Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Всё хорошо, – устало улыбнулся он, снимая пальто. – Всё просто замечательно. Мы сделали это. У нас есть глюкоза. Настоящая, сладкая, из опилок и корней. Анна, Аннушка! Представляешь? Получилось!

Но Анна Львовна, казалось, не слышала его слов. Она подошла ближе, взяла его за рукав, заглянула в глаза.

– Иван Павлович, тебе звонили. Пока тебя не было. Петр Ильич.

– Петр Ильич? – переспросил Петров, чувствуя, как радость в груди начинает меркнуть. – Я же только с завода, минут тридцать назад его видел. Ну может сорок, – и догадался: – Что-то случилось?

– Случилось, – голос жены дрогнул. – Он сказал, что после вашего отъезда… на заводе случился пожар. Там, где была установка. В цехе.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

– Пожар? Как? Установка?

– Он не сказал подробностей, – Анна Львовна покачала головой. – Только что случилось, и что он сейчас занят тушением. Сказал, что перезвонит позже, как только разберётся.

Петров закрыл глаза. Перед ним встала картина – цех, чаны, электролизёр, трубы. И искра. Одна маленькая искра, которая превратила всё это в горючий ад. Кислота, опилки, крахмал – всё горело. И самое страшное – люди.

– Люди? – прошептал он. – Там были люди?

– Он не сказал, – Анна Львовна подошла ближе, взяла его за руку. – Иван ты бледный как мел. Садись.

– Не могу, – он вырвал руку, прошёлся по комнате. – Не могу сидеть, когда там…

Он остановился у окна. За стеклом был морозный вечер, снег падал крупными хлопьями. Где-то далеко, за домами, за заводами, за фабриками, горело. То, что они строили.

– Я должен вернуться, – сказал он.

– Иван Павлович! – Анна Львовна встала перед ним, загородила дорогу. – Ты только что пришёл. Ночь на дворе! И потом – какой от тебя прок? Ты врач, а не пожарный. Тушить будут другие.

– Но там же установка, – сказал он. – Моя установка. Моя идея. И люди, которые её строили.

– Люди уже там, – твёрдо сказала она. – И они делают то, что должны. А ты останешься здесь. Я не пущу тебя обратно в этот ад.

Она взяла его за руку, повела к столу, усадила. Налила чаю, но он не пил. Глядел в одну точку, слышал, как шипит телефон в прихожей, как за окном шумит ветер.

– Позвони, – сказал он через силу. – Позвони ему. Узнай, что там.

Анна Львовна пошла к телефону. Говорила недолго, потом вернулась, села напротив.

– Он сказал, что пожар уже тушат, – Анна надолго замолчала, словно подбирая слова. – Огонь не перекинулся на соседние цеха. Пострадавших нет. Но установка… Иван Павлович, установка сгорела. Восстановлению не подлежит.

Глава 8

Дым… Удушливый, едкий, горький. Особенно горький. Иван Павлович ощущал эту горечь не столько во рту, сколько сердцем. Глядя на ужасающую картину, он то и дело отворачивался, не в силах выдержать этого. Сгорело. Все сгорело…

Петр Ильич стоял у ворот, кутаясь в тулуп, деловито покашливал. Лицо его было серым, глаза красными. Увидев Петрова, снял кепку, провел рукой по седым волосам.

– Иван Павлович, я даже не знаю, как вам сказать. Все сгорело. Все, что мы делали.

– Вижу, – ответил Петров, глядя на обугленный цех. – Рассказывайте, как все случилось.

Петр Ильич вздохнул, закурил дрожащими руками.

– После вашего отъезда я остался. Хотел проверить крепления на валу – показалось, что один болт ослаб. Я зашел в цех, включил лампу, подошел к установке. И вдруг… – он замолчал, сглотнул. – Увидел искру. Маленькую, с электролизера. Она упала в чан с опилками. И через минуту пламя уже охватило все. Опилки горят хорошо, а кислота только ускорила процесс. Я успел выдернуть рубильник, но было поздно.

– Вы вызывали пожарных? – спросил Петров.

– Вызвали, как только смогли. Но пока они доехали, пока развернулись… – Петр Ильич махнул рукой. – Все, что могло гореть, сгорело. Хорошо, что ветер был в другую сторону, а то и соседние цеха бы занялись. Мы сами, своими силами, начали тушить, да толку… пыхнуло как порох.

