Текст книги "Отморозок 8 (СИ)"

Автор книги: Андрей Поповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

По представлениям китайской медицины, есть двенадцать основных меридианов, вдоль которых проходят активные точки. Например это меридианы: легких, толстого кишечника, сердца и другие. Но кроме основных есть дополнительные меридианы, которые позволяют перегонять «ци» к костям, мышцам и сухожилиям. Китайцы считают, что «ци» течет по этим невидимым каналам – меридианам. Каждый из них связан с определенным органом и частью тела. Мне сейчас важнее всего те, что питают мышцы и кости правой ноги, где перед внутренним взором пульсирует ярко красная даже не точка, а целая огромная безобразная клякса. Именно туда я сейчас гоню свою «ци», буквально вымывая оттуда красноту. Сейчас поток «ци» нейтрально голубой, напоминает чистую воду. «Клякса» не сдается и ручейки «ци» начинают обтекать ее, заключая в окружение. «Клякса» неритмично пульсирует и ее отростки, время от времени, словно копья пронизывают тонкую голубую пленочку, которая окружает ее. И тогда приходится начинать все заново, окружая уже отростки и «загоняя» их обратно в «кляксу».

Гоню и гоню «ци» из плотного пульсирующего шара, собравшегося в нижнем дань-тяне в правую ногу, давая возможность голубой пленке стать толще, и начать сжимать противную красную «кляксу». Ее попытки прорвать окружение становятся все реже и реже, и мне даже кажется, что сама «клякса» начинает уменьшаться в размере, стягиваемая толстыми синими жгутами, которые наросли поверх не такой уж и тонкой голубой пленочки, окружающей «кляксу».

Сейчас, опутанная синими жгутами, та уже больше похожа на безобразную красную колбасу, плотно перевязанную веревками. Бока этой своеобразной колбасы еще пытаются вывалиться из сдерживающих ее веревок, но тонкая пленка голубой оболочки держит всю эту массу, а жгуты стягиваются еще сильнее, заставляя уменьшить объем.

Пульсация в кляксе нарастает, она становится нестерпимо горячей, но прохладные голубые жгуты не дают этому жару вырваться наружу. Синие жгуты давят и давят, но больше не могут заставить кляксу стать меньше. Устанавливается равновесие.

Теперь представляю что цвет ци идущий в ногу становится золотистым. Формирую золотистый кокон, вокруг стянутой голубыми жгутами «кляксы». Представляю как из золотистого облака, окутавшего собой очаг воспаления, внутрь кляксы поникают золотистые искры, разбавляющие красноту. Та не сдается и искры быстро гаснут. Гоню и гоню новые порции «ци», заставляя золотистое облако становиться гуще и испускать искры чаще. Краснота начинает подаваться, а синие жгуты сжимаются немного еще, отвоевывая чуть-чуть пространства у «кляксы».

Сейчас я сосредоточен на меридиане желудка – он проходит как раз по передней поверхности бедра, там, где пуля разорвала ткани. В китайской медицине этот канал отвечает за питание мышц и движение крови. Неудивительно, что воспаление перекрыло его почти полностью – «ци» упирается в красную «кляксу», как в плотину.

Посылаю волну за волной из дань-тяня, стараясь не просто окружить очаг, а пробить в нем брешь. Голубые жгуты, которыми я стягиваю красноту, – это не только моя воля, но и энергия, идущая по меридиану селезенки, который помогает заживлять ткани. Когда равновесие установилось, переключаюсь на золотистый поток, представляя, как он выпаривает жар, а остатки уходят вниз, через меридиан почек, к стопе и дальше – в землю.

Заканчиваю работу с раной. Чувствую, что весь взмок. Глянув на свои часы, лежащие на стуле, который стоит возле матраса, вижу, что вся процедура самолечения заняла около двух часов. Не знаю, насколько это помогло, но чисто субъективно чувствую себя очень уставшим. Нужно поспать, а потом подкрепиться и еще раз попробовать поработать с раной.

* * *

Санаторий Министерства обороны. Палата Виктора Петровича Смирнова.

За окном – серое, но уже по-весеннему высокое небо. Ветки старого клена, голые, но набухшие почками, царапают стекло. В палате пахнет хвоей – Надежда Степановна, медсестра, принесла свежую ветку в кувшин, «для воздуха».

