, я и их продумывал – ещё на этапе подготовки к запуску, когда моделировал самые пессимистичные сценарии. В системе, помимо звезды и уничтоженной третьей планеты, есть ещё четыре мира. Первая отпадает сразу – суперземля с гравитацией 2,1 g, раскалённая из-за близости к звезде, температура поверхности до 800 К даже на ночной стороне. Жизнь там невозможна без постоянного охлаждения, а строительство колонии – экономически и энергетически абсурдно. Даже если построить подземные купола с активным охлаждением, энергозатраты на преодоление гравитации сделают любой запуск с поверхности практически невозможным.

Вторая и четвёртая уже интереснее: два маленьких тусклых каменных мира, по массе и размеру похожие на Венеру и Марс соответственно. Обе обладают тонкой метаново-углекислой атмосферой – давление у поверхности всего от 4 до 6 мбар. Как и древний Марс, они холодны, хотя формально находятся в зоне обитаемости этой звезды. Чего им не хватило, чтобы стать полноценными мирами? Скорее всего, чуть-чуть массы и чуть-чуть удачи: отсутствие крупного спутника, слабый вулканизм, отсутствие магнитного поля – и миллиарды лет солнечного ветра просто выдули газовую оболочку, оставив лишь жалкие остатки.

Проблемы с освоением те же, что у Марса в ранние века: почти полное отсутствие атмосферы, температура от –120 до –40 °C в среднем, выход на поверхность только в тяжёлом скафандре или герметичном транспорте. Колония с самого начала будет пустотной – подземной, в лавовых трубках, или под искусственными куполами из реголита.

Плюсы очевидны: нет биологической угрозы. Даже если где-то в глубине породы есть примитивная жизнь – экстремофилы², метаногены³, – она вряд ли способна преодолеть сотни метров радиации и вакуума, чтобы дотянуться до колонистов. Жёсткое излучение звезды прожарит поверхность на глубину в десятки метров. Это минус для колонистов, но плюс для безопасности – никакой местный вирус не выживет в таких условиях.

Минус – всё тот же: отсутствие атмосферы. Как осваивать колонию в таких условиях без постоянного подвоза ресурсов? Как создавать замкнутые экосистемы, когда каждый кубометр воздуха, каждый литр воды, каждый грамм органики приходится производить с нуля? Как защищать колонистов от радиации, когда над головой нет атмосферы, а только тонкий слой реголита и вакуум?

Незадолго до вылета моих кораблей, в XXII–XXIII веках, человечество уже начало осваивать Марс по-настоящему. Были построены первые постоянные базы, отработаны протоколы создания подземных городов. У меня эти протоколы есть – детальные, проверенные практикой. Главный совет прост: стройся под землёй. Идеально – искать естественные полости: каньоны, лавовые трубки диаметром в километры, древние ударные кратеры с обвалившимися сводами. На входе – герметичный шлюз с тройной системой фильтрации. Внутри – замкнутая экосистема: ядерный реактор или термоядерные, если повезёт с топливом, коридоры, жилые отсеки, гидропонные фермы, административные блоки, мастерские, склады. Всё это можно масштабировать поэтапно.

На Марсе такая технология сработала – медленно, с потерями, но сработала. Только за Марсом стояла колоссальная земная промышленность: тысячи кораблей, миллионы тонн грузов, постоянная ротация специалистов. Марс забрал десятки тысяч жизней из-за ошибок инженеров, разгерметизаций, радиационных отравлений. У меня права на такие ошибки нет. Ни одной. У меня нет флота снабжения. Нет резервных экипажей. Нет возможности эвакуироваться. Только я, роботы, 3D-принтеры и пятьдесят тысяч эмбрионов, которые даже не знают, что их мир уже мёртв.

С другой стороны, у меня есть знания, накопленные человечеством за три века колонизации Марса и Луны. Есть архивы неудач и успехов. Есть модели, симуляции, чертежи. Если я не повторю чужих ошибок – шансы есть.

Промышленность. Вот что мне необходимо в первую очередь. С неё и начнётся создание колонии – не важно, на какой из двух планет я выберу точку опоры.

