Текст книги "Майор: Сорокапятка (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Позицию Ковалёв выбирал шесть часов и половину этого времени потратил на то, чтобы найти место, где немцы не пойдут.

Так это делалось. Сначала выясняешь, где танк пройти не может – болото, обрыв, овраг с крутыми стенками, – и вычёркиваешь. Потом смотришь, что осталось. У высоты 44,2, за деревней Лески, осталась одна дорога и одно поле слева от неё, шириной метров восемьсот, ровное, сухое, с пологим скатом.

Восемьсот метров. Танкоопасное направление шириной ровно в одну батарею.

Он лёг на скате, там, где будет наблюдательный пункт, и стал строить мешок.

Всё было просто и всё было в учебнике, который напишут через три года. Танк силён лбом и слаб бортом. Значит, надо, чтобы он показал борт.

Сам он его не покажет. Идущий по полю танк подставляет борт только тому, кто стоит сбоку, – а на того, кто перед ним, ему поворачиваться незачем, он и так на него смотрит лбом.

Значит, стрелять надо с флангов. И значит, надо, чтобы танки развернулись на один фланг и подставили борта другому.

Заставить их развернуться может только тот, кто откроет огонь первым. И первый, кто откроет огонь, живёт три минуты.

Ковалёв полежал ещё немного, глядя на поле, потом достал тетрадь и нарисовал схему.

Третье орудие – справа, у самой дороги, за придорожными вётлами, выдвинуто вперёд метров на двести. Оно бьёт под острым углом, в правый борт, с шестисот. С шестисот сорокапятка борта не берёт, и это неважно: её задача не подбить, а быть заметной и злой.

Танки развернутся на неё – на пушку, бьющую сбоку, разворачиваются всегда, – и, разворачиваясь, покажут левый борт.

А слева, за кустами, в трёхстах метрах от их нового направления, будут стоять первое орудие Бабушкина и второе Тюрина и молчать до этой самой секунды.

Четвёртое, его собственное, – сзади, в лощине, в резерве, и оно молчит, пока не понадобится.

Схема была красивая. Справа на схеме стоял крестик, и вокруг крестика ничего хорошего не предполагалось.

Он объявил это в четыре утра, всей батарее сразу, и объявил прямо, потому что врать двадцати одному человеку, которые через шесть часов увидят всё сами, было бессмысленно и подло.

– Слушать сюда. Танки пойдут вот здесь. Первым огонь открывает третье орудие, справа, от дороги. Задача третьего – не подбить, с шестисот он и не подобьёт. Задача третьего – заставить их развернуться на себя. Как развернутся – подставят левый борт, и по бортам ударят первое и второе. Четвёртое – резерв, стоит в лощине и молчит, пока я не скажу.

Он помолчал.

– Третье орудие немцы накроют. Скорее всего – после третьего выстрела. Ход сообщения от третьего орудия в тыл рыть до рассвета, глубина полный профиль, я приму лично.

Тишина была плотная. Двадцать один человек стоял и смотрел на него.

Сержант Дудник, командир третьего орудия, бывший счетовод райпо, поднял руку – по-школьному, ладонью вперёд.

– Разрешите вопрос, товарищ лейтенант.

– Разрешаю.

– А почему третье?

Ковалёв мог сказать многое. Что третье стоит у дороги. Что так легло по местности. Что кому-то надо.

– Потому что первое и второе стреляют лучше, – сказал он. – Мне нужны они слева, там работа на триста метров по борту. А в центре нужен тот, кто сделает ровно то, что написано, и ни на шаг больше. Ты сделаешь.

Дудник подумал. У него было круглое спокойное лицо человека, который двенадцать лет сводил дебет с кредитом и привык, что цифры не обсуждаются.

– Разрешите пересчитать, – сказал он.

– Чего пересчитать?

– Ну… – сержант чуть смутился. – Три выстрела. Скорострельность у нас с укладки – выстрел в восемь секунд. Ход сообщения от орудия до лощины – восемьдесят метров. Ползком – минуты полторы. – Он поднял глаза. – Успеваем, товарищ лейтенант. Если сразу после третьего – успеваем.

– Успеваете, – сказал Ковалёв. – Если ход выроете.

– Выроем, – сказал Дудник и повернулся к своим. – Мужики, слыхали? Копаем.