Петров кивнул и пошел к цеху. Петр Ильич пошел за ним, но через некоторое время остановился:

– Иван Павлович, там все еще в дыму. Я бы не советовал…

– Мне нужно посмотреть, – ответил Петров, переступая порог.

Внутри было черно. Стены закоптились до основания, крыша местами обрушилась, и через дыры пробивался тусклый утренний свет. Все было покрыто пеплом, и над всем висел запах гари, смешанный с кислым, химическим запахом горелой изоляции и металла. На полу – лужи замерзшей воды от тушения.

Иван Павлович медленно обошел место, где стояла установка. От нее ничего не осталось – только обугленный металлический каркас, который покорежило от жара, и груда пепла на месте чанов.

Он остановился у того места, где должен был быть электролизер. Все было черным, ничего не сохранилось.

– Иван Павлович, какое горе! – прошептал Петр Ильич, тяжело вздохнув. – Ведь столько сил потрачено! И все в пустую.

Иван Павлович не ответил. К чему пустые разговоры?

Он принялся осматривать установку. Загорелась? Просто так? Нет, тут явно что-то не то. Есть причина. И ее нужно найти.

Среди пепла, у самой стены, лежал кусок провода. Толстый, медный, в черной, обгоревшей изоляции. Иван Павлович присел, чтобы лучше его разглядеть. Конец провода был странно ровным – не оплавленным, а… перерезанным. Как будто кто-то аккуратно, кусачками, перекусил его, прежде чем замкнуть.

Иван Павлович даже дышать перестал. Перерезан провод? Случайность? Или…

Петров поднялся, вытер руки о пальто. Он ничего не сказал Петру Ильичу, но в его голове уже начинала вырисовываться картина. Кто-то перерезал провод. Кто-то специально устроил короткое замыкание. Это не было случайностью.

«Диверсия», – подумал Иван Павлович, хмуро оглядываясь. Не думал он, что все обернется вот так. Хорошо, что жертв нет.

«Пока нет», – хмуро ответил Иван Павлович.

– Петр Ильич, – сказал он, выходя из цеха, – вы ночью никого не видели около цеха?

Инженер наморщил лоб, задумался.

– Нет, вроде. Но… погодите. Я когда шел к цеху, мне показалось, что у забора кто-то мелькнул. Я подумал – собака или кошка. Но сейчас, когда вы спросили…

– Где именно мелькнул?

– Вон там, – Петр Ильич показал на дальний угол забора. – Около старого склада. У нас тут собаки ходят, так что может и она. Иван Павлович, а вы что, думаете, что…

Он не договорил, пораженный догадкой.

– Пока ничего не могу сказать, – ответил Иван Павлович. – Будут улики – тогда и будут озвучены версии. А пока мне нужно кое-что проверить.

Он пошел к забору. Снег там был еще не утоптан, и он увидел следы. Следы сапог – взрослого человека, которые вели от забора к цеху, а потом обратно. И нигде больше – ни к другим цехам, ни к проходной.

Иван Павлович остановился, присел на корточки, рассматривая следы. Они были свежими – края еще не обтаяли. Кто-то был здесь ночью. Кто-то, кто знал, где находится цех. И наверняка этот кто-то и перерезал провод. Тот, кто хотел уничтожить его работу.

* * *

Ждать комиссию и милицию Иван Павлович не стал – нужно работать по горячим следам, и в переносном, и в прямом смысле. Искать следы прямо сейчас. Вместе с Петром Ильичом пошел по цехам, разыскивая рабочих, которые могли быть на заводе в ту ночь. Первым он нашел Василия Борисова – пожилого механика, который курил у ворот, когда все случилось.

Василий стоял у старой бочки, грея руки о кружку с чаем. Увидев Петрова, нахмурился, но не удивился – видно, ждал вопросов.

– Иван Павлович, – кивнул он, – Петр Ильич сказал, вы будете спрашивать.

– Буду, – ответил Петров, присаживаясь на ящик рядом. – Расскажите, что видели.

Василий затянулся, выпустил дым.

– Да что рассказывать? Пыхнуло знатно. Горело так, что жар стоял как в бане. Искры летели – будь здоров!

– Василий, ты давай не про пожар, – остановил его Петр Ильич.

– А про что?

– Ну, может видел что-то?

– Да что видел? Пожар видел – про него и рассказываю.

