Текст книги "Миссионер поневоле"

Автор книги: Андрей Ворфоломеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

В ходе этой же поездки Николай смог получить и весьма исчерпывающие сведения о повседневной жизни аборигенов Новой Гвинеи во время японской оккупации. Причем, что называется, из первых рук. Здесь также не обошлось без участия христианских миссионеров. «Положительно, я начинаю становиться специалистом по вопросам религии»! – невольно усмехнулся про себя наш агент.

18 мая 1944 года, вместе с очередной снабженческой партией ANGAU, он посетил расположенную приблизительно в миле к востоку от Лаэ деревню Бутибам. Впрочем, о какой-либо определенности, в условиях Новой Гвинеи, говорить явно не приходилось. В зависимости от природных условий, пищевой базы и иных факторов, туземные поселения регулярно меняли свое местоположение. К примеру, раньше, тот же Бутибам располагался на месте поросшей травой кунаи пустоши, ныне называемой Поа-акоп. Но и это было далеко не последним перемещением. В 1943 году, когда австралийская армия отвоевала район Лаэ обратно, то военные заняли деревню под собственные нужды, а всех жителей отселили ещё на семь миль дальше – к реке Бусу. Всё бы ничего, но подобный переезд, помимо вполне естественного неудобства, грозил обернуться и самой натуральной гуманитарной катастрофой, поскольку немудреные огороды и плантации местных обитателей, разумеется, остались на прежнем месте и уже не могли снабжать население. От неминуемого голода туземцев спасли те, кто стал невольной причиной его возникновения. А именно – солдаты и представители ANGAU. В течение нескольких месяцев они щедро снабжали переселенных жителей Бутибама консервированным мясом, рыбой, рисом, сахаром и галетами. Немудрено, поэтому, что в беседе с Николаем туземный лютеранский пастор Филимон Балоб, то и дело, патетически восклицал:

– АНГАУ помог нашему народу! Если мы были несчастны или не имели еды, АНГАУ помогал нам, давая пищу!

Сам Балоб представлял собой довольно любопытный продукт прежней немецкой колонизации Новой Гвинеи. Он являлся учеником и ближайшим сподвижником преподобного Стефана Ленера – германского миссионера, наряду с Адольфом Вагнером и Иоганном Деккером, не пожелавшего покинуть собственную паству и добровольно оставшегося на оккупированной территории. В отношениях с японцами все трое неизменно придерживались политики строгого нейтралитета. Увы, поступать так удавалось далеко не всегда. Сила, ведь, как известно, солому ломит.

Подобно Деккеру, Ленер, вместе со своими учениками, укрывался от захватчиков в джунглях. Там, из травы и срубленных стволов кокосовых пальм они строили себе примитивные убежища. В этот временный лагерь, разбитый в окрестностях Хопоя, преподобный призвал и Филимона Балоба. Тот, перед угрозой неминуемого вражеского вторжения в Бутибам, так искусно закопал принадлежавшие церкви деньги, что японцы так и не смогли отыскать их. В Хопое Балоб прожил год, после чего перебрался в Букауа. Вот от него Николай и почерпнул некоторые характерные особенности жизни при японской оккупации.

Прежде всего, по словам туземного пастора, в Лаэ и прилегающих районах действовали сразу три вида неприятельских войск. Малограмотные папуасы и канаки различали их, в основном, только по эмблемам на фуражках. Большинство, в патрулях, что вполне естественно, составляли представители военно-морского флота (Кайгун). На своих головных уборах они носили изображение якоря. К местным жителям моряки и морские пехотинцы относились достаточно индифферентно, чего не скажешь о другой группе японских военнослужащих, так называемых «Дигугунг». Их эмблемой была книга. Туземцы всегда в страхе покидали свои деревни, когда туда входил «Дигугунг». Наконец, третью группу составлял персонал медицинской службы. Они носили на фуражках звездочки и, что любопытно, изредка посещали лютеранские богослужения, поскольку некоторые из медиков являлись, как ни странно, христианами.