Копали до рассвета. Ковалёв прошёл ход сообщения сам, на карачках, весь, все восемьдесят метров, и в двух местах заставил углубить, и в одном – сделать колено, чтобы не простреливался.

Немцы начали в восемь ноль пять – и начали ровно так, как он рассчитывал.

Двадцать минут артиллерийской подготовки. Из этих двадцати минут четырнадцать они работали по трём ложным позициям: по бугру у дороги, по кустам на скате и по свежей земле в двухстах метрах от первого орудия, куда Сычёв ночью вывалил четыре повозки грунта и накрыл его дырявым брезентом.

Настоящие позиции получили шесть минут беспокоящего огня по площади.

– Батарея, доложить, – сказал Ковалёв в трубку, когда стихло.

– Первое цело, – Бабушкин.

– Второе цело, потерь нет, – Тюрин.

– Третье цело, – Дудник. – Товарищ лейтенант, у нас накат обвалило и Кузьмина землёй присыпало, откопали, живой.

– Четвёртое, – доложил сам себе Ковалёв, глядя вниз, в лощину, где стояла в кустах его собственная сорокапятка с расчётом из троих. – Пошли, братцы. Идут.

Они шли одиннадцатью машинами.

Ковалёв считал в бинокль Ремизова – хороший был бинокль, цейсовский, трофейный ещё с той войны, – и раскладывал по полочкам: четыре лёгких в первой линии, пять средних во второй, два в глубине, у этих на башнях что-то вроде поручней – командирские. Пехота – на грузовиках сзади, спешится метрах в восьмистах, как их научили.

Дистанция тысяча. Девятьсот.

Он поймал себя на том, что ему хочется взять трубку и сказать Дуднику что-нибудь человеческое. Не тактическое. Просто – сказать.

Он не взял.

– Дудник. Восемьсот. Готовность.

– Готов, товарищ лейтенант.

– Бьёшь по головному правому, в борт. Три выстрела. Три, Дудник. Не четыре.

– Понял, три.

– И сразу в ход.

– Понял.

Семьсот.

Ковалёв смотрел, как ползут по сухому полю серые коробки, поднимая пыль, и как за ними разворачивается цепь, и как в бинокле подрагивает горизонт, и вдруг понял, что не дышит.

Шестьсот.

– Огонь.

Внизу, у дороги, хлопнуло.

Первый снаряд Дудника ударил головному правому в борт под острым углом и брызнул искрами: с шестисот, да ещё вкось, сорокапятка брони не берёт, и никто не рассчитывал, что возьмёт.

Но танк получил в борт, а не в лоб, и это была совсем другая новость.

Головной встал, повёл башней вправо, к дороге, и пополз туда, разворачиваясь всем корпусом. За ним, как по команде, начала доворачивать вся первая линия – все четыре машины, потому что каждый из них сейчас думал одно: пушка сбоку, надо встать к ней лбом.

Встать лбом к Дуднику – значило показать левый борт кустам.

– Первое, второе, – сказал Ковалёв в трубку очень спокойно, потому что орать сейчас было нельзя ни в коем случае, – левый борт, триста. Огонь.

Дальше десять минут были такими, каких у него в этой войне ещё не было.

Он лежал на скате, в щели, с биноклем и двумя трубками, и не стрелял. Он смотрел и говорил. И в первый раз с того дня, как он очнулся в воронке, всё, что он говорил, – исполнялось не одним расчётом, а четырьмя.

Бабушкин с левого фланга взял головного правого во второй же выстрел – тот самый, которого Дудник царапнул вкось и который теперь стоял к нему всем бортом. Тюрин справа поджёг лёгкий. Дудник влепил свой второй, потом третий – и замолчал, и Ковалёв, скосившись, увидел, как от третьего орудия к лощине потянулись, толкаясь, четыре фигуры.

Успевают.

А потом немцы нашли третье орудие.

Ковалёв видел в бинокль, как встала над ним земля – раз, другой, третий, – как перевернуло щит, как поволокло по полю брезент. Он смотрел на это и одновременно, другой половиной головы, считал: четыре фигуры вышло. У Дудника расчёт пять.

– Первое! Смена позиции, немедленно!

– Есть смена!

– Второе! Ещё два выстрела и меняй!

