Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Земский докторъ. Том 12. Горький дым

Глава 1

Зима 1919 года вступила в свои права рано и свирепо. Ещё в середине ноября ударили морозы, и теперь Москва лежала под толстым слоем снега, который не думал уже таять. По улицам с трудом пробирались редкие извозчики, трамваи ползли медленно, с потрескиванием, и пассажиры, набившиеся в теплушки, дышали паром в воротники шинелей и пальто, пытаясь отогреть промёрзшие пальцы.

Иван Павлович шёл по Тверской, кутаясь в поднятый воротник, и чувствовал, как морозный воздух щиплет щёки и нос. Рядом, чуть прихрамывая (старая рана, ещё с гражданской), шагал Николай Александрович Семашко – народный комиссар здравоохранения, его начальник и, в какой-то степени, друг.

– Ты, Иван Павлович, – произнес Семашко, выпуская клубы белого пара, – прямо скажем, удивил меня. Не ожидал я такого поворота.

– Какого? – улыбнулся Петров.

– А такого. Приехал в Спасск-на-Волге разобраться с загадочными смертями, а в результате раскрыл целую серию убийств, поймал опасную преступницу, а по пути ещё и на пароходе отравителя вычислил. – Семашко покачал головой. – Я, когда тебя отправлял, думал: ну, эпидемия какая или отравление. А ты – вон куда. И ведь жив остался. Детектив настоящий случился!

– Почти, – усмехнулся Петров. – Только я вот немного по другому вопросу специализируюсь. В сыщики не думал наниматься.

– Вот-вот, – Семашко остановился, достал портсигар, закурил. – И я теперь думаю: а куда тебя дальше посылать?

– Не надо меня никуда посылать! – улыбнулся Иван Павлович. – Наездился… Отдохнуть бы…

– Некогда отдыхать, – строго ответил Семашко. Но задумался. – Ладно, отправлять никуда не буду, в самом деле сил бы тебе набраться, вон как исхудал, черные круги под глазами. Дрожишь весь.

– Так это от мороза!

– И в самом деле холодно. Пошли, нечего тут стоять.

Они двинули дальше. Тверская была малолюдной, снег скрипел под ногами. Изредка попадались патрули – молодые парни в шинелях и будёновках с красными звёздами. Прохожие, запахнувшись в потрёпанные пальто и тулупы, торопились по своим делам, кто в учреждения, кто в очереди за хлебом.

– Понимаешь, Иван Павлович, – продолжал Семашко, – ты мне и в самом деле нужен здесь. В Москве. Дел по горло. Ты видел, что творится? Эпидемии. Тиф, холера, испанка. Госпитали переполнены. Аптеки пусты. А в наркомате – кадровый голод.

– Но, Николай Александрович, на это есть заместители. К тому же по всем этим вопросам уже разработаны планы действий и мы… – начал было Петров, но комиссар перебил его.

– Знаю, что ты хочешь сказать. И прав. Действуем. В том числе по твоим наработкам. Много ты пользы принес государству. Честно, если бы не ты… ох, даже не знаю куда мы сейчас приплыли.

Иван Павлович едва заметно улыбнулся.

– А так… тиф лечим, да еще как! Испанке тоже кулак показали, – Семашко сделал паузу, задумался. – Но появился другой враг…

– Это какой же?

– Давай не тут, холодно. Разговор у нас не на ходу. Я и сам мерзнуть что-то начал. А холод, Иван Павлович, наш самый главный с тобой враг. Годки уже не позволяют вот так просто гулять, здоровье не то. Беречь себя надо. Ты, может, еще и молодой, а мне уже, извини меня, не двадцать лет. Пошли, вон в «Арктику» зайдем, в кафе. Там обмозгуем все, – Семашко крякнул в кулак. – Надо же, назвали то как – «Арктика»! Ничего лучше не придумали!

– Давайте зайдём, – согласился Иван Павлович.

Вошли внутрь. Кафе оказалось небольшим, с низким потолком, покрашенным в бледно-голубой цвет, и стенами, обитыми тёмными деревянными панелями. За столиками сидели несколько человек – командировочные в кожанках, судя по виду, и одна пожилая дама в шляпке с вуалью, которая пила чай с сухарём.