– Может, людей видел незнакомых? – осторожно произнес Иван Павлович.

Василий задумался. Кивнул:

– Видел. Ну, я тогда, ночью, покурить вышел. Время было – не скажу точно, но уже стемнело. Папиросу, значит достал. Прикурил. Я обычно «Трезвон» покупаю, а тут в лавке «Трезвона» не было, я «Сафо» папиросы взял. Крепкие они, зараза, горло дерет.

– Василий, ты не отвлекайся, суть говори, – с трудом сдерживая терпение, сказал Петр Ильич.

– Угу. Стою, значит, у ворот, курю, смотрю на дорогу. И вдруг вижу – к цеху подходит человек. Не наш, не рабочий. В длинном темном пальто, в шляпе. Лица не разглядел, темно было. Постоял минуту, посмотрел на цех, потом развернулся и ушел.

– Не заходил в цех?

– Не заходил.

– Уверен?

– Конечно. Я ведь стоял, смотрел. «Сафо» крепкие папиросы, их в две тяги не выкуришь, вот и стоял, смолил неспеша. А этот незнакомец постоял немного да ушел.

– В какую сторону ушел?

– Вон туда, – Василий показал на угол забора. – Я подумал, прохожий. Мало ли кто по заводу шастает.

– Он что-то нес в руках? – спросил Петров.

– Не видел. Руки в карманах были. Или под пальто – не разобрал.

Петров поблагодарил, двинулся дальше.

Второй свидетель нашелся в мастерской. Молодой рабочий Степан возился с каким-то двигателем, вытирая руки ветошью. Он был бледен, еще не отошел от ночных событий.

– Степан? – позвал Петров.

– Я, – парень поднял голову. – Вы про пожар расспросить?

– Да. А вы что-нибудь видели?

Степан помялся, опустил глаза.

– Я уже перед самым пожаром заметил, что дверь в цех приоткрыта. Мы же ее закрывали, когда уходили. Я еще подумал – Петр Ильич открыл, проветривает. А потом, когда огонь начался, я понял – не мог он открыть. Он же с нами был, тушил.

– А вы не видели, кто мог открыть дверь?

– Нет, – Степан покачал головой. – Я только дверь увидел, уже открытую.

Иван Павлович глянул на Петра Ильича, тот пожал плечами.

– Все-таки ваша версия оправдывается, – совсем тихо произнес он.

Иван Павлович нахмурился. Не хотелось ему, чтобы версия поджога была реальной. Пусть была бы неисправная проводка, ошибки в расчетах, да что угодно. Но только не диверсия. Потому что это бы означало, что те недоброжелатели, которым его разработки не по нраву, ограничиваются не только пустыми угрозами, но и готовы предпринять кардинальные меры.

Но выходило все именно так, что этот поджог был заранее спланированным.

Кто мог это совершить? Коробейников? Тот неприятный гость, который приходил к нему в больницу и плел какую-то ахинею, пытаясь отговорить его и отказаться от своих разработок.

«Коробейников… – подумал Иван Павлович. – Надо бы подробнее узнать кто он такой».

– Спасибо, Степан, за информацию, ты очень помог.

Петров кивнул и пошел к проходной. Третий свидетель, сторож Пантелей, который дежурил в ту ночь, нашелся не сразу. Его обнаружили в будке дворника, где он спал. Старика пришлось разбудить.

– Пантелей Максимович, – сказал Петр Ильич, останавливаясь у будки, – вы в ту ночь видели кого-нибудь?

– Видел, – старик кивнул, не поднимая головы. – Одного. Вышел оттуда, – он кивнул в сторону сгоревшего цеха. – Через час после того, как вы уехали. Я уж не знаю, как он там оказался, я его не видел, когда он входил. Может, через забор перелез.

– А почему не остановили? Вы же сторож, должны остановить.

– Как же не остановил? Остановил, – кивнул Пантелей Максимович. – И расспросил, как полагается. Работа все-таки моя, знаю, что делать.

– И? Что-то он сказал?

– Сказал, что потерялся, искал туалет. Я показал, где у нас уборная. Он поблагодарил и ушел. Больше я его не видел.

– Ушел? Вы просто так его отпустили?

