Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали снежный двор. Анна Львовна вернулась с работы поздно – усталая, раскрасневшаяся с мороза, но всё равно бодрая. В руках она держала небольшой свёрток – видно, принесла что-то съестное с работы, последние крохи пайка.

Иван Павлович сидел в кресле, укутанный пледом, с кружкой остывшего чая в руках. Он уже успел обшарить всю комнату, заглянуть под кровать, в шкаф, на антресоли. Папки нигде не было. Мысли метались и он ждал жену, чтобы спросить её – может, она видела? Может, убрала куда-то, чтобы не валялась? На Анну Львовну и была последняя надежда.

– Анна, – сказал он, как только она переступила порог. – Ты не видела мою папку? Ту, с заметками, в коричневом переплёте?

Анна Львовна сняла пальто, повесила на вешалку, поставила свёрток на кухонный стол. Потом подошла к нему, приложила ладонь ко лбу – рука была холодная, и он вздрогнул.

– Иван Павлович, – сказала она, – какая папка? Ты вообще без папки пришёл вчера с совещания. Я помню. Ты вернулся и рухнул в кровать. И никакой папки у тебя не было.

– Не было? – переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. – Не может быть. Я же брал её с собой. Я показывал её Соловьеву. Я держал её в руках, когда выходил из зала…

– Иван Павлович, – жена посмотрела на него с такой тревогой, что он сразу замолчал. – У тебя температура тридцать девять. Ты бредил всю ночь. Говорил что-то про грабли, про тракторы, про корни. И про какую-то папку. Я тогда подумала – это от жара.

– Но она была, – упрямо повторил он, хотя голос его уже не звучал уверенно. – Я точно помню. Толстая такая, в коричневом переплёте. С расчётами.

Анна Львовна вздохнула, села на край кресла, погладила его по руке.

– Ваня, – сказала она мягко, – ты никуда не ходил сегодня. Ты лежал в постели, я ставила тебе градусник, поила чаем. Ты даже встать не мог. Как же ты мог потерять папку?

– Но я же был на совещании, – он попытался возразить, но голос его сломался.

– Был, – кивнула она. – И вернулся без папки. Я сразу это заметила. Ты был расстроенный, злой. Сказал, что тебя высмеяли. Потом разделся и лёг. И всё. Никакой папки у тебя не было.

Иван Павлович замолчал. Он провёл рукой по лицу. Может быть, она права? Может, он просто бредил? Может, папка действительно осталась в наркомате? Или он её потерял?

– Я схожу завтра в наркомат, – сказал он.

– Никуда ты завтра не пойдёшь, – жёстко сказала Анна Львовна. – Будешь лежать и лечиться. А папка… если она есть, найдётся. Не волнуйся.

Она встала, пошла на кухню, греться.

А Иван Павлович остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Мысли путались, и он уже не был уверен, была ли та папка на самом деле. Может, он её и не брал? Может, всё это – плод больного воображения? Такое ведь бывает…

Вернулась с кухни Анна Львовна, принесла горячего чая, поставила перед ним.

– Пей, – сказала она. – И не думай о папке. Отдохни. К тому скоро спать.

* * *

Иван Павлович проснулся с ощущением, что горло болит уже не так сильно, голова кружится меньше, и вообще – жить можно. Он осторожно приподнялся на локте, прислушался к себе. Температура, кажется, спала. Или почти спала. Во всяком случае, сил было достаточно, чтобы встать и дойти до кухни.

Было утро и Анна Львовна уже ушла на работу – на столе стоял остывший чайник, лежала горбушка чёрного хлеба и маленькая баночка с мёдом. Иван Павлович выпил чаю, съел хлеб, почувствовал, как силы понемногу возвращаются. Он посмотрел в окно – за ним лежал снег, и солнце, редкое для московской зимы, пыталось пробиться сквозь тучи.