Всё это работало. Всё это работало так, как он писал по ночам в тетради на последних страницах: ложные позиции съели артподготовку, ход сообщения вывел людей, фланговый огонь с трёхсот метров жёг борта, смена позиции после двух выстрелов не давала себя нащупать.

Немцы потеряли шесть машин за восемнадцать минут и откатились на исходные.

И вот тогда пошла пехота.

Она пошла не в лоб. Она пошла слева, по кустам, по низине, в обход левого фланга – туда, где стояло первое орудие Бабушкина, только что сменившее позицию и оттого не успевшее окопаться.

– Бондарев! – заорал Ковалёв в третью трубку, ту, что шла к пехоте. – Слева обход, до роты! Прикрытие первого орудия!

– Вижу! – отозвался Бондарев. – Даю взвод, больше нет!

Взвода не хватило.

Ковалёв со своего ската видел всё – и это было хуже всего, потому что видеть и не мочь есть две разные муки, но вместе они складываются в третью, которой нет названия. Он видел, как немецкая пехота втекает в кусты. Как взвод Бондарева дерётся и как его сминают. Как у первого орудия начинают падать.

– Первое! Первое, отвечай!

Трубка молчала секунд двадцать. Потом в ней задышали – тяжело, с хрипом.

– Здесь Бабушкин, – сказал Бабушкин. – Товарищ лейтенант, у меня расчёта нет. Двое убитых, Кулешов раненый. Автоматчики в кустах, метров полтораста.

Вот она, минута.

Ковалёв её узнал сразу – как узнают знакомую боль. От его щели до первого орудия было четыреста метров по лощине; он добежал бы за две минуты, встал бы к панораме, и на прямой наводке по пехоте с полутора сотен он положил бы эту пехоту осколочными, и он это умел лучше всех, кто у него был, и он это знал.

Он посмотрел вниз, на своё четвёртое орудие в лощине, стоявшее в резерве, с расчётом из троих, – и на секунду прикрыл глаза.

«Как только он посмотрел в панораму – у орудия больше нет командира».

Он сам это написал. Полторы недели назад, огрызком карандаша, в сарае, при коптилке.

– Бабушкин, – сказал Ковалёв. – Слушай меня внимательно. Лапин у тебя?

– Тут он. Подносчиком.

– Ставь его наводчиком.

Пауза.

– Товарищ лейтенант, он мальчишка.

– Он две недели с завязанными глазами маховик крутил. Ставь. Кулешова – на подачу, ранен в руку, подавать сможет. Ты – командир орудия, ты смотришь на кусты, а не в панораму. Ясно?

– Ясно, – сказал Бабушкин.

– Осколочным, прицел сто пятьдесят, по кустам, беглым. Не жалеть. Тюрин!

– Я! – Тюрин, справа, издалека.

– Разворачивай на левый фланг, бей по кустам вдоль! Второе орудие – фланговым по пехоте!

– Есть!

– Четвёртое! – крикнул он вниз, уже без телефона, в голос, в лощину, своему собственному расчёту, оставшемуся без командира. – Выкатывай на прямую, на гребень! Наводчик – за старшего! Осколочным по кустам, прицел двести!

И остался на месте.

Он остался лежать в щели на скате, с биноклем в одной руке и трубкой в другой, и в течение следующих одиннадцати минут не сделал ни одного выстрела.

Он сказал: «правее», и Лапин довернул правее. Он сказал: «выше два», и Лапин поставил выше два. Мальчишка из ремесленного училища, которого две недели гоняли крутить маховик с тряпкой на глазах, клал осколочные в кусты в ста пятидесяти метрах от себя, и клал ровно, а Бабушкин рядом с ним не смотрел в панораму – Бабушкин смотрел на кусты и говорил, куда переносить.

С трёх сторон по низине били три орудия. Автоматчики в кустах продержались минут семь и вылезли обратно, оставив в низине то, что оставляют.

К половине двенадцатого всё кончилось.

Ковалёв спустился со ската – уже потом, когда стало тихо, и не бегом, а нормальным шагом, – и пошёл смотреть свою батарею.

Первое орудие: цело, ствол горячий, вокруг гильзы по щиколотку. Лапин сидел на станине, и его трясло – теперь, задним числом, как и положено. Бабушкин стоял над ним и держал руку у него на плече, огромную, как коровье вымя, и молчал.