Виктор Петрович сидит в кресле у окна, укрыв ноги пледом. Рядом на низком столике – шахматная доска, партия с самим собой застыла на середине. Костыль прислонён к подлокотнику. Он выглядит лучше, чем месяц назад: морщины вроде стали мягче, в глазах – не прежняя сталь, но уже спокойная, осмысленная ясность.

Вика влетает в палату с легкого морозца – щеки румяные, глаза блестят, из-под пуховой шапки выбивается тёмная прядь. В руках – большой пакет с яблоками и свёрток с бабушкиными пирожками, до которых дед большой охотник.

– Деда! – Звонко чмокает его в щёку, плюхается на табуретку рядом и тут же начинает разматывать шарф. – Ну ты как? Скучал? Я сегодня без опозданий. Прихожу на перрон, а двери электрички прямо перед носом закрываются. А следующая только через час… Представляешь? Думала, машинист не откроет, а он наверное увидел в зеркало, и открыл…

– Ладно, егоза, зачет тебе, за то, что без опозданий. – Смеется дед. Его взгляд теплеет от положительных эмоций внучки. Но потом в его голосе появляется та самая, старая командирская интонация, от которой у Вики что-то екает внутри. – Однако, погоди тарахтеть. Садись ровно. Разговор есть.

Вика замирает, даже рука с яблоком, которое она уже достала из пакета, застывает в воздухе. Она знает этот тон. В прошлый раз, когда дед так сказал, она узнала, что Юра жив.

– Ты про Юру? – Голос у нее садится до шепота.

– Про него, внучка. – Виктор Петрович тяжело опирается на палочку, привстает, делает шаг к столу, где лежит газета. Вика вскакивает, хочет помочь, но он жестом останавливает. Берет газету, садится обратно, переводит дыхание. – Ты ему, если свяжетесь… Передай, что все закончилось.

– Что закончилось? – Вика бледнеет. – Дед, ну давай же, говори дальше… не пугай!

– Да не пугаю я, глупая. – Генерал кривит губы в подобии улыбки. – Кончилась его командировка. Слышишь? Он больше никто. Не секретоноситель, не свидетель, не… ну, в общем, обычный парень, попавший в сложные обстоятельства.

Вика растерянно моргает, не понимая деда.

– То есть как – никто? Он же…

– Он, – перебивает ее дед, поднимая палец. – Молодец. Большой молодец. Такое провернул, что… – он замолкает, подбирая слова, и вдруг усмехается. – В общем, вышло так, что его главная тайна, про которую он мне в прошлом году рассказывал… про «сны» свои… – Виктор Петрович делает паузу, внимательно глядя на внучку. – Она теперь не тайна. Она – легенда. Официальная. Часть операции. Документы подшиты, все засекречено, но для всех, кому надо знать, он работал под прикрытием. Внедрялся. Понимаешь?

Вика смотрит на деда широко раскрытыми глазами. До нее медленно доходит.

– То есть… Теперь ему уже ничего не грозит?

Виктор Петрович молчит долгую минуту. Потом качает головой.

– Я тебе этого не говорил, внучка. Никогда. Заруби себе на носу. Но для него… для Юры… все, что было до армии, до Афгана – это был вчерашний день. Вымышленная биография. Легенда, по которой он работал. И эта легенда… – он щелкает пальцами, с трудом, но щелкает, – … закрыта. Сдана в архив. Нет ее больше.

– Деда, – голос у нее дрожит, – а он… он сам знает, что это теперь легенда?

– Нет. – Генерал смотрит на нее устало, но в глазах – тепло. – Не знает. Потому и говорю через тебя. Если свяжетесь – передай. Скажи: что теперь все чисто. Темы про «сны» больше нет. Он может возвращаться. Куда хочет. Как хочет. Жить обычной жизнью. Никто его не тронет. Ни наши, ни… – он машет рукой куда-то в сторону запада, – те, другие. Мы вопрос закрыли.

– Но как? – выдыхает Вика. – Как вы могли…

– Вика. – Дед накрывает ее руку своей, сухой и теплой. – Он герой. Самый настоящий. Без кавычек. То, что он сделал в Бадабере, то, как он… там, у них… – голос генерала на секунду срывается, он прокашливается. – Он заслужил право на тишину. И мы ему этот тихий уголок… обеспечим. Слышишь? Это не моя прихоть. Это – решение. На самом верху. Ему дали «добро». Вольному – воля. Спасенному – рай. Или как там у вас, у молодых, говорят.