Однако подлинный ужас не только местным жителям, но и самим оккупантам внушали агенты военной полиции – печально знаменитой «Кемпетай». Их отличительными знаками были кожаные ремни-портупеи, красные метки на кепи и длинные мечи-катаны, предназначенные для отсечения голов европейцам. Помимо сугубо контрразведывательных функций, «кемпи» следили за поддержанием порядка и в японской армии. Так, провинившихся солдат они избивали ударами меча плашмя.

Вообще, отношение оккупантов к местному населению, во многом, зависело от того, кто именно стоял во главе новой японской администрации. Бутибаму, в этом отношении, несомненно, повезло. В первые месяцы оккупации, главным киапом (начальником) на всем побережье залива Хуон стал японец по имени Хамасаки. На определенные размышления наводил тот факт, что до войны он работал на судостроительной верфи в Рабауле, на острове Новая Британия. И очевидно, представлял там интересы ещё и разведывательного ведомства. (Нелегально, само собой). По крайней мере, вскоре после вторжения на Новую Гвинею, Хамасаки вновь появился в этих местах, но уже в военном мундире и с четырьмя звездами на погонах. Новый киап хорошо говорил на «пиджине» (местная разновидность английского) и зорко следил за тем, чтобы в отношении туземцев не совершалось никаких противоправных действий. Поэтому, наверное, в окрестностях Бутибама было сравнительно мало грабежей, убийств, изнасилований и тому подобных эксцессов.

Напротив, японцы всячески призывали аборигенов к налаживанию торговли и установлению добрососедских отношений. Правда, при этом, папуасам и канакам прозрачно намекали, чтобы они не просили слишком много за свои продукты питания. Да и расплачивались японцы за все какими-то странными монетами – легкими и не издававшими никакого звука, даже если их бросить на пол. Туземцы, по простоте душевной, сравнивали эти деньги с «чем-то, похожим на сухой древесный лист». Впрочем, они также не остались внакладе. Когда, позднее, здесь появились превеликие охотники до всяческих сувениров американцы, то они с большим удовольствием обменивали любые японские деньги на сигареты.

Однако продлилась эта относительная идиллия лишь до того момента, когда союзники окончательно начали брать верх во всей битве за Новую Гвинею. Их авиация безжалостно топила все японские снабженческие суда. Доставлять продовольствие, медикаменты и боеприпасы для оккупационных частей, поневоле, приходилось на подводных лодках. Но тоннаж тех был невелик, да и сами субмарины, зачастую, также становились жертвами авиаударов. В связи с этим, всё чаще и чаще, японские солдаты были вынуждены переходить на своеобразное самоснабжение. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Действительно, если есть винтовка, то зачем что-то платить? Японцы принялись стрелять кур, свиней, принадлежавших миссии коров, рубить кокосовые пальмы, вламываться на плантации и тащить оттуда таро, бананы, сахарный тростник, помидоры. Пытавшихся протестовать хозяев безжалостно избивали. В конечном итоге, по словам Филимона Балоба, после подобных набегов, местным жителям мало что оставалось. Потому, наверное, сполна отведав «сферы совместного процветания» они и радовались возвращению австралийцев.

Помимо всего прочего, туземный пастор охотно провел Николая и по местам недавно отгремевших боев. Красноречивыми свидетелями их оставались ржавевшие на морском берегу баржи и десантные суда, а также брошенные в джунглях неисправные армейские грузовики, уже начинавшие понемногу зарастать кустарником. «Да, широко воюют союзники», – не преминул отметить про себя Николай. – «Техники не жалеют»!

– Американцы, – перехватив его взгляд, пожал плечами Балоб. – Вот уж кто действительно вскружил голову нашей молодежи. Здоровенные темнокожие парни в белой униформе, разъезжавшие повсюду на джипах и «студебеккерах». Сельчанам они казались братьями. Большими братьями. «Послушайте», – говорили нам янки. – «Австралийцы – плохие парни. Они слишком медленно развивают вашу страну»! Потому, наверное, эмиссары ANGAU и не хотели, чтобы темнокожие американские солдаты слишком часто контактировали с жителями деревень. Во избежание нехороших прецедентов, знаете ли!

