Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Он почти бегом пересёк Тверскую, свернул на Столешников переулок, вышел на Сретенский бульвар. У входа в особняк страхового общества «Россия» толпились посетители. Петров кивнул вахтёру, поднялся на второй этаж.

Секретарша сидела за столом и что-то строчила. Увидев Петрова, она отложила перо.

– Иван Павлович? Вы к Николаю Александровичу?

– Да. Он у себя?

– Нет, уехал. В командировку, на Урал. Сегодня ночью, срочно собрался.

Петров растерянно помолчал. Он готовился к разговору, а тут вдруг – и уехал.

– Надолго?

– Да кто же его знает? Может на неделю, а может и на месяц. Сами знаете как бывает. Ночью позвонили, сказали ехать. Вот он и того – упорхнул.

– А кто его замещает? – спросил Иван Павлович.

– Зиновий Петрович Соловьев, – ответила секретарша. – В кабинете принимает. Можете зайти.

– Соловьев? – переспросил Петров.

Он знал эту фамилию. Зиновий Петрович Соловьев – соратник Семашко, один из организаторов советского здравоохранения, член партии с 1898 года, санитарный врач, земец, редактор журнала «Общественный врач». Сейчас он ещё и начальник Главного военно-санитарного управления, кажется. Петров несколько раз видел его на совещаниях – невысокий, плотный, с умными, быстрыми глазами и жёстким, цепким взглядом. Говорили, что Соловьев человек дела, крутой, даже жёсткий, но справедливый.

Петров постучал в дверь. Голос из-за неё рявкнул:

– Войдите!

Соловьев сидел за столом – плотный, в военной гимнастёрке, с портупеей через плечо. Увидев Ивана Павловича, он нахмурился, отложил бумагу.

– Петров? Что случилось? Говорите коротко, у меня заседание через полчаса.

– Зиновий Петрович, – начал Петров, присаживаясь на стул, – Николай Александрович дал мне поручение перед отъездом. Просил подумать, как можно помочь с продовольственной проблемой.

– С продовольственной? – Соловьев поднял бровь. – А вы, кажется, врач? Или я ошибаюсь?

– Врач, – ответил Иван Павлович, понимая куда сейчас может пойти разговор. – Но Семашко сказал, что решать вопрос надо, и в том числе по нашему направлению.

Соловьев усмехнулся, покачал головой.

– Голод – это не моя епархия, Иван Павлович. Я – военный санитар. Моё дело – госпитали, эпидемии, санитарные поезда. А хлебом пусть Наркомпрод занимается.

– Я понимаю, – сказал Петров. – Но у меня появилась мысль. Не как у чиновника, а как у врача. Как у человека, который понимает, что такое голод и как он убивает.

Соловьев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Нехотя вздохнул.

– Ну, давайте. Что за мысль? Только коротко.

Петров начал. Рассказал про глюкозу, строительный материал клеток, крахмал, целлюлозу… Соловьев слушал, но по его лицу было видно, что он не вникает. Он вертел в руках карандаш, поглядывал на часы, иногда кивал, но без интереса.

– Иван Павлович, – перебил он наконец, – я, честно скажу, ничего в этом не понимаю. Не химик я, не биолог, и не технолог. Я – врач. И очень занятой человек.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

– Сегодня ближе к вечеру будет общий совет по продовольственной проблеме. Съедутся из разных ведомств – из Наркомпрода, из ВСНХ, из Академии наук, из земельных отделов. Выступать будут большие люди, с большими планами. А вы… вы приходите и рассказываете всё, что мне сейчас наговорили. Только коротко и по делу.

– Выступать? – переспросил Петров.

– Да. У вас есть что сказать – говорите. Нет – не ходите. – Соловьев вернулся к столу, сел. – Но предупреждаю: народ там серьёзный, вопросы будут задавать жёсткие. И если ваши идеи не выдержат критики – не обижайтесь.

– А Семашко? – спросил Петров. – Он вернётся?

– Вернется. Недели через две.

Он поднял глаза, посмотрел на Петрова.

– Что-то еще?

– Нет.

– Тогда идите. Готовьтесь. Вечером – в Малом зале. Начало в семь.

* * *

Вечером Малый зал Наркомздрава был забит до отказа. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, вместил человек двадцать – представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела, каких-то ещё учреждений, названия которых Иван Павлович не запомнил. Вдоль стен – скамьи для приглашённых, тоже полные. Над столом – керосиновая люстра, которую зажгли в честь такого важного заседания, но света всё равно было мало, и лица сидящих казались серыми, усталыми, напряжёнными.

Соловьев сидел во главе стола. Он был хмур, курил папиросу за папиросой, и пепельница перед ним быстро наполнилась. Когда Петров вошёл, заместитель наркома кивнул ему на свободное место ближе к концу стола.