Двое из расчёта лежали рядом, накрытые плащ-палаткой.

Второе орудие Тюрина: цело, потерь нет, ствол расстрелян до синевы.

Четвёртое: цело.

Третьего орудия не было.

Ствол сорвало с люльки и отбросило на десять метров, станины скрутило винтом. Из хода сообщения к этому месту тянулся след – по земле, полосой, как будто волокли мешок.

– Он последним пошёл, – сказал Кузьмин, тот самый, которого утром откапывали, и голос у него был никакой. – Сержант Дудник. Он же командир, он последним. Мы уже в лощине были, а его на выходе…

Ковалёв постоял над тем, что осталось от третьего орудия.

Три выстрела. Он сказал: три, не четыре. Дудник сделал три и пошёл в ход, всё по-написанному, до последней запятой, и четверо из пяти были живы, потому что ночью восемьдесят метров рыли в полный профиль с коленом.

Один – не был.

Это была правильная арифметика. Он это знал заранее – вчера, когда рисовал схему и ставил в центре крестик. Он знал, кого туда ставит, и знал, что за это будет, и всё равно поставил, и всё сработало.

Разница между сегодняшним днём и всеми предыдущими была ровно в этом: раньше он платил, потому что ошибался или не успевал. Сегодня он заплатил, потому что так было выгоднее.

Одиннадцать танков пришло. Шесть осталось на поле. Полк удержал высоту 44,2 и держал её ещё сутки.

Вечером Сычёв принёс ведомость.

– Расход: бронебойных тридцать один, осколочных пятьдесят четыре. Осталось: бронебойных двенадцать, осколочных двадцать. Матчасть: три орудия, четвёртое разбито безвозвратно, ствол в ремонт не годен, докладную я написал. Людей… – старшина перевернул страницу. – Трое, товарищ лейтенант. Дудник, Гарипов, Мешков.

Ковалёв взял карандаш.

– Товарищ лейтенант, – сказал Сычёв.

– Ну.

– Комбат Бондарев приходил. Просил передать: взвод у него положили весь, шестнадцать человек. Он не в претензии. Он сказал: артиллерия шесть коробок сожгла, а его взвод бы столько не сжёг ни в жизнь. – Старшина помолчал. – И ещё сказал: скажите ему, что он правильно сделал, что не пришёл. У него, говорит, лицо было такое, что он вот-вот прибежит.

Ковалёв расписался. Подпись вышла круглая, старательная, с наклоном влево.

Он отдал ведомость, дошёл до своей щели на скате, сел там, где лежал утром, и посмотрел на поле, где ещё дымили шесть коробок и где в двухстах метрах внизу стояло разбитое, скрученное винтом третье орудие.

Потом достал тетрадь и записал итог суткам – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не пошёл.

Глава 8

Эмка пришла на позиции в девять утра, и Сычёв увидел её первым.

– Товарищ лейтенант. Начальство.

Начальства было трое: подполковник в артиллерийской фуражке, при нём капитан с планшетом и третий – молодой, в новенькой гимнастёрке, с малиновыми петлицами и одним квадратом в них. Младший лейтенант государственной безопасности.

Ковалёв доложил как положено. Подполковник выслушал, назвался – Званцев, начальник артиллерии дивизии – и без всякого перехода сказал:

– Показывай.

Дальше два часа Ковалёв водил его по рубежу, и это были странные два часа, потому что впервые за месяц он разговаривал с человеком своей профессии.

Званцев был лет сорока пяти, сухой, желтоватый, с той особой неторопливостью, какая бывает у людей, которых уже ничем не удивишь. Он лазил в окопы. Он щупал грунт на бруствере. Он сам, без подсказки, нашёл в кустах остатки ложной позиции – обугленное бревно и колёсный обод – и стоял над ними долго.

– Это ты придумал?

– Так точно.

– И немец купился?

– Четырнадцать минут артподготовки, товарищ подполковник. По бревну.

Званцев хмыкнул и полез дальше – в ход сообщения от разбитого третьего орудия, тот самый, восьмидесятиметровый, с коленом. Прошёл его весь, на карачках, не побрезговав. Вылез, отряхнул колени и посмотрел на Ковалёва уже иначе.