– Надо пройтись, – сказал он вслух. – Проветриться. И в больницу зайти – лекарства нужны. И проведать того железнодорожника.

Он оделся тепло, накинул шарф, надел шапку (на этот раз тёплую, как велела жена) и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул – с наслаждением, с чувством, что снова живёт.

Прогулялся. Как же давно он не гулял, вот так вот, не спеша, размеренно, не боясь куда-то опоздать! Даже сил прибавилось.

В больнице была привычная суета. Главный врач уже был на месте, хмурый, озабоченный.

– Иван Павлович! – увидев гостя, обрадовался он. – А мы вас ждали. Вы как? Вид конечно у вас не важный. Не выспались?

– Простыл, – ответил Петров. – Но уже лучше.

– Тогда зайдем ко мне, – главный врач протянул ему конверт. – Вам телеграмма. Пришла сегодня утром.

Иван Павлович взял конверт, вскрыл. Внутри лежал листок с казённой бумажной лентой, на которой чётким, лаконичным стилем было напечатано:

«ИЗВИНЯЮСЬ ПОСПЕШНЫЙ ОТЪЕЗД КОМАНДИРОВКА ВАЖНЫЕ ДЕЛА ПРОДОЛЖАЙТЕ ИЗУЧАТЬ ПОРУЧЕННЫЙ ВОПРОС. СЕМАШКО».

Иван Павлович перечитал телеграмму дважды, потом грустно усмехнулся, сложил листок и убрал в карман.

– Хорошие новости? – спросил главный врач.

Иван Павлович неопределённо пожал плечами. Начальство желает, чтобы поставленным вопросом продолжали заниматься. А как заниматься, если на совещании даже слова не дают сказать? Разносят в пух и прах… да ещё и папку с наработками кто-то утащил. Словно сама судьба насмехается.

Главный врач сочувственно покачал головой.

– Работой надо заниматься, – ответил Иван Павлович. – Да разве дадут?

– Эх, Иван Павлович… Бюрократия. Она и при царе была, и при Советской власти, видно, не перевелась. Вы не отчаивайтесь. Вы человек талантливый. Если у вас есть идея – вы её добьётесь. Рано или поздно.

– Спасибо, – ответил Петров. – Я, пожалуй, проведаю того железнодорожника, которого мы оперировали.

– Идите, идите. Он в палате номер семь, уже пришёл в себя. Сегодня утром первый раз заговорил.

Иван Павлович прошёл по длинному, полуосвещённому коридору. Остановился у двери палаты номер семь, приоткрыл её.

Здесь было тихо, не реанимация в ее привычном смысле, но близко к этому. Тут лежали тяжелые – кто после операции, кто отходил от наркоза, кто и вовсе балансировал на грани жизни и смерти. Сегодня, слава богу, пациентов было совсем мало. На койке у окна лежал мужчина – пожилой, но ещё крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками, которые покоились поверх одеяла. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами, седые волосы коротко стрижены. Глаза – светло-серые, с хитринкой – смотрели на вошедшего с любопытством и благодарностью.

Иван Павлович не сразу узнал в нем своего пациента – во время операции некогда было изучать лицо. Но увидев характерные бинты, признал.

– Здравствуйте, – сказал Петров, присаживаясь на стул у койки. – Как вы себя чувствуете?

– Жив, – голос у пациента был низкий, с хрипотцой, но уже бодрый. – Спасибо вам, доктор. Вы меня с того света вытащили.

– Не я, – улыбнулся Петров. – Вы сами. Организм сильный. Как вас зовут?

– Федор Кузьмич Лебедев, – представился железнодорожник. – Механик я. Тридцать лет на железной дороге.

– Тридцать лет? Опыта много.

– Много, – кивнул Федор Кузьмич.

– Тогда как же это так случилось? Я думал с опытными людьми такого не бывает.

– Всякое бывает, – буркнул мужчина.

– Расскажите, если не трудно, что случилось.