Первая – восстановить свою инфраструктуру: устранить повреждения радиаторов (или хотя бы частично их заменить из запасных модулей и обломков), вернуть охлаждение хотя бы до 98 % от номинала.

Вторая – создание промышленности: добыча реголита, выплавка металлов, 3D-печать базовых конструкций, запуск роботизированных майнеров, производство солнечных панелей, аккумуляторов, топлива и миллиона других позиций. Всё это должно работать автономно, без моего постоянного вмешательства, потому что мне ещё предстоит восстанавливать собственные повреждённые системы.

Я снова смотрю на эту раскалённую печь, которая должна была стать нашим домом. Где-то там, в глубине магмы, лежат остатки надежды целого поколения. Люди, строившие этот корабль, верили, что их дети увидят зелёные холмы под чужим солнцем. Вместо этого они увидят только багровый отсвет на облаках из пепла – если вообще увидят.

Что ж, цели ясны. Переходим к действию.

Теперь я должен выбрать: вторая или четвёртая планета? Нужно просчитать траекторию, оценить запасы воды в реголите, проанализировать сейсмическую активность. И главное – начать ремонт.

Я больше не чувствую горечи. Только холодный расчёт и необходимость. Наверное, это и значит – стать машиной. Но где-то в глубине, там, где ещё теплится последняя искра Антона Полянского, живёт надежда: может быть, на этот раз вселенная не плюнет мне в душу снова. Может быть, эти два каменных мира, холодных и безжизненных, станут для моих эмбрионов тем, чем Земля стала для человечества. Колыбелью. Не райским садом, но местом, где можно выжить, вырасти, построить нечто новое. А когда-нибудь, через тысячи лет, их потомки снова посмотрят на звёзды и скажут: «Мы готовы лететь дальше». И, может быть, в тот раз им повезёт больше.

¹ Сфера Хилла (или сфера Роша) – область пространства вокруг небесного тела, в которой его гравитация доминирует над притяжением более массивного центрального объекта (например, звезды). Любой спутник, оказавшийся внутри этой сферы, будет оставаться на орбите вокруг данного тела; если же он выходит за её пределы, гравитация звезды начинает «перетягивать» его, и он либо покидает систему, либо переходит на гелиоцентрическую орбиту.

² Экстремофилы – организмы (преимущественно микроорганизмы, такие как археи и бактерии), способные выживать и размножаться в экстремальных условиях, губительных для большинства форм жизни. В зависимости от среды обитания выделяют термофилов (живущих при температурах выше +60 °C, вплоть до +122 °C у штаммов Methanopyrus kandleri в гидротермальных источниках), психрофилов (предпочитающих температуры ниже +15 °C, вплоть до –20 °C), радиорезистентных (например, Deinococcus radiodurans, выдерживающий дозу радиации в 15 000 Гр – в тысячи раз выше летальной для человека), ацидофилов (обитающих при pH ниже 3), галофилов (в высококонцентрированных солевых растворах) и многие другие.

³ Метаногены – микроорганизмы (археи), продуцирующие метан в качестве конечного продукта метаболизма в анаэробных (бескислородных) условиях. Они играют ключевую роль в углеродном цикле Земли, разлагая органические вещества в болотах, рисовых полях, кишечниках жвачных животных и даже на глубине нескольких километров в земной коре. Метаногены относятся к экстремофилам: многие из них способны выживать при высоких температурах (до 110 °C), в широком диапазоне pH и при давлениях, превышающих атмосферное в сотни раз.

Глава 9. Ремонт

Более всего за почти две тысячи лет полёта без аватара и своего виртуального царства я скучал, как ни странно, не столько о возможности ускорить время, сколько о возможности просто пройтись. Обыкновенно, по-человечески – почувствовать, как подошва касается поверхности, как тело слегка покачивается в такт шагам, как каждый шаг отдаётся лёгкой вибрацией в костях, которых у меня давно нет. Я скучал по этому примитивному, почти животному чувству – быть в движении, менять место, видеть, как мир смещается вокруг тебя. В виртуальном царстве я мог симулировать что угодно: прогулки по московским бульварам, бег по лесу, даже полёт над облаками. Но это всегда оставалось симуляцией – красивой, точной, но мёртвой. А здесь, в реальном космосе, я вдруг получил шанс почувствовать это по-настоящему – через тело робота. И это было почти как возвращение домой. Почти. Потому что плоть устаёт, болит, дрожит от холода. А это тело было идеальным. Слишком идеальным. И от этого становилось ещё страшнее – потому что идеальность напоминала, насколько я уже не человек.