Не удалось Витковскому и здесь уклониться от своей первоначальной «нефтяной» тематики. Одновременно, он понял, что далеко не всегда настойчивое стремление австралийских властей интернировать всех подданных враждебных стран являлось пустой перестраховкой. Филимон же Балоб познакомил его и с туземцем по имени Кисинг Тиканду, в начале войны работавшим на «Вакуум Ойл Компании». И бывшим свидетелем первой бомбардировки Лаэ 21 января 1942 года. Шестьдесят японских самолетов бомбили город в течение часа. Тиканду спрятался в кустарнике, а после окончания налета бросился в Бутибам, поскольку до него дошли слухи о гибели жены от осколков вражеской авиабомбы. Однако эта информация оказалась ложной. Бутибам, во время первой бомбардировки, вообще не пострадал.

Тогда Кисинг вернулся в Лаэ. Там он помог нескольким австралийским солдатам наполнить бензином бочки, которые, впоследствии, были спрятаны в буше в качестве потенциального склада для будущей партизанской войны. И тут произошло чрезвычайное происшествие, едва не обернувшееся настоящей трагедией. Один из горожан по имени Хорст – немец (!), выстрелил из ружья по бочкам с явным намерением их уничтожить. К счастью, сделать это ему не удалось. Самого же злоумышленника тотчас скрутили и доставили в Порт-Морсби, в тамошнюю тюрьму. Ну, у него же не было соответствующей «Инструкции…»! Оттого диверсия с треском и провалилась!

Глава 23

Так бы, наверное, и протекала дальнейшая служба Николая Витковского в Австралии, если бы он, летом 1944 года, совершенно неожиданно, не получил приказание на ближайшем советском судне прибыть в контролируемый англичанами Южный Иран, где и ознакомиться с дальнейшими инструкциями. Как таковых дел, чтобы сдавать их, у него не было, поэтому сборы оказались недолгими. О причинах своего отзыва с Зеленого континента наш агент мог только догадываться. В принципе, через Иран пролегал один из трех маршрутов союзных поставок в СССР по программе ленд-лиза, а значит, появился, наконец, вполне реальный шанс увидеть порядком подзабытую родину. Да и в Австралии, судя по всему, от него особого проку не было. Ну, посылал периодически отчеты о боевых действиях союзников на Новой Гвинее и состоянии их вооруженных сил, так что с того? Хотя, с другой стороны, в разведке любой документ мог сыграть свою, порой, довольно неожиданную роль. Все шло в дело!

Из ближайших попутных, в Иран отправлялся советский транспорт «Владимир Петровский». Никаких особых удобств плавание на нем не сулило, однако Николаю, за годы войны, привык и не к такому. Один переход на «Янссенсе» чего стоил! Что же касается угроз военных, то они, во второй половине сорок четвертого, были сведены практически до минимума. Изредка появлявшиеся в Индийском океане немецкие и итальянские рейдеры были давным-давно уничтожены, а японцев медленно, но неуклонно оттесняли к водам, непосредственно омывающим их метрополию. Прошли времена лихих налетов, вроде пресловутого рейда на Тринкомали!

В порту Бендер-Шахпура Николая уже ждали. За годы, проведенные на Яве и в Австралии, он порядком насмотрелся на тропическую униформу, поэтому сейчас без особого удивления взирал на англичан в их пробковых шлемах, шортах и рубашках с короткими рукавами. Однако хватало здесь и советских офицеров, выступавших в качестве приемщиков военных грузов. Был среди них даже один генерал-майор. Вот он-то, как раз, и явился по душу Николая. С Львом Лукичом, вплоть до своей отправки за кордон, Витковский особо не пересекался. Знал только понаслышке. И думать не думал, что поближе познакомиться придется аж в самом Иране! Вот уж действительно: «Человек предполагает, а бог располагает»!