Лебедев помолчал, собираясь с мыслями:

– Да все как всегда вроде в тот день было. Товарный состав разгружали. Вагон старый, ещё дореволюционный. У него замок сцепки отказал. Я полез проверять, а он – раз – и сорвался. Меня и придавило. Хорошо, ребята рядом были, оттащили. А то бы и не говорил сейчас с вами.

– Тяжёлая работа, – сказал Петров.

– А кто ж её делать будет? – усмехнулся Лебедев. – Мы, старые, и делаем. Молодые нынче больше в конторы норовят, бумаги писать. А механику нужны руки и глаза. И голова, конечно.

Он замолчал, потом вдруг завозился, пытаясь приподняться. Петров хотел его остановить, но механик уже протянул руку куда-то под подушку и достал… папку. Коричневую, знакомую, в переплёте. Тут самую!

– Ваша? – сказал Лебедев, протягивая её Петрову.

– Моя…

– Ваша. С записями.

Иван Павлович опешил. Он смотрел на папку и не верил своим глазам. Та самая, которую он потерял. Коричневая, с заметками, расчётами, схемами. Она была здесь. В руках у пациента. Как?

– Откуда?.. – только и смог выдавить он.

– Когда меня привезли, вы, наверное, её на столе и оставили, – пояснил Лебедев, улыбнувшись в седые усы. – Я очнулся – она лежит, аккуратно сложенная. А в палате никого. Я подумал, может это мне полагается – рецепты поди там, может, записи какие по болезни моей. Я то не ведаю, первый раз так вот угораздило…

Иван Павлович взял папку, быстро просмотрел. Все было на месте – все листы, все расчёты, все заметки. Он перевёл дух, чувствуя, как внутри отпускает тяжёлый, липкий страх.

– Спасибо, – сказал он искренне. – Я думал, потерял навсегда. Вчера вечером обыскал всю квартиру… жена уже думала, что я брежу. А она вот где.

– Вы уж извините, доктор, – сконфуженно произнес Федор Кузьмич. – Я невольно ваши записи посмотрел. Ну, когда очнулся. Говорю же, думал мои рецепты, или рекомендации что делать. Да и скучно тут, хоть что-то почитать. Извиняйте, если без спросу.

– Ничего, – махнул рукой Петров. – Там нет ничего секретного. Просто идеи.

– Идеи, говорите, – Лебедев хитро прищурился. – Знаете, что скажу?

– Что? – Петров насторожился.

– Много дельных вещей, – сказал механик. – Хорошо придумано. Чувствуется – наука! Но есть что подправить.

Иван Павлович удивлённо поднял бровь.

– Как… А вы разве разбираетесь?

– Я тридцать лет с машинами работаю, – ответил Лебедев. – И с механизмами. И с тем, что движется, крутится, тянет. Опыт какой-никакой имеется, особенно в части механики. Вот, например, вот здесь, – он ткнул пальцем в один из листов, – у вас ошибка.

– Где?

– А вот тут, – Лебедев перелистнул папку, нашёл нужную страницу. – Вы пишите про измельчение корней. Без конкретики. Просто измельчить. А как измельчать-то будете?

– Ну… – протянул Иван Павлович. Этот вопрос застал его врасплох. – Рубить…

– Просто рубить? – переспросил Федор Кузьмич. – А как рубить? Вручную? Топорами, сечками, ножами?

– Да.

– Ну так это ж работа на неделю! – Лебедев даже крякнул от возмущения. – Корни, они волокнистые, твёрдые, вручную и за день килограмм не нашинкуешь. А надо тонны, как вы пишите. Тут нужна машина.

– Какая?

– А вот какая, – Лебедев оживился, руками стал чертить в воздухе. – Я у себя в деревне такую штуку видел, на старой лесопилке. Вал, на нём ножи, пропеллером. Вращается, рубит всё, что в него попадёт. Как в мясорубке, только крупнее. Такой штукой сучки со ствола срезают. Если этот вал поставить в большой чан, засыпать туда корни и залить водой, то он их изрубит в кашу, в жидкую массу.