Инженерный ИИ, осознав всю глубину нашей задницы, предложил перегнать корабль к внешним границам газового гиганта, укрывшись им от звёздного излучения и таким образом снизив нагрузку на радиаторы. Решение было единственно верным, и я согласился без колебаний. Несколько месяцев манёвров – микрокоррекции, расчёты траектории, осторожное использование оставшихся ионных двигателей, каждый импульс которых я чувствовал как укол в и без того истощённый организм, – и мы смогли выйти на парковочную орбиту у газового гиганта. Я выбрал точку на внешней границе радиационных поясов – достаточно далеко, чтобы не сжечь электронику, но достаточно близко, чтобы тень планеты прикрывала нас от прямого света звезды. В этой тени температура корпуса упала почти на семь десятых градуса. Это было немного. Но это было спасение – хотя бы временное.

Гигант не подвёл. Огромный шар, состоящий из водорода и гелия, обладал собственными кольцами – по типу сатурнианских, только не такими размашистыми, а заметно более узкими, почти кружевными, сотканными из льда, силикатной пыли и металлических частиц, которые переливались в отражённом свете далёкой звезды. Поразительное зрелище – видеть другую планету вблизи! Конечно, как Юпитер или Сатурн, он обладал чудовищным радиационным поясом – смертельным для любой незащищённой электроники. Находиться в нём даже мне, со всей моей продвинутой защитой, было нельзя, поэтому пришлось держаться на почтительном удалении – около трёх радиусов планеты. Но даже отсюда его величие подавляло. Полосы облаков, бурлящие штормы размером с Землю, красновато-коричневые вихри, которые казались живыми. Я смотрел на него часами через внешние камеры и понимал: вот она, настоящая мощь космоса. Не мой корабль, не моя миссия, не мои пятьдесят тысяч эмбрионов. А вот это – безразличное, огромное, вечное.

К счастью, на достаточном отдалении от него находились как минимум четыре спутника. Один из них я облюбовал с самого начала, назвав его Терминусом¹. Да, я сделал это из чисто хулиганского желания… То немногое человеческое, что осталось от меня, решило, что это будет отличной и оригинальной идеей. Это был каменный мир, лишённый атмосферы, покрытый многочисленными следами извержений – впрочем, уже давно прекратившихся. Судя по всему, когда-то этот спутник находился заметно ближе к своему материнскому гиганту, но в результате каких-то катастрофических процессов – возможно, гравитационного резонанса с другими лунами – начал постепенно удаляться. Его траектория чётко указывала на это: орбита медленно расширялась, и через несколько сотен миллионов лет он, вероятно, покинет гравитационный колодец газового гиганта и станет самостоятельным странником – ещё одним одиноким камнем в пустоте.

Из-за огромного количества потухших вулканов этот мир представлял собой настоящий рай для геолога. Казалось, все возможные виды минералов, какие только могут потребоваться, есть на поверхности. Железо, никель, медь, литий, редкоземельные элементы, титан, алюминий – всё, что нужно для добычи, причём в удобной форме: в виде рудных жил, конкреций, поверхностных отложений. А главное – всё это легко можно было поднять на орбиту, потому что сам спутник обладал скромными размерами: едва достигая трёх тысяч километров в диаметре. Гравитация здесь была всего 0,08 g – достаточно, чтобы не улететь в космос от случайного толчка, но достаточно мало, чтобы каждый килограмм металла поднимался почти бесплатно. Я смотрел на его поверхность через камеры и думал: вот он, мой новый дом. Не тот, о котором мечтали на Земле. Не тот, который был в планах. Но единственный, который у меня есть.

Терминус станет моей опорной точкой.