Вика смотрит на деда, и в глазах у нее сначала недоверие, потом робкая, боящаяся самой себя надежда, а потом – слезы. Она не плачет – слезы просто текут сами, по щекам, она их не замечает.

– То есть… он может вернуться? Домой? Ко мне? – Еще не веря спрашивает она.

– Может, Вика. – Виктор Петрович сжимает ее пальцы. – Если сам захочет. Если ты его позовешь. Но… – он поднимает палец, – если он вернется, то вернется как Юра Костылев. Обычный парень. Никаких там… «снов». Никакой другой жизни. Поняла? Прошлое – оно прошло. Осталось только настоящее и будущее.

Вика молча кивает, глотая слёзы.

– А теперь, – дед хлопает ладонью по пледy, – давай-ка сюда эти свои яблоки. И пирожки тащи. А то я тут с тобой разговоры разговариваю, а сам с утра крошки во рту не держал. И чаю. Чтоб горячий. Идет?

Вика вскакивает, суетится, роняет пакет, поднимает, снова роняет. И вдруг, на секунду замерев, бросается к деду, обнимает его за шею, прижимается щекой к его колючей щеке.

– Спасибо, деда…

– Ну будет, будет. – Он ласково гладит ее по голове, прямо как в детстве. – Беги давай, а то я сейчас без чая точно умру, и тогда твой Юра уже наверняка никого не застанет.

Вика выбегает в коридор, чуть не сбив с ног медсестру, и только за дверью, в пустом холле, останавливается, прижимается лбом к холодной стене и позволяет себе выплакаться – наконец-то, первый раз за многие месяцы, не от горя, а от огромной, распирающей грудь надежды.

Глава 15

Элвис, как обычно в день моей смены, приехал в студию к шести утра. Входная дверь тихо скрипнула, и он вошел, неся с собой запах утреннего кофе и уличной сырости. Но уже через секунду его тонкие ноздри дрогнули, и лицо сморщилось в брезгливой гримасе.

– ¡Qué chingados! (Что за чертовщина!) – Потрясенно выдохнул он, ставя свой потрепанный кожаный саквояж на стул. – Что за аптеку здесь развели, Мэйсон? Пахнет, как в больничке для бедных. И этот ужасный матрас, на полу… Тебя что, избили и выгнали из дома?

– Ты почти угадал, – слабо улыбаюсь ему. – Просто подумал, что пока поживу прямо здесь, чтобы не вставать чуть свет, и не тащиться сюда через полгорода.

Я сидел в кресле, уже умытый, в ожидании накладки грима. После двухдневных сеансов самолечения нога еще гудела ровной, ноющей болью. Рана на удивление быстро затянулась, но до полного восстановления было еще далеко – мышца пока плохо слушалась, и каждый шаг отдавался тупым прострелом в бедре. Я вытянул ногу не желая привлекать лишнего внимания к своему состоянию. Но Элвис был не просто гримером – он был художником, а художники замечают даже мелкие детали.

Он подошёл ближе, принюхался, и его взгляд упал на мою ногу, которую я неосознанно отвел в сторону, стараясь снять с нее нагрузку.

– Эй, – его голос стал тише, мягче, но в нем появилась настороженность. – Ты чего ногу так тянешь? И от тебя несет мазями, которые я даже не знаю. И йодом. И… черт, это антибиотики? – Спросил он глядя на пачку лекарств лежавших на стуле сотящем рядом с матрасом.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно.

– Пустяки. Зацепился недавно за гвоздь, и немного поцарапал ногу.

– За гвоздь? – Элвис прищурился, и его темные глаза, обычно живые и ироничные, стали колючими. – Мэйсон, я двадцать лет работаю в этом городе. Я видел грим, который скрывает синяки после неудачных сделок, и тональный крем, которым замазывают следы от ударов. Но то, что я ощущаю… – он сделал паузу, – ты пахнешь, как человек, которому недавно вытаскивали пулю. Я прав?

Я молчал. С ним мне не хотелось врать.

– Ладно, – он махнул рукой и начал раскладывать свои кисти и баночки. – Не хочешь говорить – не говори. Но когда садишься в это кресло, ты – мой холст. А холст должен быть ровным. Если ты будешь кривиться и дергаться от боли, я не смогу сделать нормальную работу. И тогда все, ради чего мы тут паримся, пойдет койоту под хвост.