– Г-м-м… – только и смог выдохнуть Иван Павлович.

Как же просто и элегантно! И почему сам не додумался?

– А крахмал вымоется в воду, – начал вслух рассуждать Петров. – Получится взвесь. Её по трубам можно будет сливать в отстойник. Там крахмал осядет на дно, а воду можно снова пускать в оборот. По кругу. Экономия получится.

– Ну, – кивнул Федор Кузьмич.

– А вращать вал чем?

– Да чем угодно! – Лебедев махнул рукой. – У нас в депо есть старые двигатели. От тракторов, от автомобилей, от паровозов. Снимите с колеса шину, наденьте ремень – и крутите. Обычная ременная передача.

– А двигатель? Бензин? – спросил Петров. – У нас с горючим тоже плохо.

– Или, если совсем просто, лошадей можно впрячь. И бензина на них не надо! А кормить… да теми же отходам корней! Они ведь тоже питательные.

– Голова! – только и смог воскликнуть Иван Павлович.

Федор Кузьмич откинулся на подушку, перевёл дух. Видно было, что разговор отнял много сил, но глаза его всё ещё горели.

– Нас, Иван Павлович, механиков, учили: не ломай, а переделывай. Усовершенствуй. Так что если помог – и то хорошо, хоть как-то вас отблагодарил за свое спасение.

– Благодарность принимается, – улыбнулся Иван Павлович. – Только вот что… Разрешите, я к вам еще загляну как-нибудь? Поделиться идеями.

– Так я только рад буду! Говорю же – скучно тут!

* * *

Иван Павлович вышел из больницы, крепко прижимая к груди спасённую папку. Морозный воздух ударил в лицо, и доктор глубоко вдохнул, чувствуя, как холод прочищает лёгкие, а заодно и голову. Мысли, до этого путавшиеся, начали выстраиваться в ясную, чёткую линию.

Он остановился у крыльца. Несколько санитаров прошли мимо с носилками.

«Они не поверят на слово, – подумал Иван Павлович. – Той комиссии из руководства, что так яростно меня критиковала, нужны факты. И результат. Не бумажки, не расчёты, а нечто осязаемое. Конкретная вещь. Концентрат или сироп глюкозы, полученный из корней, то, что они сами смогут попробовать. Тут уже возразить им будет нечего».

Надо сделать пробную партию. Маленькую, но наглядную.

Иван Павлович представил, как это могло бы выглядеть.

Конечно же самое главное – добыть зимой корни рогоза. Их нужно где-то накопать, намыть, нарезать. Где взять рогоз? В Москве-то его особо нет. Надо выезжать за город. Подыскать достаточно большое озеро, которое можно будет использовать и в дальнейшем. Или организовать по лету посев рогоза? Надо подумать.

Потом та самая машина для рубки, которую предложил Федор Кузьмич. Идея отличная, и в приложении к нашим реалиям вполне реальна. Но где взять такую машину? Её нужно либо найти, либо сделать самому. Лебедев говорил про старые двигатели, про валы. Для пробной партии сгодится и такой вариант. С этим можно поработать.

«Если я смогу сделать это сам, – подумал он, – если смогу показать результат, тогда у меня будут аргументы. Тогда меня послушают».

Иван Павлович вздохнул и направился по Большой Серпуховской, вдоль старых купеческих особняков, превращённых теперь в коммуналки и учреждения. Снег искрился под ногами, редкие прохожие кутались в воротники, извозчики покрикивали на лошадей. Всё было как всегда – серая, морозная, голодная Москва.

Но ничего, скоро и эту напасть победим!

Его размышления о опытной установке прервало странное состояние. Головокружение?