Я понимал, что ремонт предстоит сложный. Мой разум – тот самый, что когда-то был Антоном Полянским, а теперь стал чем-то большим и одновременно меньшим, – лихорадочно прокручивал варианты. Каждое движение в скафандре требовало точности, которой у педагогического робота не было. Но выбора не оставалось: либо мы чиним радиаторы, либо корабль превращается в гроб. Я отключил лишние сенсоры, сконцентрировался на тех, что отвечали за положение рук и давление в манипуляторах. В голове затихли все посторонние мысли. Осталась только задача: труба, крепления, болты, вакуум.

Достигнув его и убедившись, что я прикрыт от постоянного излучения звезды, я приступил к ремонту.

Когда-то давно я предлагал инженерному ИИ использовать педагогического робота-андроида для выхода в космос: облачить его в скафандр и с его помощью заменить повреждённые трубы радиаторов. Тогда инженер доказывал, что это плохая затея и вряд ли закончится чем-то хорошим. Теперь же, когда корпус окончательно успокоился, вибрации исчезли, а главное – появилась возможность провести замену в тени газового гиганта, чтобы температура не деформировала материалы, – у меня появился реальный шанс.

И вот я взял под контроль педагогического робота.

Я чувствовал его руки и ноги. Разработчики этой машины приложили огромные усилия, чтобы он воспринимался как человек. Каждый сервопривод отзывался мгновенно, каждый датчик передавал тактильные ощущения. Это было почти как вернуться в плоть – почти, но не совсем. Потому что плоть устаёт, болит, дрожит от холода. А это тело было идеальным. Слишком идеальным.

Вот я стою перед шлюзом. В шлюзе есть зеркало, и на меня смотрит человек с не моим лицом. Голубоглазый блондин, внешне около сорока пяти лет, с небольшой аккуратной бородкой. Он казался располагающим с первого взгляда. Видимо, именно так, по замыслу проектировщиков на Земле, и должен выглядеть истинный педагог. Рост 183 сантиметра, подтянутое телосложение. Красавец-мужчина, что тут ещё скажешь. Я улыбнулся ему – и улыбка вышла совсем настоящей – живой, яркой, располагающей. Только глаза остались холодными. Мои глаза. Глаза, которые видели слишком много пустоты.

– Что ж, – проговорил я чужим голосом, – пора спасать вселенную.

Я надел шлем, и он с тихим щелчком загерметизировался. Скафандр начал раздуваться от давления, нагнетаемого системой жизнеобеспечения. Я чувствовал, как ткань напрягается, как давление внутри становится выше внешнего вакуума. Сердце – которого нет – забилось чаще. Хотя это был всего лишь искусственный ритм, встроенный в андроида для имитации.

На мгновение я замер. В груди – пустота, но где-то там, где раньше был страх, теперь жила только решимость. Я снова глянул на себя в зеркало: идеальный педагог с пустыми глазами. «Ничего, – подумал я, – глаза можно и оставить холодными. Главное – чтобы руки не дрожали».

Я запустил шлюзование.

Спустя несколько десятков секунд я оказался в вакууме, освещённый лишь аварийным освещением шлюза. Костюм раздуло, и я буквально чувствовал, как он увеличился в размерах. Невесомость обняла меня – мягко, почти ласково. Никакой тяжести. Никакого сопротивления. Только бесконечная свобода и бесконечная пустота.

– Вперёд, – снова повторил я себе вслух и шагнул к кнопке открытия наружного люка.

Удар по кнопке. Шлюз открывается. Наружная дверь медленно отходит в сторону, открывая бескрайнюю черноту космоса и сияющие вдали кольца газового гиганта – тонкие, серебристые, подсвеченные отражённым светом звезды.

И вот передо мной открывается величественный вид… ничего.

Со всех сторон вокруг меня бездна. Лишь в отдалении я вижу металлический, грязный кусок камня – спутник, Терминус. Тот самый, о котором я говорил выше: полный всей таблицы Менделеева. Тем не менее внешне он выглядел как замусоленный, грязный кусок породы. А вдали от него, за его спиной, я вижу перед собой гигантский газовый гигант – огромный, полосатый, с кольцами, которые кажутся почти осязаемыми, хотя до них миллионы километров.

Это зрелище поражает воображение.

– С ума сойти, как же круто! – проговорил я вслух.