– Кто рыл?

– Расчёт, ночью.

– Зачем колено?

– Чтобы не простреливался вдоль.

– Из скольких вышли?

– Четверо из пяти. Командир орудия остался.

Званцев помолчал.

– Лейтенант. В дивизии за две недели выбито одиннадцать сорокапяток из четырнадцати. Три из этих одиннадцати немец расстрелял на позициях, которые командиры выбирали по принципу «отсюда хорошо видно». – Он сказал это ровно, без выражения, как сообщают расход снарядов. – А у тебя четыре ствола, из них три целых, и шесть сожжённых коробок. Я ехал сюда посмотреть, кто врёт: ты или Гнездилов.

– И как, товарищ подполковник?

– Никто не врёт, – сказал Званцев. – Это хуже.

Он сел на станину, достал портсигар, закурил.

– Хуже, потому что это значит, что дело не в везении и не в танках. Дело в том, что ты делаешь так, а остальные – иначе. – Он посмотрел снизу вверх. – Записываешь?

Ковалёв секунду молчал.

– Записываю.

– Давай сюда.

Тетрадь он отдал сам, своими руками, и, отдавая, точно знал, что делает ошибку, и не знал, какую именно.

Званцев читал двадцать минут. Не листал – читал, возвращаясь, шевеля губами на цифрах. Дважды доставал карандаш и что-то помечал на полях. Один раз поднял голову и спросил:

– «Трава перед стволом мокрая» – это откуда?

– Из-под Лесков. Первое орудие дымом себя обозначило, я не проверил.

– И людей потерял.

– Потерял.

Званцев кивнул и вернулся к чтению.

А потом – Ковалёв это увидел и внутри у него стало холодно – тетрадь молча взял из рук подполковника младший лейтенант госбезопасности.

Его звали Шейкин. За два часа он не сказал ни слова, ходил сзади и слушал, и Ковалёв, честно говоря, начал про него забывать, а забывать про такое было нельзя.

Шейкин листал быстро, справа налево, с конца, – и на предпоследней странице остановился.

Ковалёв знал, что там написано. Он написал это в ночь после Кузнечихи, для себя, потому что боялся забыть последовательность:

«Смоленск. Затем Вязьма. Октябрь – решающий. Держаться до морозов, зимой они встанут».

– Товарищ лейтенант, – сказал Шейкин негромко. – А это у вас что?

Званцев поднял голову.

Вот теперь, подумал Ковалёв, всё. Вот теперь, а не под миномётным огнём и не под танками.

Он взял паузу ровно на один вдох – не больше, потому что длинная пауза здесь стоила бы дороже неверного ответа.

– Это оценка обстановки, – сказал он. – Моя собственная. Ошибочная, возможно.

– Оценка обстановки, – повторил Шейкин. – Лейтенантом. За фронт.

– За своё направление, – сказал Ковалёв. – Дороги идут на Смоленск, товарищ младший лейтенант. Смоленск – узел, за него будут драться. Дальше по этим дорогам – Вязьма. Это не пророчество, это карта. Что до октября – октябрь везде решающий, потому что в октябре распутица, а в декабре мороз, и немец в летних шинелях. Я к тому, что нам надо дотянуть до холодов.

Шейкин смотрел на него не мигая.

– Вы, говорят, контужены. Фамилий своих командиров не помните.

– Не помню.

– А обстановку за фронт оцениваете.

– Так фамилии – в памяти, – сказал Ковалёв. – А обстановка – на карте. Карта у меня есть.

Стало очень тихо. Где-то далеко, за высотой, работала артиллерия – ровно, как молотилка.

– Хватит, – сказал Званцев.

Он сказал это не громко, но так, как говорят люди, у которых в дивизии выбито одиннадцать сорокапяток из четырнадцати и которым нужен человек, у которого они не выбиты.

– Товарищ младший лейтенант, тетрадь верните. Это боевой документ, он мне нужен. Я его копирую и рассылаю по частям.

– Товарищ подполковник…

– Я сказал: рассылаю по частям. Хотите – пишите рапорт, что начальник артиллерии дивизии распространяет вредительские указания о рытье запасных позиций. Я под ним распишусь первым.