Иван Павлович списал это на усталость – вчерашняя операция, бессонная ночь, разговор с Лебедевым. Но через минуту слабость накатила второй волной, и ему пришлось остановиться, прислонившись к забору. Он постоял так, пережидая, но волна не отступала, а нарастала.

«Температура, – понял он с тоской. – Опять. Та самая, которая была утром. Я же думал, что прошло…»

Он перевёл дыхание, оттолкнулся от забора и пошёл дальше. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Перед глазами начало темнеть. Картинка поплыла, и ему показалось, что улица качнулась, как палуба корабля.

Он остановился, пытаясь взять себя в руки. Голова кружилась невыносимо, к горлу подступила тошнота.

«Только не здесь, – подумал он. – Только не посреди улицы… надо дойти… дойти до…»

Он посмотрел по сторонам. Впереди, метрах в тридцати, он увидел знакомую вывеску – аптека. Старая, дореволюционная, с золочёными буквами, которые уже облупились, но всё ещё читались: «Аптека А. И. Корнца». До неё нужно было дойти. Там тепло, там есть стул, там можно присесть, попросить помощи…

Он сделал шаг. Второй. Ноги почти не слушались. Перед глазами всё плыло, улица наклонялась, и он шёл, как по палубе в шторм. Ещё шаг. Ещё.

Он почти дошёл до крыльца, когда ноги подкосились. Он успел ухватиться за перила, но пальцы не слушались. Мир накренился, качнулся и исчез. Он почувствовал, как падает в темноту, как холодный снег касается щеки, как кто-то кричит, но звуки доходили уже издалека, будто сквозь толщу воды.

Потом сознание ушло.

– Гражданин! – строго произнес кто-то над ним. – Гражданин, очнитесь!

Но он уже не слышал.

Глава 5

Голова была словно набита ватой. Мягкой, тягучей, мешающей соображать. Иван Павлович попытался открыть глаза – веки были тяжёлыми, непослушными. С трудом разлепив глаза, он увидел белый потолок. Побелка местами облупилась и пошла трещинами. Где-то слева, за ширмой, кашляли, справа – тихо постанывали. Привычно пахло карболкой и йодом.

«Больница…» – немного успокоившись, подумал он.

Значит не умер, не сгинул где-нибудь в подворотне. Только вот Анна Львовна будет волноваться – предупредил ли ее кто-нибудь что он здесь? Вряд ли…

Иван Павлович попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова откинулся на подушку.

– Лежите, лежите, – услышал он знакомый голос. – И не дёргайтесь.

Над ним склонился Николай Рудольфович, главный врач больницы. Лицо его было озабоченным, даже встревоженным. Он держал в руках градусник, который только что вынул из-под мышки Петрова, и хмуро смотрел на показания.

– Тридцать девять и семь, – сказал он. – М-да… Это не шутите, Иван Павлович. Вы себя угробите так.

– Что случилось? Как я тут… – прохрипел Петров.

– Вас принесли. Вы упали у аптеки. Удачно, надо сказать, упали. Хорошо, люди заметили, не дали замёрзнуть. – Николай Рудольфович сел на стул у койки. – Правильное место выбрали – аптеку. Аптекарь первый и выбежал. Если бы в другом месте сознание потеряли, могли бы и того… Подумали бы прохожие, что человек напился и притомился. На дня уже был такой случай, дворник самогону напился да упал, прямо в кусты. Неприметно упал, хватились только на следующий день…

Николай Рудольфович выдержал многозначительную паузу.

– Я конечно понимаю, что вы человек ответственный, что у вас дела, и что ситуация совсем другая. Но ходить по улице в таком ослабленном состоянии все же не стоит. Вы болеете и сейчас должны лежать. Строгий постельный режим, понятно? Никаких разговоров о работе. Никаких бумаг. Никаких вылазок. Если не хотите схлопотать воспаление лёгких – слушайтесь. Да что я вам это говорю? Вы и сами все прекрасно знаете.