– Я справлюсь, – говорю твердо.

– Знаю, что справишься. – Элвис уже смешивал на ладони тональную основу. – Ты вообще крепкий парень, Мэйсон. Не чета тем… – он запнулся, подбирая слово, – тем мальчикам из богатых семей, которые приходят ко мне, чтобы скрыть прыщи перед съемками. У тебя лицо другое. Оно живет. Оно страдает. Это редкость.

Он начал работать, и его прикосновения были осторожнее, чем обычно. Особенно когда он обрабатывал нижнюю часть лица, вынуждая меня поворачивать голову. Я старался не менять позу, но нога затекла, и я чуть заметно шевельнул ей.

– Сиди смирно, – недовольно буркнул Элвис, но через минуту неожиданно сказал: – Знаешь, я не спрашиваю, что случилось. Не мое это дело. Но если тебе нужно будет… ну, я знаю одного доктора, хорошего… Он не болтает с полицией…

– Спасибо, Элвис. – Я говорил искренне. – Все нормально. Не нужно, заживет как на собаке.

– Заживет, – повторил он, аккуратно поправляя седину у моего виска. – Только ты береги себя, понял? Ты, может, думаешь, что ты неуязвимый, но я таких уже хоронил. Не здесь, конечно, но… – Он замолчал и добавил тише: – Короче, не тупи, ладно? Ты мне нравишься. Ты не как остальные. Ты… живой, что ли. Хоть и притворяешься бездушным и мертвым.

Я не нашелся, что ответить. Мы работали молча еще минут сорок. Когда грим был закончен, Элвис отступил на шаг, оглядел меня критическим взглядом и удовлетворённо кивнул.

– Готово. Смотри, не сломай лицо по дороге. И… – он протянул мне маленький пузырек с тёмной жидкостью. – Вот, возьми. Настойка из трав. Моя бабка делала. От боли помогает и заживлению. Только не переборщи, а то спать захочешь.

– Элвис… – начал я, но он уже собирал свои вещи.

– Молчи. Просто будь осторожен.

Он вышел так же быстро, как и появился, оставив после себя запах кофе, красок и едва уловимый аромат тех самых трав, что дал мне.

Я посмотрел на пузырек, потом на свое отражение в зеркале – оттуда смотрел усталый мужчина за сорок, с сединой на висках и потухшими глазами. Фрэнк Ллойд снова был готов к работе.

После ухода Элвиса, я разделся догола, и тщательно обтер тело влажной тряпкой, чтобы сбить запах медикаментов. Надо будет перед выходом хорошенько побрызгаться одеколоном. Потом сам наложил себе новую повязку. Рана выглядела уже намного лучше. Думаю, еще немного, и я буду в полном порядке. Главное, пережить этот день и затихариться где-нибудь на недельку, а там, сделаю рывок через границу, и здравствуй свобода.

* * *

После двух дней, безвылазно проведенных в студии, утренний Лос-Анджелес встретил меня серой дымкой, медленно наползающей на городские кварталы с океана. Я вышел из студии через черный ход, стараясь не хромать, хотя нога, немного ныла при ходьбе.

Мой «dodge dart», который Карлос заранее перегнал от дома Танака, где я его запарковал, перед тем как меня похитил Фредо со своими людьми, стоял на месте, густо покрытый утренней росой. В салоне, под пассажирским сиденьем, лежал плотный конверт из хрустящей серой бумаги. Я разорвал его и бегло просмотрел содержимое: накладные «Pacific Cargo», оформленные на вымышленную компанию-получателя в Сан-Диего. Товар – тот самый, самый дорогой, что я распечатал из компьютера складской базы. Видеокамеры Sony, магнитофоны HI FI, видеомагнитофоны, дорогая профессиональная записывающая техника для студий. Все было сделано идеально: бланки, печати, подписи. Отлично! На взгляд распознать фальшивку невозможно. Все с этим покончено, надо поспешить, чтобы не опоздать на работу.

В транспортной компании меня уже ждали. Сначала я зашел в офис и забрал у диспетчеров маршрутный лист с заданием на день и накладные на груз. Потом направился в гараж. Терри встретил меня там радушной улыбкой и протянул ключи от знакомого «Ford C-700» с сине-белой раскраской «Pacific Cargo».

– Ну что Фрэнк, поздравляю! Сегодня у тебя первый самостоятельный рабочий день. Ты парень сообразительный, так что точно справишься.