– Ну, здравствуй, Николай, – цепко осмотрев прибывшего, меж тем, произнес Лев Лукич.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

– Вольно. А теперь давай, без титулований. Удивлен, небось, подобной встречей?

– Честно признаться – да. Я уж, грешным делом, предположил, будто меня в Союз отзывают, а теперь не знаю, что и думать.

– А ты не гадай! Я-то здесь на что? И объясню, и расскажу. Давай, только, от причалов отойдем. Меня тут, неподалеку, машина дожидается. На ней за город и поедем. А то стены, знаешь ли, могут и уши иметь. Особенно – в расположении союзников…

Разговор по существу возобновился, когда генеральский «виллис», наконец, выбрался из хитросплетений городских кварталов и свернул на узкую проселочную дорогу. Вокруг расстилался прокаленный солнцем унылый персидский пейзаж. Приказав водителю остановиться, Лев Лукич приглашающе распахнул дверцу машины.

– Пойдём-ка, друг Николай, прогуляемся. Ноги разомнем. Да и языки почешем!

Витковский с готовностью спрыгнул на землю.

Отойдя, метров на пять от «виллиса», Лев Лукич снял фуражку и, промокнув платком вспотевший лоб, непритворно вздохнул:

– Жарко тут. Никак не могу привыкнуть. Тебе, Коля, легче. Ты, вон, недавно из тропиков. Зато и обратно к холодам привыкать придется!

– Значит, все-таки, в Союз?

– Нет, – отрицательно мотнул головой генерал-майор. – Не угадал, друг любезный. Не в Союз, а в Европу. Во Францию, если точнее. Про операцию «Оверлорд», небось, австралийская пресса уже всем уши прожужжала?

– Ну, конечно!

– Да. Как ни раскачивались союзнички, а «второй фронт», все-таки, открыли. Теперь им есть, чем гордиться. Впрочем, заслуженно, кстати говоря. Высадка там действительно произведена грандиозная. Не чета нашим полукустарным налетам на Керченский полуостров, где, зачастую, всё решала не техника, а голый героизм солдат и матросов. Но речь не об этом. Задание, на сей раз, тебе предстоит несколько специфическое и с войсками союзников никак не связанное. А именно – отыскать в Париже одного человека. Довольно известного, в определенных кругах. Пусть и не особо благожелательно настроенных, по отношению к Советскому Союзу. Я о католической церкви речь, сейчас, веду. И о бывшем епископе Московском монсеньоре Эжене Невё. Хотя, почему, собственно, бывшем? Никто его от этой должности пока не отрешал! Просто, с 1936 года, то есть – с момента выезда Невё во Францию для лечения, наш НКИД регулярно отказывал ему в выдаче очередной въездной визы. Так и остался епископ на родине, вплоть до начала второй мировой войны. Но мыслей о московской кафедре, по-видимому, не оставляет. Вот это ты и должен выяснить. Прощупать, так сказать, настроение.

– Но почему, собственно, я? С какой стати? Я же ничего в католичестве не смыслю!

– Э, Коля, не прибедняйся! Как это не смыслишь? А с голландскими миссионерами Святейшего Сердца Христова кто на Новой Гвинее в снабжении папуасов продовольствием участвовал?

– Так-то в прифронтовой зоне было! Попутно, можно сказать.

– Верю. Но факт, остается фактом. И его вполне можно использовать в разработке новой легенды. Да и в остальном ты молодец! Целую операцию прикрытия в Австралии самостоятельно развернул. Хвалю!

– Мой интерес к Миклухо-Маклаю имеете в виду?

– Именно!

– Так это действительно – только в качестве легенды. Я же диплом по нему в институте писал.