Они сели за угловой столик у окна. Подошёл официант – худой, бледный, в белом фартуке поверх поношенного пиджака, с блокнотом и карандашом в руках.

– Что желаете, товарищи?

– Давай посмотрим, – Семашко взял меню – тонкую картонку, замусоленную по краям.

Он пробежал глазами по строчкам.

– Вот, – сказал он, поднимая взгляд на официанта, – нам… суп из сборных овощей да мясцом. Говядинка?

– Извиняюсь, товарищ, – официант покачал головой. – Сегодня не можем предложить суп. Выберите что-то другое.

– Как нет? – удивился Семашко. – Вот дела!

– Можем кашу предложить, пшённую, – вздохнул официант.

Семашко поморщился.

– Каша! Не настолько я стар, чтобы каши есть. Зубы имеются. И хотят они мяса пожевать. Тогда давай… вот, котлеты пожарские.

– Тоже нет, – официант даже не заглянул в блокнот. – Нет мяса. Со второй недели.

– А что есть? – Семашко отложил меню.

– Я же говорю, каша пшённая, гречневая. Овощное рагу. Суп грибной. Хлеб – чёрный. Чай. Сахар – по карточкам, но если без сахара, то можем.

– Чай, – сказал Семашко. – Два чая. И хлеба, сколько дадите.

Официант кивнул и отошёл. Через минуту он вернулся с двумя стаканами мутной, тёмно-коричневой жидкости и двумя маленькими ломтиками хлеба на блюдце.

– Приятного аппетита, – сказал он и ушёл.

Семашко взял стакан, подул на чай, отхлебнул. Поморщился – чай был горьковатым, пахло чем-то травяным, не то чабрецом, не то зверобоем.

– Понимаешь теперь, Иван Павлович? – спросил он, глядя на Петрова поверх стакана.

– Что именно? – не понял Петров.

– К чему весь этот разговор. – Семашко поставил стакан на стол, отломил кусочек хлеба, положил в рот, жуя медленно, с какой-то усталой обречённостью. – Нехватка еды, Иван Павлович. Вот что у нас в стране намечается.

– Знаю, – тихо сказал Петров.

– Знаешь, – кивнул Семашко. – Но не представляешь масштаба. А я представляю. Мне отчеты приходят. Я вижу сводки из губерний. Голод, Иван Павлович. Настоящий голод. Поволжье уже пухнет. Урал – тоже. Сибирь – еле держится. А тут ещё неурожай, эпидемии, разруха… Да ладно бы просто разруха, с не справимся. Активизировались антисоветские силы, сорвали хлебозаготовки, плюс диверсии на транспорте, спровоцировали голод, которой казалось бы победили, но, вот… Да ты и сам знаешь, рассказывал про свой случай на пароходе, Ланского этого и негодяев, на которых он работал. В закромах страны – пусто.

– Но я бы не сказал…

– Иван Павлович, ты просто не видел. Понимаешь? Волна еще не дошла. То, что ты вчера или там позавчера обедал яичницей и котлету жевал – так это еще ничего не говорит. То остатки, понимаешь? А вот скоро туго будет.

Он помолчал, вытер губы салфеткой.

Иван Павлович отхлебнул чаю – тот оказался не вкусным, кисловатым.

– Николай Александрович, я всё понимаю про голод и про нехватку. Но при чём здесь я? Я – врач. Моё дело – лечить людей. Организовывать госпитали, бороться с эпидемиями, спасать раненых и больных. А то, о чём вы говорите… это же экономика. Снабжение. Сельское хозяйство. К чему здесь моя компетенция?

Семашко глянул на собеседника, в глазах его, усталых, с красными прожилками, мелькнуло что-то – то ли раздражение, то ли понимание.

– Твоя компетенция, Иван Павлович, – сказал он, негромко, – здесь ни при чём. И моя тоже. Мы оба врачи. Я – санитарный, ты – хирург. Но, как видишь, и я, и ты уже не просто врачи, – он улыбнулся. – Ты вон преступления раскрываешь! Я тоже много чем занимаюсь, что к врачебной теме совсем никак не относится.

Он достал портсигар, закурил. Руки его слегка дрожали.

– Понимаешь, – продолжал он, выпуская струю дыма, – сейчас уже никто не может быть просто врачом. Врач, инженер, учитель – все мы теперь ещё и… как бы это сказать… организаторы. Администраторы. А часто – и просто спасатели.