– Спасибо, Терри. – улыбаюсь, забирая ключи. – Не переживай. Я не посрамлю имени своего наставника. Ты сильно помог мне войти в курс дела.

– Отлично, приятель! – Сразу расцвел от похвалы Терри. – Может, обмоем сегодня после работы твой первый самостоятельный выезд? Тут неподалеку есть неплохой бар с классными девочками. Ты еще таких не видел, гарантирую.

– Хорошая идея, Терри! Давай после работы посидим, – киваю ему, прекрасно зная, что это наша последняя встреча.

Я залез в кабину, посидел немного настраиваясь на работу, и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель утробно заворчал, чихнул, выплюнул клуб сизого дыма и нехотя завелся. Включаю, передачу, коробка жалобно хрустнула, но я уже привык к капризам этого старого работяги. Ну что, поехали.

По пути на склад завернул к «Lupe’s Kitchen» на Лонг-Бич бульваре. Терри говорил, что Луис без ума от их кофе с корицей и сэндвичей с тунцом. Я взял два больших стакана, сэндвич, аккуратно завернул в бумагу, и сунул все это в пакет. Мелочь, а старик Луис подобреет.

Боль в ноге напомнила о себе, когда я вылезал из кабины на воротах чтобы предъявить пропуск. Пришлось сделать вид, что поправляю штанину, чтобы скрыть заминку. Охранник мельком глянул в пропуск, махнул рукой и нажал на кнопку поднимая шлагбаум.

Подгоняю машину к пандусу и неторопливо, чуть прихрамывая, иду на склад. Там пахло привычной смесью пыли, масла и картона. Луис сидел за своим столом в отгороженной от остального склада конторке, нахохлившись, как сытый, но недовольный жизнью филин. Увидев меня, он отложил ручку и сдвинул очки на лоб.

– Посмотрите-ка кто пришел! Ллойд. Ты сегодня один? Где Терри?

– Выходной у Терри, – буркнул я, стараясь говорить чуть более хрипло. – Я, прошел стажировку и теперь буду ездить самостоятельно. Вот, накладные на груз

Луис взял папку, надел очки и углубился в изучение. Я терпеливо ждал, стараясь дышать ровно и не переносить вес на больную ногу. Через минуту его брови Луиса полезли на лоб.

– Это что за хрень? Ллойд, ты куда это собрался везти? Тут на полмиллиона, товара, наверное.

Я пожал плечами, изобразив на лице скучающее равнодушие человека, который просто крутит баранку и которому наплевать на все, кроме того, что касается лично его.

– А я почем знаю, Луис? Мне дали бумаги – я везу груз куда сказано. В офисе, наверное, лучше знают, кому, чего и сколько грузить. Клиент, видать, очень серьезный вот и берет много.

Луис покачал головой и уже открыл рот, чтобы разразиться тирадой о «чертовых бюрократах» в офисе, ничего не понимающих в складской логистике, но я опередил его, поставив на стол пакет.

– Я тут, это… заехал по дороге. Там, у «Lupe’s». Кофе с корицей и сэндвич с тунцом. Терри говорил, вы без этого не подобреете.

Луис замер. Его взгляд медленно переместился с моего лица на пакет. В глазах мелькнуло изумление, смешанное с подозрением, но рука уже сама потянулась к угощению. Он заглянул внутрь, понюхал, и его лицо неуловимо смягчилось.

– Терри, значит, говорил… – проворчал он, но уже без злости. – Ну, положим, люблю. Ладно, чеёрт с тобой. – Он развернул сэндвич, откусил и довольно прикрыл глаза. – Но если что-то пойдет не так, я скажу, что ты меня подкупил. Понял?

– А то, – усмехнулся я. – Валяйте, Луис. Грузчики-то уже здесь?

– Здесь, куда они денутся. – Он махнул рукой в сторону окна. – Дуй к ним, скажи – грузите по этому списку. Первым делом видеокамеры, они в дальнем конце стеллажа, секция «А-12». Скажи, чтобы не уронили ничего, уроды. Не дай бог побьют чего, вовек потом не расплатятся.

Я кивнул, забрал подписанную накладную и вышел.

Грузчики – трое молодых мексиканцев в синих комбинезонах – уже курили у рампы. Я помахал им накладной и ткнул пальцем в сторону дальних стеллажей.