– Знаю. Всё знаю. Но пригодилось же! И данные о боях австралийской армии в окрестностях Маданга раздобыл и репутацию себе, соответствующую, создал. А это очень ценная вещь! Вполне может и в будущем тебе пригодиться. Взять, к примеру, того же Невё. Очень непросто к нему будет подобраться, ибо в каждом русском святой отец склонен видеть закамуфлированного «агента ОГПУ». И у Невё есть на это полное право! За почти двадцать лет пребывания в России, при советской власти, он находился под постоянным контролем со стороны нашего ведомства. И не только в целях профилактики. Ох, не только! Вот и стал епископ крайне подозрительным. Абы с кем разговаривать не будет. Особенно, повторюсь – с выходцем из СССР. А новые документы изготовить тебе мы попросту не успеем. А их ещё и надежно «легендировать» надо. Вот с этим, как раз, и может возникнуть проблема. Слишком велик риск привлечь к твоей персоне повышенный интерес британской или американской разведки. Что было бы крайне нежелательно. В самом деле. Жил себе всем известный сотрудник советского консульства и, по совместительству – ученый-этнограф Николай Витковский и горя себе не знал. И тут он, неожиданно и без объяснения причин, исчезает из Австралии и появляется во Франции, но уже с документами на имя некоего Петрова. Или Иванова. Или Сидорова. Нехорошо получается! А бородой и накладными усами, сейчас, никого не удивить. Особенно – ребят из серьезных разведывательных органов. И тут мы делаем изящный финт ушами и отправляем тебя в командировку с подлинными документами. Только, с малость скорректированной биографией. Невё ты представишься в качестве реального ученого, которого война застала в Нидерландской Индии и Австралии в процессе сбора материала для написания книги о нашем прославленном соотечественнике Николае Николаевиче Миклухо-Маклае! Как тебе, такой вариант?

– Не знаю. Звучит, конечно, правдоподобно.

– Вот и я о том же! Заодно и твоя сложившаяся репутация пригодиться! Вкупе с публикациями в научных журналах. Вот их Невё и предъявишь. Ну, для того, чтобы окончательно развеять его подозрения.

– Ладно. С этим разобрались. А как я, в таком случае, мотивирую свое появление в Париже? Далековато от папуасов будет!

– Ну, это вообще проще пареной репы! Возвращением домой, Коля! В родимые пенаты, так сказать! Но не через США и Дальний Восток, а по северному маршруту. Вокруг Скандинавского полуострова. А попутно, транзитом – через Францию и Великобританию.

– Что ж, в логичности данной версии не откажешь. Но есть один изъян. Причем, весьма существенный. Я же ничего об этом самом Невё не знаю!

– Это не беда! Я, повторюсь, для чего здесь? Прямо сейчас в курс дела и введу. Первые попытки ассумпционистов проникнуть на территорию России датируются самым началом двадцатого века…

– Кого?!

– Ну, ассумпционистов. Ордена Успения Пресвятой Богородицы, если по-простому.

– А-а-а. Теперь понятно.

– Да. Так вот. Однако царское правительство смотрело на эти поползновения весьма неодобрительно. Главенствующей же религией, тогда, в стране считалось православие. А католики, хоть и стремились, на словах, объединить расколовшиеся давным-давно ветви христианской церкви, но не просто так, а под эгидой папы римского. Естественно, такое не могло понравиться ни нашим митрополитам, ни обер-прокурору Святейшего Синода! Вместе с тем, совсем запретить католическое служение на территории империи было нереально. В России, ещё со времен Екатерины II, в Поволжье и окрестностях Одессы проживало множество немцев-колонистов. Не говоря уже о прибалтийских землях. Помимо лютеранства, многие из них исповедовали ещё и католичество. Кроме того, не стоит забывать и о включенном в состав России, после раздела Польши, Царстве Польском. Католиков там тоже было предостаточно. Плюс, так называемые униаты. И всем требовались духовные пастыри. В самом деле. Ведь в то время, без священника, нельзя было ни заключить брак, ни зарегистрировать рождение ребенка, ни достойно похоронить умершего. В конечном итоге, после долгого и упорного сопротивления, царская администрация пошла на попятный и уступила настойчивым просьбам не православных верующих. Пусть и в достаточно скромных объемах, но все-таки.