– А что же мне с ним делать? – улыбнулся Пантелей Максимович. – Ничего он не стащил. Что же мне, просто так его задержать нужно было? Тут знаете сколько порой людей разных ходит? Как дождь пройдет, так на Сосновой улице дорогу лужа огромная перегораживает. Все люди сюда ходят, чтобы лужу ту обойти. Вот и этот, наверное, тоже обойти решил. Хотя, дождя не было. Ну может снегом припорошило? НУ и в туалет хотел он. Не на улице ему же в самом деле.

– Добрый ты, Пантелей Максимович, – вздохнул Иван Павлович. – Ну да ладно, чего уж. Он высоким был, незнакомец тот? В темном пальто?

– Да, пальтишко теплое и темное, но не сказать, что дорогое. И заплатка имелась. А еще в шляпе он был. Хоть и холодно к вечеру было, а он в шляпе.

– Что за шляпа?

– Да обычная, – пожал плечами Пантелей Максимович. – Какая у всех. Лица не запомнил – темно было. Но фигура высокая, сутулая.

– Вот сколько это было?

– Так-с… – Пантелей Максимович задумался. – В восемь было. Уже темно, зимой рано темнеет.

– Уверены, что в восемь?

– Да. Я ведь покурить вышел, на часы взглянул. Ровно восемь и было. А потом, с минут спустя и незнакомец тот нарисовался.

– Значит, в восемь…

Дальнейшие расспросы ни к чем не привели, поэтому Петров поблагодарил старика и отошел. Итак, что имеем? Человек в темном пальто, в шляпе, который прошел к цеху, подождал, пока никого не будет, открыл дверь, перерезал провод и вышел. А потом спокойно вышел через проходную, сказав, что потерялся.

Все было продумано и сделано чисто.

И вновь перед лицом возник образ Коробейникова. Неужели он? Вот ведь подлец. Впрочем, прежде чем обвинять его в чем-то, нужно разобраться, и как можно быстрее.

* * *

Иван Павлович не стал откладывать. Прямо с завода, не заезжая домой, он отправился в Наркомпрод. Всю дорогу в пролетке он прокручивал в голове услышанное от рабочих, и холодная, тягучая уверенность крепла: Коробейников все же причастен. Вопрос был только в том, как это доказать.

Здание Наркомпрода на Мясницкой выглядело как все казенные дома той поры: серое, многооконное, наспех побеленное. Иван Павлович поднялся на второй этаж, где размещалась канцелярия, и попросил секретаря – молодую женщину с усталыми глазами.

– Уважаемая, подскажите по одному вопросу. Мне нужно узнать, где был товарищ Коробейников вчера вечером, – сказал он, предъявив удостоверение.

Секретарь, юная девушка, посмотрела на него с легким подозрением.

– А вам, собственно, зачем?

– Вчера к нему товарищ Семашко дозвониться хотел, да так и не смог. Попросил меня узнать – может что случилось?

– Дозвониться? Я не получала никаких звонков. Все вызовы через меня проходят.

– Звонок был напрямую, – как можно таинственнее произнес Иван Павлович. – Вопрос был очень важный, – и кивнув на потолок, еще более таинственно добавил, – оттуда. Понимаете, о чем я говорю?

Секретарь вопросительно глянула на потолок, но спрашивать ничего не решилась, вместо этого, полистала журнал, нашла нужную страницу.

– Евлампий Сергеевич был на совещании с четырех до восьми вечера. Я записывала. Вот, – она развернула журнал, показывая записи. – Присутствовал до конца. После совещания был тут еще до девяти тридцати – бумаг много накопилось, работал с ними. Потом за ним машина приехала, и он уехал домой. Примерно без четверти девять.

– Вы уверены?

– Я сама видела, как он уходил. Забирал пальто у гардеробщицы. Сказал, что устал, хочет домой.

– И когда тут работал видели его?

– Гражданин, к чему такие расспросы?

– Я же говорю, дело государственной важности.

– Да, он был тут, вон в том кабинете, я приносила ему чай.

Петров записал время, поблагодарил и вышел в коридор. Алиби у Коробейникова железное. Он был на совещании, его видели, он ушел поздно. Он не мог быть на заводе.

Вот ведь черт, что-то не складывается.

Но Иван Павлович не мог отбросить эту версию. Слишком многое указывало на Коробейникова: его визит в больницу, его угрозы, его сравнение крестьян с обезьянами, страх потерять контроль над продовольствием. Он был напрямую заинтересован в провале проекта.