– Привет чуваки! У меня ест для вас хорошая работенка. Вот это все – в мой грузовик. Сначала камеры, потом остальное. Аккуратно, Луис сказал – что если чего побьете, во век не расплатитесь.

Один из них, здоровяк с нашивкой старшего, глянул на список и присвистнул.

– Ничего себе клиент разродился. Ладно, jefe (шеф), сделаем.

Я отошел к машине, прислонившись к теплому боку грузовика. Нога начинала ныть сильнее, но старался не подавать виду. Грузчики сновали с погрузчиками, подвозя поддоны. Я следил за каждым движением, сверял коробки с накладной, делал вид, что записываю что-то в блокнот. На самом деле просто считал минуты, и старался не думать о том, что будет, если Луис перезвонит в офис, чтобы узнать, чего они там нагородили.

Через сорок минут погрузка закончилась. Коробки с техникой аккуратно лежали в кузове и никто ничего не побил и не пробил. Я забрался в кабину, завел двигатель и медленно покатил к выезду.

Охранник на воротах мельком глянул в мою сторону, посмотрел отмеченный Луисом пропуск, и небрежно махнул рукой, разрешая выезд. Я вырулил на улицу и только тогда позволил себе облегченно выдохнуть.

Грузовик катил по пустынной дороге прочь от склада. Боль в ноге немного пульсировала в такт с двигателем, но я почти не чувствовал ее. Впереди была встреча с Габриэлем, разгрузка товара и чистые документы. Позади оставались пыльные ангары склада и вечно раздраженный старик Луис. Надеюсь, что он не вылетит с работы из-за сегодняшней ошибки…

Смотрю в зеркало заднего вида. Складской комплекс тает в легкой утренней дымке. Вот позади еще один жизненный этап, и я больше никогда сюда не вернусь. В последнее время, я постоянно что-то или кого-то покидаю, и что-то меняю в своей жизни. Вот так и с Адзуми. Хорошая девчонка, а я больше не увижу ее никогда. Жаль… Мы ведь даже толком не попрощались… Ладно нечего рефлексировать. Поплыли дальше

– Работа есть работа, – тихо бормочу голосом Фрэнка Ллойда и вдавливаю поглубже педаль газа.

* * *

Аккуратно въезжаю в темный провал ворот. Два незнакомых мне мексиканца быстро закрывают створки, едва грузовик полностью оказывается в гараже. Внутри царит обычный полумрак. Темноту разгоняет несколько слабых лампочек. Притормаживаю, не доезжая пару метров до группы латиносов, наблюдающих за мной. Впереди стоит Габриэль, чуть позади него Паулина и Карлос. Дальше еще несколько человек. Часть из них знаю по тренировкам, остальные мне незнакомы. Хулио стоит чуть в стороне. Рядом с ним еще несколько парней. Двоих я знаю – это Педро и Хосе, двоюродные братья Хулио. Остальных тоже вижу впервые.

Открываю дверь и выбираюсь из кабины. Все молча смотрят на меня. В глазах Габриэля немой вопрос. Я просто киваю.

– ¡No mames! ¡Lo hiciste, cabrón! (Ни фига себе! Ты сделал это, чувак!) – Габриэль расплывается в широкой улыбке, подходит и по-братски обнимает меня, хлопая по спине. – ¡Qué chingonería, güey! (Как круто, парень!)

Толпа взрывается:

– ¡Órale! ¡Eso es, carnal! (Bay! Вот это да, братан!)

– ¡Pinche gringo, resultó ser un hombre de verdad! (Долбанный гринго, оказался настоящим мужиком!)

– ¡Ya te mamaste, compa! (Ты дал жару, кореш!)

Ко мне подходят Карлос и еще парни – знакомые и незнакомые. Они улыбаются, хлопают по плечам и на смеси английского с испанским поздравляют со сделанным делом.

– ¡Eso, carnal! ¡Bien hecho! (Вот это да, братан! Отлично сделано!)

– Good job, güey! ¡Te rifaste! (Отличная работа, чувак! Ты крут!)

Паулина оказывается рядом и притирается вплотную ко мне. Ее глаза горят, а высокая грудь так и ходит туда сюда привлекая внимание.

– Mírenlo, guerito resultó ser todo un macho (Посмотрите на него, беленький оказался настоящим мачо), – очень сексуально воркует она, проводя мягкой теплой ладошкой по моей щеке. – ¿Ves, gabacho? Yo sabía que tú podías (Видишь, гринго? Я знала, что ты сможешь).