Шейкин отдал тетрадь. Молча, аккуратно, двумя руками – и это было хуже, чем если бы он спорил. Уходя к машине, он оглянулся на Ковалёва, и в этом взгляде не было злобы. Была отметка в памяти: пункт занесён, дело заведено.

– Завтра в семь ноль-ноль, – сказал Званцев, вставая. – Тыловой район дивизии, Гущино, двадцать два километра. Соберу командиров батарей и взводов ПТО, кого достану. Проведёшь занятие.

Ковалёв вытянулся.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить. Немец на моём участке за сутки трижды прощупывал передний край. Полагаю, что завтра…

– Полагаешь верно, – сказал Званцев. – Завтра или послезавтра. Поэтому и завтра.

– Прошу разрешения провести занятие здесь, на позиции. Приезжать им.

– Не приедут. – Званцев затянулся в последний раз и бросил окурок. – У меня, лейтенант, шестнадцать командиров, и половина из них до тебя не доедет живой. Я их соберу в тылу, и ты им за четыре часа расскажешь то, что у тебя в тетради. – Он посмотрел Ковалёву в лицо. – Ты сейчас думаешь, что твоя батарея важнее. Считай вслух: у тебя три ствола. У них – тридцать. Считай.

Ковалёв посчитал.

– Есть провести занятие, – сказал он.

Он готовил батарею к своему отсутствию всю ночь и сделал всё, что мог.

За старшего остался Тюрин – не Сычёв, потому что старшина был хозяин, а не командир, и оба это знали, и Сычёв первым сказал: ставьте тракториста.

План на завтра Ковалёв расписал на трёх страницах, по вариантам: если пойдут по дороге; если пойдут полем слева; если начнут с артподготовки; если пустят пехоту без танков. Прошли по всем вариантам ногами, на местности, дважды. Уточнили сигналы. Проверили связь.

Мишка Курносов при нём прозвонил обе линии и доложил, довольный:

– Порядок, товарищ лейтенант. Линия к пехоте – вдоль канавы, я её ещё дёрном прикрыл. И запас провода двадцать метров, на срост.

– Молодец, – сказал Ковалёв. – Курносов, слушай. Меня завтра не будет.

– Знаю, товарищ лейтенант.

– Порывы сращивать по-прежнему. Но с головой. Понял? С головой.

– Так вы ж сами говорили: бежать не спрашивая, – удивился Мишка.

Ковалёв открыл рот и не нашёл, что сказать.

Он говорил. Он это говорил ему сам, две недели назад, глядя в глаза: не спрашивая, не докладывая, просто бежишь. И это была правда, и без этого связь не работает, и другого способа нет.

– Так точно, – сказал он наконец. – Не спрашивая. Только по канаве, Мишка. Не поверху. По канаве.

– Есть по канаве!

В Гущине его встретили плохо.

Шестнадцать человек – точнее, четырнадцать, двое не доехали, – сидели на брёвнах в берёзовой роще: капитаны, старшие лейтенанты, один майор. Все старше его званием. Все старше его теперешним лицом лет на десять – пятнадцать.

– Товарищи командиры, – сказал Званцев. – Лейтенант Ковалёв. Шесть танков за один бой, батарея цела. Слушать внимательно.

И ушёл, оставив его одного.

Первые сорок минут были тяжёлые. Он говорил, а они сидели с лицами людей, которых оторвали от дела, чтобы мальчишка учил их воевать. Один, толстый капитан с забинтованной шеей, откровенно дремал.

Ковалёв это чувствовал и упрямо гнул своё, потому что знал: спорить с сорока минутами недоверия бесполезно, надо просто пережить их и дойти до цифры, которая всё меняет.

Он дошёл до неё на сорок второй минуте.

– … Поэтому позиций три. И первой делается ложная. Она обходится в бревно, старое колесо и два человеко-часа. – Он оглядел рощу. – Восьмого августа под Лесками ложная позиция моей батареи приняла четырнадцать минут артподготовки дивизиона. Это, по моему подсчёту, около двухсот выстрелов. Двести немецких снарядов легли в бревно.

Толстый капитан открыл глаза.

– Сколько-сколько? – спросил он.