Иван Павлович хотел возразить, но сил не было. Он только слабо кивнул. Внутри он понимал: Николай Рудольфович прав. Организм выдохся. Болезнь брала своё.

– Спасибо, – прошептал он. – Я… я понял.

– Вот и хорошо, – голос главврача смягчился. – Отдыхайте. Я распорядился, чтобы вам приносили чай, бульон. Пейте, лежите, набирайтесь сил. А работа – она никуда не денется.

Он ушёл, и Иван Павлович остался один. Тишина, нарушаемая только кашлем за ширмой, казалась почти благословенной. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, утяжеляя каждую клетку. Спать. Надо спать.

* * *

Иван Павлович не знал, сколько прошло времени – час, два, может, больше. Сквозь дремоту он услышал шаги. Кто-то вошёл в палату, остановился у его койки. Шаги были уверенными, тяжёлыми – не сестринские.

Иван Павлович открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, в хорошем драповом пальто, с портфелем в руке. Лицо незнакомца было гладко выбритым, с мягкими, сытыми чертами, которые плохо вязались с голодным временем. На голове – фуражка, которую он снял, войдя, обнажив аккуратную залысину. Глаза гостя блестели, чуть прищуренные, с любопытством оглядывающие палату и, наконец, остановившиеся на Петрове.

– Иван Павлович? – голос был бархатным, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. – А вы плохо выглядите. Совсем плохо. Извините конечно за прямоту, но привык говорить только правду.

Петров нахмурился, пытаясь вспомнить лицо.

– Вы… мы встречались?

– Встречались, – кивнул мужчина, присаживаясь на стул без приглашения. – На совещании у Соловьева. Я сидел в конце стола, внимательно слушал ваш доклад. Очень внимательно.

Он поставил портфель на колени, раскрыл его, достал толстую папку и, не спрашивая разрешения, положил на тумбочку.

– Я – Евлампий Сергеевич Коробейников, – представился он, протягивая руку. – Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения Наркомпрода.

– Чем обязан? – Иван Павлович осторожно пожал его руку – ладонь была тёплой, сухой, с аккуратными пальцами.

– Решил вот проведать вас. Сначала к вам на работу пришел. Там говорят вас нет. Домой явился – тоже нет. Пришлось задействовать людей, чтобы нашли вас. А вы оказывается в больнице!

– Приболел, – ответил Иван Павлович. – И все-таки, чем обязан?

– Меня очень заинтересовали ваши идеи.

– Идеи, – повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. – Вы о чём?

– О вашем докладе, о чём же ещё! – Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея – она может быть… – он сделал паузу, подбирая слово, – интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

– Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь – технология выращивания грибов. Очень смело. – Он поднял глаза на Петрова. – Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

– Не дали, – кивнул Иван Павлович.

– Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

– Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

– Занимаюсь.

– Вот ведь неспокойная душа! – рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: – Я бы хотел обсудить с вами это все.

– Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

– Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, – гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

– Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

– Нет, нет, вы не подумайте, – Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. – Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

– Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

– Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге – а в реальности?

– Крестьяне, – ответил Петров. – Земледельцы.

– Именно, – Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. – Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб – и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– А теперь представьте, – продолжал он, – что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.

– И получают достаточно большой объем продукта при гораздо меньшем затрате сил, – не сдержался добавил Иван Павлович.

Коробейников злобно зыркнул на лежащего, но тут же отмяк, сладко улыбнулся.

– Что будет с миллионами крестьян, Иван Павлович? Они останутся без работы – ведь пахать и сеять уже не надо. А нет работы – нет и зарплаты. А значит нет и еды. Парадоксально, но именно так. Ваша технология в конечном итоге будет заменять и вытеснять людей. А когда вытесняют миллионы людей, они… – он развёл руками, – бунтуют.