Только Хулио и те, кто с ним рядом, держатся в стороне от общего веселья. Хулио мрачно смотрит на меня, кривится и что-то тихо говорит стоящим рядом с ним Педро и Хосе. Те кивают, явно соглашаясь с лидером.

Тем временем Габриэль дает команду открыть кузов:

– Открывайте, грузовик придурки! Посмотрим на этот товар!

Несколько человек выполняют его распоряжение, и вот, внутри фургона уже шастают двое гибких смуглых парня. Они с восхищением рассматривают и крутят коробки с дорогой техникой, а потом передают их вниз столпившимся около фургона остальным членам банды, которым тоже хочется прикоснуться и посмотреть, что же там такое.

Рядом со мной остаются только Габриэль и Паулина.

– Güey (Чувак), – Габриэль качает головой, всё ещё не веря. – Я до последнего момента не верил, что у тебя получится, братан. Я смотрел те бумаги, что мы сделали… там почти полмиллиона долларов. Конечно, мы продадим подешевле перекупщикам, но тысяч триста за это точно выручим. Это лучший удар моей банды. И все чисто, без шума, без крови. – Он смотрит на меня с искренним уважением. – Te juro que no me equivoqué contigo (Клянусь, я не ошибся в тебе).

– Спасибо, Габриэль. – благодарно киваю ему. – Все, о чем мы договаривались, в силе?

– ¡Claro que sí, cabrón! (Конечно, чувак!), – серьезно кивает тот. – Я дам тебе твои документы и твои деньги. И добавлю еще десятку сверху, как премию. Чтобы ты знал, что я благодарный, парень.

– ¿Para qué más dinero? (Зачем ему еще деньги?) – раздается сзади презрительный голос Хулио. Он подходит, поигрывая большим ножом в руке. – Этот чертов пес ничего особенного не сделал. Просто пыль в глаза пускает. Угнал грузовик – и все. Мы бы и сами взяли не меньше, но как мужчины, налетев и ударив по-настоящему. А он как баба всегда и все делает изподтишка…

– Julio!… – Габриэль морщится, но в его голосе звучит предупреждение.

– ¿Qué? ¿La neta no? (Что? Разве не правда?) – Хулио презрительно сплевывает на пол. – Чертов белый мнит себя крутым из-за того, что всего то угнал грузовик. Херня полная!

Я медленно поворачиваюсь к нему. Нога ноет, грим чешется, внутри все уже кипит, но стараюсь сдерживаться изо всех сил. Достал он меня уже, прямо таки до печенок достал…

– Tú, Julio! (Слышь Хулио!) – Говорю спокойно, глядя ему прямо в глаза. – Знаешь что? Если бы ты это делал, ты бы приперся с гребаными пушками, завалил бы двух-трех ни в чем не повинных охранников, схватил бы первое, что под руку попадется, а потом сваливал бы как помойная крыса от дворовых псин, пока вся полиция Лос-Анджелеса за тобой гонялась бы. Может, ты бы и взял бы треть того, что привез я, или даже того меньше. И сейчас бы ты, прятался в какой то темной норе, обосравшись от страха.

Хулио багровеет. Пальцы, сжимающие нож, белеют.

– Pinche gringo culero… (Долбанный гринго-засранец…) – шипит он в ярости.

– ¡Ya bájale, Julio! (Остынь, Хулио!) – Габриэль пытается вмешаться, но Хулио повышает голос. Вокруг нас собираются почти все парни, находящиеся в гараже. Из темноты выступают Педро и Хосе, вставая за спиной Хулио. Паулина сжимает мою руку, но я мягко высвобождаюсь.

– Este pinche güero me faltó al respeto delante de todos (Этот долбанный белый оскорбил меня при всех). ¡Todos lo vieron! (Все это видели!) – Хулио обводит толпу торжествующим взглядом, он сейчас по настоящему доволен. – ¡Yo no puedo tragar ese puto insulto! (Я не могу проглотить это гребаное оскорбление!) Я требую, чтобы он прямо сейчас ответил как мужчина, чтобы перестал прятаться.

Он снова смотрит на меня, и в его глазах открытое торжество и предвкушение крови.

– ¿Qué dices, güero? ¿Tienes los huevos pa' enfrentarte a un hombre de verdad? (Что скажешь, белый? У тебя яйца есть, чтобы встретиться с настоящим мужчиной?)