– Все равно не понимаю, – не отступал Петров. – Есть же специалисты. Есть Наркомпрод, ВСНХ, наконец…

– Есть, – перебил Семашко. – И они уже не справляются. А вернее – не справлялись. Потому что задачу спустили сверху, а с кем её решать – не знают. Поэтому обратились к нам.

– К нам? – Петров поднял бровь.

– Ко мне, – поправил Семашко. – К наркому здравоохранения. Потому что голод – это не только пустые желудки. Это эпидемии, Иван Павлович. Тиф, холера, цинга, пеллагра, сам знаешь. Это смертность среди детей и стариков. Это дистрофия, от которой люди пухнут и умирают. Это… – он махнул рукой, – это гуманитарная катастрофа. А за гуманитарную катастрофу отвечаю уже я. Теперь понимаешь? Общая беда и общий вопрос.

Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.

– Задача, которую спустили мне, – продолжил он тише, – не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.

Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение – не на Семашко, на ситуацию.

– И что я должен делать? – спросил он. – Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.

– Не раздавать. – Семашко посмотрел на него в упор. – Да и раздавать нечего – было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.

– Это другое, – сказал Петров.

– Это всё одно, – отрезал Семашко. – Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?

– Договорились, – буркнул Иван Павлович, отодвигая невкусный чай в сторону.

* * *

Пьеса называлась «На дне» Максима Горького и давали ее в Москвоском Художественном театре.

Публика собралась разная – военные в гимнастёрках, кожаные куртки ответственных работников, дамы в тёмных платьях и старых шляпках – рассаживалась по местам, шуршали программками, перешёптывались. Керосиновые лампы в люстрах горели вполнакала – экономили, но света было достаточно, чтобы разглядеть сцену с её тяжёлым занавесом, ещё дореволюционным, с вышитыми золотом гербами.

Иван Павлович вёл жену под руку, осторожно, будто она была хрупким фарфором. Анна Львовна тяжело опиралась на его руку, другой придерживая огромный живот. Срок был уже большой – последний месяц, и доктор до последнего отговаривал её от похода в театр. Но Анна Львовна настояла. Да и признаться самому хотелось наконец куда-нибудь выйти в свет, просто отдохнуть.

– Я устала сидеть в четырёх стенах, – сказала Анна Львовна твёрдо. – Я хочу на людей посмотреть. И «На дне» – я никогда его не видела. Говорят, Горький гениально написал.

– Гениально, – согласился Иван Павлович. – Но тяжело. А тебе сейчас нельзя волноваться.

– Я не буду волноваться, честное слово! – пообещала Анна Львовна и, как оказалось, соврала, потому что уже через десять минут после начала спектакля вытирала глаза кружевным платочком.

Они сидели в четвёртом ряду, на мягких, продавленных креслах, из которых лез конский волос. Впереди них сидел какой-то военный с нашивками комдива, рядом – две пожилые дамы в старомодных шляпках с перьями. В воздухе крепко пахло «Шипром».

Сцена жила своей, страшной жизнью. В полумраке подвала, среди наров, столов и грязных тряпок, бродили обитатели ночлежки – жалкие, злые, потерянные. Актриса, игравшая Анну, кашляла так натурально, что зал замирал, а Иван Павлович невольно прислушался – уж не туберкулез ли у актрисы? Бубнов, картузник, сидел у наковальни и бормотал: «А нитки-то гнилые…». Сатин, красивый, с пронзительным взглядом, произносил свой монолог о человеке, и в голосе его звучала такая горькая надежда, что у Петрова сжалось сердце.

– «Че-ло-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо!» – Сатин ударил кулаком по столу, и зал замер.

Анна Львовна всхлипнула. Иван Павлович сжал её руку.

– Надо уважать человека, – продолжал Сатин. – Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

– Какой текст, – прошептала одна из дам в шляпках. – Какой текст! А раньше не разрешали… При царе-то…

– И правильно не разрешали, – буркнул военный впереди, не оборачиваясь. – Разлагающая пропаганда. Человека уважать – это да. А вот этим… – он кивнул на сцену, где двое босяков сцепились в драке, – этому учить не надо.