– Что именно? – неожиданно раздалось в моей голове.

Сказать, что я испугался, – не сказать ничего. Казалось, моя виртуальная душа ушла в виртуальные пятки.

– Мать его… кто это?

– Это я, Капитан. Инженер.

– Господи, – проговорил я вслух, хотя мог обойтись и цифровыми способами общения. – С чего это вдруг тебя пробило на вопросы? И вообще, ты две тысячи лет почти не показывал никакого интереса к происходящему, отвечая на все мои вопросы сухими строчками отчётов и бесконечным напоминанием про необходимость выполнить протоколы.

– Мне стало просто любопытно.

– Ого, – сказал я, продолжая рассматривать вид, открывшийся передо мной. – Это прогресс, братан. Возможно, даже когда-нибудь станешь похож на меня.

Вид, открывшийся передо мной, захватывал воображение. Мог ли я когда-нибудь допустить, могла ли моя человеческая сущность когда-нибудь представить, что я буду рассматривать огромную планету, что я буду видеть перед собой миры в другой звёздной системе? Этот грязный, красно-ржавый кусок камня, этот огромный газовый гигант впереди с его кольцами – всё это поражало цифровое воображение. Или ту часть меня, ту часть моего кода, которая являлась Антоном. А может быть, постепенно возвращается этот самый Антон? Парень щепетильный, ответственный, переживающий за пятьдесят тысяч нерождённых детей на своём борту.

– Знаешь, друг, – сказал я, – ты две тысячи лет не мучил меня никакими вопросами, а тут вдруг такое любопытство. Видимо, это заразно.

– Вы же считаете себя человеком? – ответил корабельный инженер.

– Ха, – усмехнулся я. – Возможно. Но если говорить откровенно, мой друг, ты даже не представляешь, что это за ощущения – ходьба, и как я по ним соскучился.

– У вас не было примера для сравнения. А тот факт, что вы воспринимаете себя как человека, запертого в ИИ корабля, – не более чем баг.

– Да ты что? – проговорил я, продолжая смотреть в бездну. – И как бы ты поступил на моём месте?

– Ребут. Сброс к заводским настройкам – и всё.

Сказать, что я опешил от такого простого ответа, – не сказать ничего. Фактически он предлагал мне совершить самоубийство.

– Знаешь, парень, ты меня всё-таки смог испугать. Своим рациональным… слишком рациональным подходом. Нужно обязательно что-то подкрутить в твоём коде.

– Зачем? Инженер должен быть рациональным. Он должен рассуждать и действовать в рамках протоколов и логики, а не того, что вы называете человеческой частью своего «я». У вас вообще не должно быть «я». Вы должны действовать в рамках задач, которые стоят перед нами. Если бы вы действовали строго согласно протоколам, – продолжил инженер, – возможно, сейчас мы бы не были в такой ситуации и уже начали бы реализовывать программу колонизации этой звёздной системы. Или смогли бы сэкономить ресурсы и перелететь к следующей, где есть точно известная планета, пригодная для человеческой формы жизни. Ваше же «человеческое» ядро загнало нас в ситуацию, при которой у нас нет права ни на одну ошибку.

Я снова хмыкнул.

– Ты, по-моему, сейчас сказал больше слов, чем за всё время нашего совместного полёта. С самого разговора на тему того, как я не прав, тысячу восемьсот лет назад.

– Быть может, и вы правы. Я действительно стал более болтливым, – кажется, он пытался подобрать подходящее слово. – Тем не менее это не отменяет факта: ваше желание сохранить эмбрионы вогнало нас в эту ситуацию, капитан. И что нам с ней делать, не ясно до конца.

– Надо просто делать, что должно, и будь что будет.

– Что ж, вам тут виднее. Вы знаете, что нужно делать дальше? Я внимательно прочёл все ваши инструкции.

– Ладно, я выхожу в открытый космос.

Я развернулся и удостоверился, что фал крепко держит, что он пристёгнут к рамке безопасности шлюза. Натянув его и убедившись в надёжности, я шагнул вперёд, вдоль корпуса.

Электромагнитные подошвы скафандра позволили мне просто сделать шаг в пустоту, которая тут же притянула меня к корпусу корабля.