И если он не мог быть на заводе сам, то… мог послать кого-то другого. Ему не нужно было делать это лично – он слишком умен для этого. Да, вероятнее всего был какой-то наемник.

Нужно искать другие доказательства. Кто-то, кто мог бы связать Коробейникова с поджогом. Кто-то, кто знал о его планах. Кто-то, кто говорил с ним по телефону, планировал эту ночь. М-да, найти такого человека будет не просто.

Иван Павлович уже взялся за ручку двери, собираясь выйти на улицу, когда дверь кабинета напротив распахнулась, и на пороге появился… Коробейников. Он был в том же безупречном костюме, с тем же портфелем в руке и той же сладкой, фальшивой улыбкой на лице.

– Иван Павлович! – воскликнул он, голос его был мягким, почти радушным. – Какая неожиданная встреча! Вы ко мне?

– Нет, – ответил Иван Павлович. – Не к вам.

Внутри все напряглось и натянулось в струну. Вот ведь черт! Вылез, когда не надо этот Коробейников!

– Я по другому вопросу.

– По какому же? – Коробейников сделал шаг навстречу, загораживая дорогу. – Может быть, я смогу вам помочь? Я здесь, знаете ли, свой человек. Многие вопросы решаются быстрее, если знать, куда идти.

– Спасибо, – холодно сказал Иван Павлович. – Я уже все выяснил. Мне пора.

Коробейников наклонил голову, и его глаза на мгновение стали чуть прищуренными, будто он читал Петрова, как открытую книгу.

– А я ведь слышал о вашем несчастье, Иван Павлович, – сказал он, и голос его стал чуть тише. – Пожар на заводе. Ужасная потеря. Я очень сочувствую вам.

Иван Павлович остановился. Внутри все сжалось.

– Откуда знаете?

– В Москве все знают, Иван Павлович, – улыбнулся Коробейников. – Слухи разносятся быстро. Особенно такие слухи. И, как я понимаю, ваша установка не подлежит восстановлению?

– Пока не знаю, – сухо сказал Петров.

– Я надеюсь, вы не будете восстанавливать ее, – мягко продолжил Коробейников, понизив голос. – Это был знак, Иван Павлович. Знак того, что такие проекты не для нашей страны. Они опасны. И вы, умный человек, должны это понять.

Иван Павлович невольно сжал кулаки. Он хотел сказать ему все, что думает, но вовремя остановился. Это было бы ошибкой.

– Возможно, вы правы, – сказал он, глядя Коробейникову прямо в глаза. – Но я пока не решил.

– Решайте быстрее, Иван Павлович, – Коробейников подошел ближе. – Время не терпит. А такие проекты, как ваш, могут принести много бед. Не только вам, но и тем, кто рядом с вами.

Он улыбнулся, кивнул и прошел мимо Петрова, направляясь к выходу. Иван Павлович остался стоять, глядя ему вслед.

Глава 9

Отпустив пролетку, Иван Павлович поднял воротник пальто и зашагал домой, к себе, на Сретенку. Ветер выл в проводах, бросая в лицо пригоршни снега. Смеркалось. Зажигались редкие фонари. Лампочки, горевшие в полнакала, почти не справлялись с навалившейся декабрьской тьмой. В домах столь же тускло светись окна.

Рядом с парадным стоял большой незнакомый автомобиль – черный лаковый «Паккард» с понятым верхом, некогда солидный, но ныне явно побитый временем и условиями службы. Треснутая левая фара, царапины… Такая дорогая машина – и вот! Странно, но водителя в кабине не было. Хотя, чего тут странного? Верно, заглянул к кому-нибудь на чай… к какой-нибудь веселой подружке.

Открыв дверь, доктор вошел в парадное…

И тут же отпрянул, увидев метнувшуюся с лестницы тень! Прижался к стене, вытащив из кармана браунинг… Предосторожность по тем временам вовсе не лишняя – в столице «шалили» банды, милиция не справлялась.

– Иван Павлович! Вы?

Прозвучавший в полутьме голос показался знакомым.

– Да, я, – не опуская пистолет, негромко отозвался Петров. – А вы кто?

– Да Господи ж, Боже! Я сосед ваш – Березкин!

Уфф… Убрав браунинг, Иван Павлович перевел дух:

– Вечер добрый, Андрей Христофорович! Что-то вас, на ночь-то глядя, на улицу потянуло? Погода-то – жуть.