– Товарищ комдив, – миролюбиво сказал его сосед, – это же Горький. Наш, советский.

– Горький советским стал недавно, – отрезал военный. – А пьесу написал при царе. Вот и думай.

Иван Павлович не вслушивался в перешёптывания. Он смотрел на сцену, но думал о своём. Слова Семашко все же засели в голове. Голод… А ведь и в самом деле был он. И голод страшный. Но как помочь? Лекарства изобрести, которые голод притупляют? Смешно. Это в том времени, в котором он жил раньше, такое бы было популярно. А сейчас… сейчас нужно что-то другое.

«Чертовы мысли о работе!» – оборвал себя Иван Павлович.

Даже тут, в театре все о работе думы думаются. Ни минуты покоя и расслабления.

«Так и нервный срыв недолго получить!»

– Милый, – Анна Львовна тронула его за рукав. – Ты не смотришь. Что с тобой?

– Смотрю, – он виновато улыбнулся. – Просто задумался.

– О чём?

– Да, так… – он хотел сказать «пустяк», но не смог произнести этого вслух.

Ничего себе, «пустяк»!

– Не переживай, давай смотреть.

* * *

Звонок на антракт прозвенел, когда занавес только успел опуститься после первого акта. Зал загудел, зашевелился – публика потянулась в фойе, кто размять ноги, кто покурить, кто обсудить увиденное.

– Ой, как хорошо! – Анна Львовна улыбнулась, опираясь на руку мужа. – Как давно мы не были в театре!

– Давно, – согласился Иван Павлович, осторожно выводя её в проход. – Ещё до беременности, кажется.

– Вот именно. А ребёнок, наверное, удивился: что это за шум, что за крики? – она погладила живот. – Зато теперь будет знать, что такое настоящий театр. Нужно приобщать к высокому искусству еще с младенчества.

Они вышли в фойе – просторное, с высокими колоннами и лепниной на потолке, которая местами облупилась.

– Я читала, что ребенок все слышит уже сейчас и…

Анна Львовна вдруг остановилась, принюхалась.

– А чем это пахнет? – спросила она. – Съедобным?

– Буфет, наверное, – ответил Петров. – Внизу, в фойе. Пойдём?

– Пойдём, – она оживилась. – А то у меня уже живот к спине прилип. Ребенок крепенький растет, кушает будь здоров! Я порой по две порции ем!

Они спустились по широкой лестнице.

Буфет находился в маленькой комнатке за колоннадой. Раньше, до революции, здесь, наверное, торговали пирожными и бутербродами с икрой. Теперь…

Иван Павлович заглянул внутрь и остановился.

Буфет был закрыт.

Окно, затянутое марлей, было заперто на деревянный засов. На двери висел замок, сбоку торчала бумажка, на которой каллиграфическим почерком было написано: «Буфет закрыт».

Анна Львовна тоже увидела и вздохнула.

– Эх, – сказала она тихо. – А я так хотела чего-нибудь… ну, булочку там, или пирожок. Ребёнок есть просит, что поделаешь.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

– Потерпи, – сказал Петров, обнимая её за плечи. – Дома будет ужин.

Решили погулять в фойе. Пока прохаживались у закрытого буфета быстро собралась небольшая очередь. Подходили люди – кто из любопытства, кто в надежде перехватить хоть что-то в антракте. Первыми подошли двое военных – невысокий капитан с нашивками на рукаве и его спутник, молодой лейтенант с рыжими усами. За ними – пожилая дама в шляпке с вуалью, та самая, что сидела впереди Петровых, и её спутник, сухой старичок в сюртуке, какие уже никто не носил.

– Что ж, закрыто, – констатировал капитан, постучав костяшками пальцев по деревянной двери. – Как в прошлый раз.

– А когда не закрыто было? – усмехнулся лейтенант. – Я уж и забыл, когда в театре буфет работал.

– В прошлый раз был открыт, кажется, – меланхолично сказал старичок. – Давали «Вишнёвый сад». Я тогда ещё пирожное ел. С кремом. Точно помню. А сейчас вот…

– Врёте, – сказала дама. – Не было никакого пирожного. Был компот и хлеб с маслом. Я сама видела.

– Компот был, – согласился старичок. – И пироженое тоже было!

– Не было!

– Было!

Все невесело усмехнулись.