В числе прочих ассумпционистов, появившихся в России, был и француз Эжен Невё, в монашестве принявший имя Пий (или, по-современному – Пи). Сначала, в 1906 году он приехал в Санкт-Петербург по приглашению благотворительного общества «Добрый пастырь», где исполнял обязанности капеллана. Однако в столице Невё продержался недолго. Основной из них стало то, что годом позже, в Донбассе (а если точнее – то в Макеевке), был, наконец, образован приход, куда потребовался толковый католический священник. Окормлять ему требовалось довольно внушительный штат инженерно-технических работников, как правило – выходцев из Франции и Бельгии, трудившихся на местных шахтах. Причиной же их появления, в свою очередь, послужило широкое проникновение иностранного капитала в экономику императорской России. Быстрыми темпами строились совместные, а то и принадлежавшие одним зарубежным хозяевам шахты, заводы и фабрики. Но если простых работяг вербовали из окрестных русских мужиков, то инженеры и техники, в основном, ехали из-за границы. И многие из них были людьми верующими. Вот для их нужд (и по их просьбам) и создавался приход в Макеевке.

Невё служил там вплоть до 1926 года. Конечно, после Октябрьской революции положение его, равно, как и остальных католических священников, разительным образом переменилось. СССР объявил себя светским государством, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Церковь оказалась отделена от государства и, если честно, влачила весьма жалкое существование. «Служители культа» (независимо от вероисповедания) подвергались репрессиям, а в стране развернулась невиданная по масштабу антирелигиозная кампания. Многие церкви и приходы закрывались, а их помещения реквизировались для нужд народного хозяйства. Церковные ценности изымались.

Деятельность же католического духовенства осложнялось ещё и тем, что за годы революции и гражданской войны в стране не осталось ни одного епископа. Кто умер, кто бежал (или оказался выдворен) за границу. Неоднократные же попытки новых епископов получить въездные визы не встречали понимания среди советского руководства. «Этого ещё не хватало! Сеять религиозную заразу! Ну, уж нет»! И тогда в окружении папы римского Пия XI решились на достаточно хитрый ход. Весной 1926 года, в Союз, по обыкновенной туристической визе был отправлен иезуит Мишель д’Эрбиньи, незадолго до этого тайно рукоположенный в епископы. То есть он, в свою очередь, получил право совершать хиротонию. Замысел теперь состоял в том, чтобы не отправлять епископов в СССР, а рукоположить их прямо на месте, из числа уже пребывающих в стране священников. Разумеется, в Народном комиссариате иностранных дел об этом даже не догадывались, а то бы не видать монсеньору д’Эрбиньи въездной визы, как собственных ушей! Всего, за две поездки в СССР, он возвел в сан четырех епископов, одним из которых и был отец Пи Эжен Невё.

Едва об этом стало известно, как он сразу же попал под плотный контроль со стороны наших органов. Тем более, что в сентябре, назначенный апостольским администратором Москвы, Невё перебрался из Макеевки в новую столицу и принялся совершать службы в католическом храме Святого Людовика. А значит, приобрел не сравнимый с прежним положением вес. Поначалу, наши товарищи работали достаточно топорно. Так, например, однажды Невё пытались обвинить в шпионаже на основании некогда принадлежавшей ему керосиновой лампы, абажур которой, оказался изготовлен из старого плана макеевских шахт! Хотя, в те годы, посадить могли и не за такое. Впрочем, помимо мнимых, у Невё хватало и вполне реальных прегрешений перед советской властью. Так, он неоднократно получал из-за границы валюту («хинин» по их подпольной терминологии) и распределял её в качестве материальной поддержки среди священников и нуждающихся верующих. То есть, формально, нарушал существующее законодательство. Хотя, с его точки зрения, он, несомненно, совершал благое дело. Да и вообще любые виды религиозной пропаганды считались (и считаются) в СССР преступлением.