– Так – дела-с! Никуда не денешься… Иван Павлович! – оглянувшись по сторонам, сосед понизил голос. – Там у вас это… Гости! Думаю, из ЧеКа… или кто похуже! Анну Львовну под руки привели.

– Анну? Под руки⁈ – взволновано ахнул доктор.

– Я бы даже сказал – притащили.

Поправив шляпу, Березкин пригладил щегольские усики. Правду сказать, Андрей Христофорович был тот еще тип! Одевался всегда с иголочки, домой приходит поздно, частенько под хмельком. Остальные соседи – пролетарии – его на дух не переносили, так что общался Березкин лишь с четою Петровых да со старорежимной старушенцией Софией Витольдовной.

Верить такому товарищу? Хм… Однако вот – «Паккард»! Не каждая организация может себе позволить. Разве – ЧК… или вот, бандиты. Как бы то ни было, а Аннушка сейчас у них в руках! В ее-то положении…

– Я так думаю, они засаду устроили! Потому и предупредил. Хороший вы человек, Иван Палыч…

Скривив губы, Андрей Христофорович искоса посмотрел на соседа:

– Может быть, парочку крепких парнишек позвать? Я могу… Если с полчасика подождете.

– Да не, спасибо. Сам разберусь.

– Ну-у, смотрите… Ваши дела! Тогда – бон шанс, мон ами!

– Мерси! – хмыкнув, отозвался доктор.

Простившись, Березкин вышел на улицу.

Чуть постояв, Иван Павлович вновь вытащил пистолет и быстро поднялся по лестнице. Достав ключ, осторожно отпер дверь… Вошел в темный коридор, прислушался.

На кухне шипел примус. Вкусно пахло жареной картошкой и салом! Из комнаты Петровых доносились веселые голоса и смех. Кажется, смеялась Анна Львовна.

Интере-есно, что бы это все значило?

Хмыкнув, Иван Павлович резко толкнул дверь…

– О! Вот и Ваня! – обернулась со стула супруга. – Я же говорила – скоро придет.

– Ну, здорово, Валдис! – Иван Павлович снял шапку и с облегчением рассмеялся. – А я-то думаю, кто тут?

Сидевший за столом на кухонной табуреточке молодой человек лет тридцати – старый приятель доктора, чекист Валдис Иванов, усмехнулся и протянул руку:

– Здравствуй, здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим! Слыхал, слыхал про твои волжские дела… Лихо! Чего не заходишь? Зазнался совсем?

Иванов выглядел, как всегда, элегантно и строго. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Вполне приличный юноша из семьи старомосковских обрусевших латышей. Из бывших сыскных, возможно даже – из охранки. В ЧК он был как раз на своем месте, соединяя в одном лице качества опытного оперативника и следователя.

Вот, черт побери, с кем и поговорить! О том же Коробейникове, обо всем… Только не сейчас, не при Анне. Ей волноваться нельзя.

– Ой! – вдруг всполошилась Анна Львовна. – Там же примус, картошка… Валдис принес… Вань, глянь а? Я только что мешала, но… Если готова – неси.

Картошка оказалась вкусная, пусть даже немного и подмороженная, зато – на сале!

– Сало Максу родственник из деревни привез, – нарезая хлеб, скупо пояснил гость. – Вот я у него немного и реквизировал. А картошку пайком выдали… Как раз кстати пришлось!

– Валдис к нам в Наркомпрос заезжал, – вытащив тарелки, пояснила Аннушка. – Ну, и меня встретил… на лестнице…

Она явно подмигнула чекисту, думала, что незаметно, но… Иван Палыч покусал губу – видать, не так уж и проста вышла встреча…

– Да-да, – тут же закивал Валдис. – Встретил и предложил подвезти. У нас как раз новая машина…

– «Паккард»?

– Он! У спекулянта Харитонова реквизировали. Вот я на ней и…

– Стоп! – ахнул доктор. – Ты ж водить не умеешь!

– Теперь – умею, – Иваново самодовольно улыбнулся и потянулся ложкой за картошечкой. – Два месяца уже вожу! Шлоссер научил.

– Шлоссер… Его б самого подучить не худо!