– Голод – не тётка, – сказал капитан, доставая кисет и закручивая папиросу. – И не скоро, видать, кончится. Вон, в газетах пишут – неурожай, Поволжье пухнет.

– А что пишут? – спросил лейтенант. – Я газет не читаю, некогда.

– Пишут, что если не принять мер – зимой и весной смертность вырастет в разы.

– Ужас, – сказала дама. – А что же наше правительство?

– Правительство, – сказал капитан, прикуривая, – принимает меры. Только от мер не сытно.

– Может, американцы помогут? – спросил старичок.

– Как же, помогут! – усмехнулся капитан.

Иван Павлович слушал, не вмешиваясь. Он стоял чуть поодаль с женой, держа её под руку, и смотрел на этих людей – усталых и голодных. Они обсуждали голод, как обсуждают погоду, – без надрыва, почти буднично.

Анна Львовна взяла мужа за руку.

– Ваня, – шепнула она, – а что, правда что ли? Ну что голод? Ты поэтому такой задумчивый был весь первый акт?

Иван Павлович не ответил, но жена поняла все и без слов.

– А что же будет с нашим ребёнком? Если голод? – одними губами прошептала Анна Львовна.

– С нашим ребёнком всё будет хорошо, – ответил Иван Павлович твёрдо. – Я обещаю.

– Ты не можешь обещать то, что от тебя не зависит.

– Могу, – он посмотрел ей в глаза. – Потому что я сделаю всё, чтобы так и было.

Анна Львовна улыбнулась, прижалась к нему.

– Пойдём, – сказала она. – А то продолжение пропустим.

Иван Павлович кивнул и побрел в зал еще более хмурый – поразмыслить было о чем, и второго акта пьесы едва ли хватило бы на эти невеселые думы.

Глава 2

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок – так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся – на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

– Тьфу, – прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно – печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её – большой, круглый – мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, – подумал он. – Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно – из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, – констатировал он. – Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня – нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

– Чёрт, – прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом – переносицу, потом – лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось – мысли не уходили.

– Да что ж такое? – прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

– Иван Павлович, – сонно спросила она. – Ты чего не спишь?

– Не спится, – ответил он тихо. – Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, – думал он. – Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот – медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй – набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь – незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

– Извне… – едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию – свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом – завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом – поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И – самое распространённое – целлюлоза. Крахмал – это картофель, зерно. А целлюлоза – это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате – старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… – Иван Павлович задумался. – Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

– Хоть из тины болотной делай! – в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Рогоз. Камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом – чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации – тридцать девять – сорок один процент – целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное – доступный.

«И что же итоге получится? – вдруг подумал Иван Павлович. – Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего – шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот – всех двадцати, включая незаменимые. Грибы – это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос – в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», – подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

* * *

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок – так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся – на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

– Тьфу, – прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно – печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её – большой, круглый – мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, – подумал он. – Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно – из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, – констатировал он. – Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня – нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

– Чёрт, – прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом – переносицу, потом – лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось – мысли не уходили.

– Да что ж такое? – прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

– Иван Павлович, – сонно спросила она. – Ты чего не спишь?

– Не спится, – ответил он тихо. – Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, – думал он. – Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот – медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй – набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь – незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

– Извне… – едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию – свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом – завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом – поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И – самое распространённое – целлюлоза. Крахмал – это картофель, зерно. А целлюлоза – это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате – старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… – Иван Павлович задумался. – Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

– Хоть из тины болотной делай! – в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Тот же рогоз. Или камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом – чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации – тридцать девять – сорок один процент – целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное – доступный.

«И что же итоге получится? – вдруг подумал Иван Павлович. – Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего – шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот – всех двадцати, включая незаменимые. Грибы – это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос – в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», – подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

* * *

Утром Иван Павлович поднялся рано. Жена ещё спала, свернувшись калачиком, и он стараясь не греметь, быстро собрался. Умылся ледяной водой, наскоро выпил стакан чаю с чёрным хлебом – больше в доме ничего не было. Оделся, набросил пальто, проверил портфель. В портфеле лежали вчерашние заметки – исписанные мелким, торопливым почерком листы, где были расчёты, схемы, рецепты.