– ¿Huevos? (Яйца?) – усмехаюсь я. – ¿Tú me preguntas a mí por huevos, cabrón? (Ты у меня спрашиваешь про яйца, козел?)

– ¡Órale, pues! (Ну давай!) – Хулио расплывается в глумливой улыбке, и ловко перекидывает из руки в руку большой нож, лезвие которого угрожающе сверкает в тусклом свете. – Эй вы кто-нибудь, киньте ему нож, давайте! Пусть докажет, чего он стоит в честной драке! Не все же ему шипеть как подлой змее из травы…

Толпа моментом раздается в стороны. Предстоящее зрелещи завораживает всех. Габриэль морщится, кусает губы. Он на моей стороне, но сделать сейчас ничего не может. Лидер банды это не абсолютный монарх, который может делать все что ему вздумается. Он должен соблюдать кодекс чести «respeto» и не может просто запретить дуэль, даже если это в интересах банды. Его власть ограничена традициями и уважением к «правилам игры». Хулио сейчас в своем праве. Публичный вызов – это святое. Если я откажусь, то окончательно потеряю лицо. Понятие «respeto» – уважение для латиносов, это не пустой звук, а для членов латиноамериканских банд так и подавно. «Respeto» – основа на которой все держится. Мужчина без чести и уважения – это просто слизняк, и человек, уважающий себя, не будет иметь с ним дела.

Паулина стоит, вся красная от гнева, сжимая кулачки. Ее ноздри гневно раздуваются.

– ¡Es un pinche cobarde, Julio! (Ты гребанный трус, Хулио!) – наскакивает она на Хулио. – Он ранен, и ты это знаешь! Почему ты не предъявил ему раньше, когда он был здоров? Почему только теперь?

– Porque siempre andaba escondiéndose como perro apaleado (Потому что он всегда прятался как побитая собака), – нагло усмехается Хулио, поигрывая ножом. – Сегодня, наконец, у него яйца выросли чтобы меня оскорбить. Так пусть сейчас и ответит, как мужик.

Он снова смотрит на меня, и в его взгляде презрение пополам с насмешкой.

– A menos que… ¿vas a esconderte otra vez? ¿Detrás de las faldas de Paulina? (Если только… ты снова не спрячешься? За юбку Паулины?)

Последние слова звучат как пощечина. В толпе раздаются ехидные смешки. Я чувствую, как внутри все закипает.

Карлос, стоящий рядом, молча сует мне в руку нож. Тяжелый, с наборной рукоятью. Хороший нож. Я сжимаю рукоять, поигрывая кистью и привыкая к весу чужого оружия.

– Julio (Хулио), – говорю ровно, глядя ему в глаза. – Tú solo solito te la buscaste (Ты сам напросился). ¿Verdad, cabrón? (Правда, мудила?)

– ¡Eso, güero! (Вот так, белый!) – оскаливается Хулио. – Давай иди сюда, я вскрою твое бледное пузо… Посмотрим, из какого дерьма ты там сделан!

– ¡Orale, pues! (Ну давай!) – киваю я и поворачиваюсь к остальным. – Ya vieron, ¿no? Él mismo se la buscó (Вы видели? Он сам напросился).

Толпа возбужденно гомонит по-испански, расступаясь еще шире и освобождая нам место. Хулио картинно скидывает куртку, оставаясь в белой футболке. Его тело жилистое и натренированное. Это не домашний парень и не офисный бюрократ. Хулио вырос и закалился на улицах, происходящее действие – это его родная стихия. Он начинает осторожно смещаться по кругу, поигрывая ножом. По всему видно – для Хулио это далеко не первая схватка. И ножевой шрам, проходящий через лицо, это только подтверждает.

Я повторяю движение Хулио, быстро роняя на пол свою джинсовую куртку. Выставляю обе руки вперед и начинаю играть, чтобы не дать их атаковать. С подвижностью на ногах у меня сейчас прямо беда. Ходить хожу, немного прихрамывая, а вот сделать резкий рывок вперед или назад, с этим проблемы. Хулио никуда не торопится. Он, играя ножом, все так же обходит меня по большой дуге, а на губах у него змеится усмешка. Он внимательно изучает мою реакцию, на обходной маневр и не кидается в бой. Грамотная тактика. Немного приглядеться, подергать меня издали, а потом атаковать уже по настоящему.