Максим Шлоссер был напарником Иванова в ЧК, брюнет лет двадцати, сухой и костлявый, с глазами-буравчиками и энергией средней величины электростанции. Таких молодых да ранних в ЧК тогда было много. Тот же Яков Блюмкин, начальник иностранного отдела… Себе на уме и тот еще интриган.

– Вообще, как сам? Как Макс?

– Работаем, – гость развел руками, и, подмигнув, вытащил из кармана фляжку. – Под такую картошечку – грех не выпить! Можно, Анна Львовна?

Рассмеявшись, женщина махнула рукой:

– Да пейте! Сейчас стаканы дам…

– Сиди, сиди, милая… – быстро вскочив, Иван Павлович достал из шкафа парочку граненых стаканчиков. – Самогон?

– Обижаешь! – приосанился гость. – Коньяк! Настоящий, шустовский. Ну! За встречу, что ли?

За разговором обсудили все последние новости: организацию Государственной школы кинематографии при Наркомпросе, создание рабфаков, появление Театрально-драматургической мастерской Красной Армии…

– Там у них такой замечательный драматург! – заварив чай, нахваливала Анна Львовна. Что ни пьеса – то откровение! «Красный год», «Кровавое воскресенье»… Как же его? Ммм… Всеволод… Мейерштольц, что ли… Нет! Мейерхольд, точно! Из наших русских немцев…

– Вы имя-то уже придумали? – покосившись на живот Анны Львовны, поинтересовался гость. – Думаете, кто будет? Мальчик, девочка?

– Судя по животу, девочка, – хозяйка ничуть не смутилась, видать, вопрос этот задавали ей очень и очень часто. А имя… Может быть – Дарья? В честь бабушки?

– Эльвира – тоже хорошее имя, – потупился Иван Палыч.

Там, в той своей, прошло-будущей жизни, он именно так хотел бы назвать дочку… если б та появилась. Увы, тогда с детьми не сложилось, не повезло… да и бывшая жена детей не хотела, если честно. Карьера, то, се… Зато здесь…

– Дарья, Эльвира? – Иванов вдруг расхохотался. – Вы, прямо как отсталые люди рассуждаете! Из какого-нибудь там старорежимного Козоедовска. Ребята! Как сказал наш шеф, Феликс Эдмундович – имя должно звучать не только красиво, но и современно! И – политически грамотно. Вот, например – Даздраперма!

– Кто-кто? – округлила глаза Аннушка.

– Даздраперма, – подняв верх указательный палец, чекист покачал головой. – Сокращенное от «Да здравствует Первое мая».

– А-а! Красиво, да… Только как-то… длинновато.

– Есть еще – Коммунэра – «коммунистическая эра», – продолжал гость. – Праздносвета – «праздник советской власти», Реввола – «революционная волна»… Ну, или совсем простенькие – Искра и Люция.

– А вот эти – очень даже! – Анна Львовна оживленно всплеснула руками. – Люция – это ведь от «революции», да?

Еще поговорили о скором приезде в Москву Александра Блока:

– Интересно, где он будет выступать?

– В Петрограде, говорят, в Техноложке было все забито! Яблоку негде упасть.

– Еще бы! Такие стихи не каждый сочинять может. Это вам не какой-нибудь КаЭр!

– А мне еще Северянин нравится… – скромно призналась Аннушка. – И Маяковский… правда, не весь. Ну, вот это… А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?

Часов в десять Иванов взглянул на часы и стал собираться:

– Рад был! Однако, поздновато уже… Пойду!

– Я провожу! – дернулся доктор. – Можно, Аннушка?

– Проводи, чего уж… Я пока посуду…

– Нет уж, милая! Посуда нынче на моей совести. А ты ложись.

Анна Львовна фыркнула и приложила ладонь к виску:

– Слушаюсь и повинуюсь! Как верная жена.

Покинув квартиру, приятели уселись на широком подоконнике лестничной клетки. Поговорить еще нужно было о многом… вовсе не предназначавшимся для женских ушей. Внизу, во дворе, скрипя, раскачивался на ветру тусклый фонарь. Бежали по потолку и стенам желтые блики. Распахнув форточку, Иванов вытащил портсигар и искоса глянул на доктора:

– Что-то хочешь спросить?

– Анна!

– Ну да… – чекист чиркнул спичкой. – Плохо ей в наркомате стало. Сам понимаешь… Не надо бы ее на работу пускать!

– Ее не пустишь, ага!