Петров почувствовал, как внутри все закипает. Он хотел возразить, но Коробейников перебил его, не повышая голоса.

– Вы говорите: «Мы спасём страну от голода». А я говорю: мы спасём страну от голода, но уничтожим её экономику. Сельское хозяйство – это ткань, на которой держится государство, ее опора. Это люди, которые связаны с землёй. Это традиции, уклад, вера. Вы предлагаете заменить всё это… химией.

Он выдержал паузу, глядя на Петрова с почти отеческой снисходительностью.

– Вы знаете, сколько людей работает в сельском хозяйстве сейчас? Только вдумайтесь – десятки миллионов. И каждый из них – это семья, которая ест благодаря своему труду. Каждый – это звено огромной цепи. А ваша технология… она разрывает эту цепь. Она делает ненужными пахарей, сеятелей, жнецов. Она превращает крестьян в… – он поискал слово, – в собирателей кореньев. Как в каменном веке.

Иван Павлович хотел возразить, но гость жестом остановил его.

– Выслушайте до конца.

Он достал папиросу, но, вспомнив, что в палате нельзя курить, сунул её обратно в портсигар.

– Я не против науки, – сказал он мягче. – Я не против прогресса. Но я за то, чтобы прогресс не убивал то, что уже есть. Пока есть миллионы людей, которые привыкли работать на земле, мы не можем предложить им технологию, которая делает их труд ненужным. Это не спасение. Это революция внутри революции.

Он помолчал, давая Петрову переварить сказанное.

Иван Павлович почувствовал, как слабость разливается по телу. Он приподнялся на локте, игнорируя головокружение, и посмотрел на Коробейникова с вызовом. Тот вновь не дал ему сказать, опередив:

– Понимаете, Иван Павлович, у меня есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Я всё думал: почему люди так часто хотят скачка? Резкого, быстрого, немедленного. Почему им кажется, что прогресс – это всегда взрыв, всегда революция? Но это не так.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, будто видел там нечто важное.

– Прогресс, Иван Павлович, – это эволюция. Медленная, постепенная, осторожная. Это когда каждый шаг проверен, каждый поворот обдуман. Это когда ты не бежишь, а идёшь, ощупывая дорогу ногой. Потому что если побежишь – упадёшь. И ушибешься. Или разобьёшься насмерть.

Он перевёл взгляд на Петрова.

– Вот вы предлагаете свою технологию. Удивительную, я не спорю. Блестящую. Но вы предлагаете её сразу, целиком, всей стране. Сейчас, когда люди едва научились читать. Когда большинство крестьян живут в избах без электричества. Когда они только-только привыкли к новой власти, к новым порядкам. И вы хотите дать им… – он развёл руками, – Вот эту вот химию, которая для них как магия?

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение грустной, почти отеческой снисходительности.

– Вы понимаете, что вы делаете? Вы пытаетесь дать обезьяне микроскоп.

Иван Павлович замер. Слова повисли в воздухе, и наступила тишина – неловкая, тягучая, колючая.

– Что? – переспросил Петров, и голос его дрогнул. – Что вы сказали?

Коробейников не смутился. Он продолжал смотреть на Петрова с той же снисходительностью, будто не сказал ничего особенного.

– Я говорю, что нельзя давать сложные инструменты тем, кто к ним не готов. Вы же умный человек. Вы должны понимать. Крестьяне – они простые люди. Привыкли к земле, к сохе, к серпу. А вы им… Это для них всё равно что микроскоп для обезьяны. Она его либо разобьёт, либо не поймёт, зачем он нужен, либо… – он усмехнулся, – либо попытается съесть.

Иван Павлович почувствовал, как в груди закипает горячая, колючая волна. Он приподнялся на локте, и голос его, до этого тихий, стал твёрдым, почти резким.

– Вы сравниваете крестьян с обезьянами?

Коробейников поморщился, будто Петров сказал что-то неудобное.