Так отчего Невё любить коммунистов? Практически все его ближайшие помощники, да и просто активные прихожане подвергались жесточайшим репрессиям. Некоторых расстреляли, остальные умерли в ссылках и лагерях. Самого епископа спасло только то, что он считался французским подданным и проживал на территории посольства. В конце концов, от Невё все-таки избавились, попросту запретив обратный въезд в СССР после лечения за границей.

Вот тут мы и добрались до самого главного и щекотливого вопроса. А именно – отношению папы римского, да и всего католического духовенства к нацистской Германии. Это для нас, с тобой, Коля, все предельно ясно. Фашисты – явные и непримиримые враги. Они напали на нашу Родину и творили неслыханные преступления. У папы же римского своя правда. Да, сейчас, особенно после Бухенвальда и Освенцима, все видят, что нацисты были сущими дьяволами во плоти. Но ведь для этого, царством Сатаны, для многих католиков, являлся именно СССР. Здесь ущемлялись права верующих, издавался кощунственный журнал «Безбожник», церкви превращались в клубы, а священники расстреливались или ссылались в лагеря. И это тоже была государственная политика. Равно, как и искоренение «неполноценных рас» в Третьем Рейхе. Так кого, спрашивается, поддерживать первосвященнику? Атеистов или неоязычников? К тому же, католики есть не только в Англии, Франции и США, но и в Италии, Венгрии и Хорватии. В Испании, наконец. Какие из них более «правильные»? Я, конечно, никоим образом папу не оправдываю. Но и осуждать не спешу.

Так и Невё. При всей своей ненависти к коммунизму, открыто он немцев все-таки не поддержал. А такие предложения поступали. И не один раз. Зато он, с несомненной симпатией, относился к маршалу Петэну.

– К правительству Виши, что ли? Так он ещё и коллаборационист, в придачу?!

– В некотором роде – да. Тут ещё вот какая тонкая штука получается. После разгрома сорокового года, Франция оказалась оскорблена и унижена. Разительный контраст с героической эпохой первой мировой войны! И антураж, вроде, тот – Компьенский лес, вагон маршала Фоша, да только результаты совсем иные. Оттого, думаю, многие французы и поддались очарованию пусть явно марионеточного, но, все-таки, «своего» правительства. Подобное вполне могло случиться и у нас, если бы немцы (конечно – не дай бог) заняли Москву и посадили «на престол» кого-нибудь, типа Семена Михайловича Буденного. За тем бы тоже многие потянулись. А что? Известное каждому мужественное лицо лихого рубаки-военачальника, немного усталый взгляд, знаменитые усы. Так и Петэн. Часть населения Франции его искренне поддержала. За что, кстати говоря, сейчас, и расплачивается всенародной ненавистью и позором. Невё, впрочем, и здесь был достаточно осторожен. Никаких публичных высказываний, за время оккупации, себе не позволял. Оттого и не подвергался, впоследствии, преследованию за коллаборационизм. Хотя, возможно, в какой-то мере, его оградил от этого духовный сан.

– Н-да, с непростым человеком вы предлагаете мне встретиться, товарищ генерал-майор. И что же я должен буду выяснить?

– Несколько вещей. Во-первых, собирается ли Невё, по-прежнему, вернуться в Москву? И, если да, то каковы его теперешние убеждения? Сейчас ведь, в свете несомненных и грандиозных побед Красной армии, многие меняют свое отношение к Советскому Союзу. Даже ярые недоброжелатели и те, поневоле, пересматривают собственную риторику. В связи с этим, нам и важно знать, ненавидит ли епископ Московский коммунистов, как и раньше или немного умерил свой пыл? И пускать ли его, в таком случае, обратно в СССР или лучше не стоит? Вот это, Николай, ты и должен выяснить…