– Понимаю… И все ж… Вот-вот рожать и…

– Да! – согласно кивнул Иван Палыч. – Завтра заставлю остаться дома. И лично поговорю с Луначарским… Что за папиросы? «Сафо»?

– Хо! «Сафо»! У нас попроще – «Рабоче-крестьянские». Центртабакпром… – закурив, чекист хитровато прищурился. – А ты что это, Иван Палыч? В папиросах разбираться стал? Неужто, курить надумал?

– Не в курении дело… – покачал головой доктор. – Тут… кое-что произошло. Посоветоваться с тобой хочу! Понимаешь, такое дело…

Валдис был из тех, с кем Иван Павлович мог говорить предельно откровенно. Кто имел власть, и у кого можно было попросить не только совета, но и помощи. И быть уверенным, что не получишь отказ.

Не вдаваясь в общую теорию борьбы с голодом, Петров кратно – но, четко и обстоятельно – изложи приятелю все то, что произошло на заводике… а так же упомянул и о Коробейникове – не забыл.

– Пожар, говоришь? – выслушав, Иванов выпустил в форточку дым. – Понимаешь, если б там целый завод сгорел… А то – мелочь… Да не горячись ты! Понимаю, что для тебя-то – не мелочь. Но, увы… официально я тут вряд ли смогу помочь, не наша епархия. Однако, неофициально – другое дело… Та-ак… Давай попробуем рассуждать?

– Давай!

– Итак… – чекист задумчиво посмотрел на заснеженный двор. – О случившемся пожаре пожарные, в соответствии с инструкцией, должны обязательно сообщить… кому?

– Кому? – эхом откликнулся Иван Павлович.

Иванов выпустил дым:

– Раньше – околоточному либо уряднику, нынче же – старшему милиционеру. Ну, главному на участке… Люберцы, говоришь?

– Так.

– Глянем! Теперь – о Коробейникове… – выбросив окурок в стоявшую на подоконнике импровизированную пепельницу из консервной банки, чекист задумчиво покусал губы. – Знакомая, понимаешь, фамилия… Коробейников из Наркомпрода…

– Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения, – дополнил доктор.

– Ага, ага, – Иванов покивал. – А зовут как?

– Евлампий Сергеевич… Такой… лет за сорок, вальяжный…

– Улыбочка такая… противная…

– Вот-вот! Но, откуда ты…

– Проходил он у нас как-то по одному крупному хищению… Свидетелем… – чекист снова вытащил папиросу. – Или – свидетелем его сделали. Ну, подельников своих выдал. Сделали и завербовали. Он по отделу Блюмкина проходил – там с иностранцами связано… Так что, полагаю, нынче он личный агент Блюмкина! Уж Яша свои дела не упустит. И доложить умеет красиво. Шеф его ценит!

– Коробейников – агент?

– Думаю – да! Иначе б нарком, товарищ Цюрупа, его давно бы выгнал! За одни только слухи о причастности к махинациям. Александр Дмитриевич – человек прямой, смелый… Ладно! Проверим и Коробейникова… Поглядим, кто таков. Но, Иван Палыч! Ты меня ни о чем таком не просил.

– Само собою…

– Иван Палыч… – уходя, вдруг оглянулся Валдис. – А ты что сам-то всем этим? У тебя ж Ковалев был, парень дельный…

– Отослали Ковалева в командировку, в Уфу, – Иван Павлович вздохнул и потер переносицу. – С важным делом.

– Понятно, – усмехнулся чекист. – Велика Россия, а умных людей… Вон, даже в Совнарком, кого попало, набрали – сам Владимир Ильич сетовал не единожды!

* * *

Как сложно было менять время! Старое «осевое время», если говорить словами философа Карла Ясперса, упорно сопротивлялось всем изменениям! Или как-то примерно так… Вот, вроде бы, еще летом закончили Гражданскую войну, вроде бы, справились с голодом, потихоньку водили НЭП… И – на тебе! Мятеж Врангеля в Новороссии, вылазки атаманов Дутова и Краснова, интриги «белой» эмиграции' в Лиге Наций… Вредительство, провал хлебозаготовок – голод! Опять голод, черт… А ведь думали, что все уже более-менее устаканилось! Однако, увы. Весь мерзкий ужас Гражданской войны и военного коммунизма возвращался снова.

* * *

Главный врач Николай Рудольфович встретил доктора неприветливо. Ну, а как еще?