– Я не сравниваю, Иван Павлович. Я образно говорю. Метафора. Понимаете? Чтобы вы поняли суть.

– Нет, – сказал Петров, и голос его звенел. – Я не понимаю. Вы говорите о миллионах людей, которые пашут, сеют, растят хлеб. Они кормят страну. А вы называете их обезьянами.

Коробейников поднял руку, будто защищаясь.

– Я же не оскорбляю их, Иван Павлович. Я говорю о реалиях. О том, как устроен мир. Есть люди, которые создают технологии. И есть люди, которые их используют. И между ними – пропасть. Вы пытаетесь прыгнуть через неё. Но вы упадёте. И утянете за собой других.

Он поднялся, взял свою папку.

– Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу, чтобы вы поняли: мир сложнее, чем кажется. И если вы продолжите идти своим путём, вы наживёте себе врагов. Сильных врагов. Которые не будут церемониться.

– Евлампий Сергеевич, – голос Ивана Павловича звучал хрипло. – Вы забываете об одном.

– О чём же? – Коробейников наклонил голову, изображая искреннее любопытство.

– О том, что люди умирают прямо сейчас. Сегодня. Не через год, не через два. Сейчас. – Петров говорил медленно, отмеряя каждое слово. – Вы говорите о миллионах крестьян, которые останутся без работы. А я говорю о миллионах детей, которые уже пухнут от голода в Поволжье. Вы говорите об экономике. А я говорю о могилах.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как в груди колотится сердце.

– Если мы не сделаем ничего сейчас и будем ждать, пока уклад сохранится, пока пахари вспашут, пока вырастет зерно… то к тому времени есть будет некому. Потому что они умрут. Вместе с тем самым укладом, который вы так бережёте.

Коробейников слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Вы предлагаете мне выбрать между плохим и очень плохим, – продолжал Петров. – Но я вижу третий путь. Мы не должны заменять сельское хозяйство – мы должны его дополнить. На время. Как временную меру. Как палку-выручалку, пока не восстановятся посевы. Мы даём людям новый инструмент. Новый источник дохода. Понимаете?

Он помолчал, глядя на Коробейникова. Тот не ответил.

– Если мы будем ждать, пока всё само наладится, – тихо сказал он, – то боюсь, что уже не дождёмся. Надо действовать сейчас. Иначе через год будет некому пахать. Потому что все умрут от голода. И ваша экономика, ваш уклад, ваши миллионы крестьян – всё это станет историей.

Коробейников медленно кивнул, будто размышляя над услышанным.

– Иван Павлович, – сказал он тихо, – я понимаю ваш пыл. Я понимаю ваше желание спасти людей. Но послушайте меня, как старшего товарища.

Он помолчал, подбирая слова.

– Вы молоды. Вы полны энергии. Вы верите в науку. И это прекрасно. Но мир, Иван Павлович, устроен сложнее, чем лабораторная пробирка. Есть вещи, которые нельзя ломать. Даже ради спасения. Потому что, сломав их, вы не сможете построить новые. Никогда.

Он сделал паузу, глядя Петрову прямо в глаза.

– Я вам скажу как на духу. Ваш проект – он опасен. Не для людей, которые умирают от голода, а для тех, кто будет жить завтра. Для системы. Для государства, – на последнем слове он сделал акцент, – Для того, что мы строим. Если вы пойдёте по этому пути, вы наживёте себе врагов. Могущественных. Тех, кто не любит, когда кто-то пытается менять правила игры.

Он поднялся, поправил пальто.

– Я не хочу, чтобы вы пострадали, Иван Павлович. Поэтому я даю вам совет. Дружеский совет. – Он наклонился немного ближе. – Остановитесь. Займитесь своей медициной. Своими операциями, пациентами. Это ваше призвание. Вы хороший врач. А продовольственные вопросы – оставьте тем, кто в этом разбирается. Тем, у кого есть опыт и связи.