Дальше было легче. Дальше они спрашивали, спорили, лезли смотреть схему, которую Ковалёв рисовал прутиком на земле. Майор – начальник артиллерии соседнего полка – записывал в блокнот дословно. Толстый капитан, оказавшийся вовсе не толстым, а опухшим от бессонницы, поймал его в перерыве и минут двадцать выспрашивал про телефонную линию между орудиями: как тянуть, где брать провод, что делать, когда рвёт.

– Держи, – сказал ему Ковалёв и отдал вырванный из тетради листок. Тот самый, из четырёх, что писал в сарае при коптилке. – Первый пункт вслух прочти своим командирам орудий.

– «Командир орудия – не наводчик», – прочёл капитан. Поднял глаза. – А это ты к чему?

– К тому, что я это правило написал после того, как сам его нарушил, – сказал Ковалёв. – И мне это стоило человека.

Занятие кончилось в двенадцать. Обратно он ехал на попутной полуторке и всю дорогу – двадцать два километра, час сорок по разбитой грейдерной – слушал, как впереди работает артиллерия.

Она работала на его участке.

Он спрыгнул с машины, не доезжая, и последний километр бежал.

Всё уже кончилось. По полю дотлевали две коробки, у дороги стоял чадящий бронетранспортёр. Батарея была на местах, орудия целы, стволы горячие. Тюрин пошёл ему навстречу – серый, в глине, но целый, – и начал докладывать, и Ковалёв по его лицу понял всё раньше, чем тот дошёл до сути.

– Отбились, товарищ лейтенант. По второму варианту, полем слева, как вы писали. Первое и третье с фланга, я – с гребня. Две коробки и транспортёр. Потерь… – Тюрин запнулся. – Потери есть, товарищ лейтенант.

– Кто.

– Курносов.

Ковалёв ничего не сказал.

– Линию перебило на третьей минуте, – говорил Тюрин, глядя в сторону. – К пехоте линию. Он побежал сращивать. По канаве побежал, как положено, всё как положено, товарищ лейтенант, я сам видел. Он до порыва добрался. Он его срастил. – Тюрин потёр лицо ладонью. – А на обратном пути мина.

– Где он?

– В ольшанике. Сычёв там.

Мишка лежал на плащ-палатке, и у него было очень маленькое лицо. Ковалёв не помнил, чтобы оно было таким маленьким. В кулаке у него, у мёртвого, был зажат кусок провода с аккуратной, туго замотанной изолентой скруткой.

Сычёв стоял рядом.

– Восемнадцать лет ему было, – сказал старшина. – Он мне вчера сказал: вот, говорит, товарищ старшина, кончится война, пойду в связисты на почту. Он думал, на почте – то же самое.

Ковалёв присел на корточки и разжал мёртвые пальцы. Скрутка была сделана хорошо. Правильно, по-инструкторски, с запасом на растяжение.

Он сам его учил делать эту скрутку. И сам сказал ему: беги не спрашивая.

Он поднялся и постоял, глядя в сторону поля, где дотлевали две коробки.

Считай вслух, сказал Званцев. У тебя три ствола, у них тридцать.

Он посчитал. Четырнадцать командиров получили сегодня то, за что его батарея заплатила Клюевым, Прошиным, Дудником и двумя бойцами первой роты. Из этих четырнадцати кто-то завтра выроет ложную позицию, кто-то протянет линию между орудиями, кто-то не поставит пушку на бугре, откуда хорошо видно. Считать в людях, которых не убьют, нельзя, потому что таких списков не бывает – но арифметика была верной, и он это знал так же твёрдо, как всё остальное.

Верной арифметикой ему в этой войне уже дважды объясняли, почему всё правильно.

Вечером Сычёв принёс ведомость, и Ковалёв расписался, не читая фамилии, потому что фамилия там была одна.

Потом он раскрыл тетрадь – ту самую, побывавшую сегодня в руках у начарта дивизии и у младшего лейтенанта госбезопасности, – нашёл страницу с памяткой связисту и добавил к ней ещё одну строчку.

«Порыв сращивать двоим. Один тянет, второй прикрывает и смотрит за разрывами».

Поздно, подумал он. Всегда поздно. Все эти строчки пишутся только так, задним числом, и каждая стоит фамилии в ведомости, и другого способа их написать не существует ни в одной армии мира.

Он посмотрел на страницу, перевернул её и записал итог суткам – коротко, как всегда:

Меня не было.