– Начинаем, – сказал Соловьев, оглядывая присутствующих. – Вопрос у нас один, сами знаете какой. Что делать? Есть предложения? Прошу.

Поднялся человек в кожанке, с нашивками наркомпрода. Говорил долго, убедительно – о закупках зерна в Сибири, о нормировании, о новых посевных площадях. Ему отвечал представитель ВСНХ – о нехватке топлива, о транспорте, о том, что зерно везти нечем. Потом выступал академик – высокий, сутулый, в старом сюртуке, с седой бородой. Он говорил о климате, о почвах, о необходимости мелиорации.

Иван Павлович слушал и чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Всё это было правильно. Всё это было нужно. Но всё это было на завтра, на послезавтра, на следующий год. А люди умирали сейчас.

– Слово товарищу Петрову, – объявил Соловьев, когда ораторы иссякли.

Иван Павлович поднялся. Взял свои бумаги, вышел к трибуне. Обвёл взглядом зал – одни смотрели с любопытством, другие – скептически, третьи – откровенно враждебно.

– Товарищи, – начал он. – Я – врач. Не экономист, не агроном, не химик. Но я вижу, что происходит, и не могу молчать.

Иван Павлович говорил быстро, чётко, стараясь не упустить деталей, но и не углубляться в дебри теории. Нужно было, чтобы все поняли суть. Даже показал расчёты.

Но не успел закончить, как в зале начался шум.

– Разрешите вопрос! – поднялся представитель Наркомпрода. – Вы сказали – корни водных растений, в частности, рогоз, камыш. А как их добывать? Руками? Кто этим будет заниматься?

– Крестьяне, – ответил Петров. – Те, кто живёт у рек и озёр. Они могут собирать корни зимой, когда водоёмы замёрзнут. Это не сложнее, чем собирать грибы или ягоды.

– Не сложнее? – усмехнулся представитель ВСНХ. – А вы пробовали? Я – нет. Но знаю, что добыть корни из-подо льда – это физически тяжело. А мы говорим о миллионах тонн. Где взять столько рабочих рук?

– Руки есть, – ответил Петров. – Голодные руки. Они готовы работать за кусок хлеба.

– За какой хлеб? – спросил кто-то с краю. – Из рогоза и камыша?

В зале засмеялись. Недобро, зло.

– Дальше! – крикнул другой голос. – Вы говорите – целлюлоза. Для работы с ней понадобится, как я понимаю, соляная кислота. А где её брать? У нас заводы стоят, производство развалено. Химической промышленности практически нет. Откуда кислота появится?

– Есть запасы, – ответил Петров, чувствуя, как краснеет лицо. – После войны остались. На складах, в лабораториях. Можно использовать.

– На складах? – переспросил кто-то. – А вы проверяли эти склады? Там пусто. Всё растащили, разворовали, разбили. Нет у нас кислоты.

– Тогда можно синтезировать. Технология известная.

– Из чего синтезировать? У нас сырья нет! Из серы? Из селитры?

– Из серы только серную кислоту можно сделать, – заметил Иван Павлович.

– Да какая разница? Где сырье? На Урале? А вывезти – чем? Лошадьми? Мы даже хлеб вывезти не можем, а вы – серу!

Иван Павлович замолчал. Он чувствовал, как атмосфера накаляется, как вопросы становятся всё злее, всё агрессивнее.

– Извините, товарищи, – поднялся худощавый мужчина в очках, представитель Земельного отдела, – я, может, чего-то не понимаю. Но то, что предлагает товарищ Петров, – это, простите, лапша на ушах. Кормить людей рогозом! Камышом! Опилками! Это не еда, товарищи. Это насмешка над голодающими.

– Насмешка? – переспросил Иван Павлович, и голос его дрогнул. – Я не насмехаюсь. Я предлагаю реальный выход. Не ждать урожая, не надеяться на помощь. Делать самим, из того, что под ногами.

– Из того, что под ногами, – язвительно повторил мужчина в очках. – Значит, будем есть грязь? Или снег?

– Я не предлагаю есть грязь, – твёрдо сказал Петров. – Не переиначивайте мои слова. Я предлагаю технологию. Это наука…

– Наука? – усмехнулся представитель ВСНХ. – А где вы видели науку в рогозе? Это пропаганда, товарищи. Чистой воды пропаганда. Нас за такое на вилы, извините меня…

В зале загудели, зашумели. Иван Павлович смотрел на эти лица – злые, усталые, не желающие ничего слушать. И понимал, что проиграл.

– Товарищи! – крикнул Соловьев, стуча карандашом по столу. – Товарищи! Прошу тишины!

Замолчали не сразу.

– Иван Павлович, – сказал заместитель наркома, – спасибо за доклад. Ваши предложения приняты к сведению. Перейдём к следующему вопросу.

Иван Павлович сел. Совещание продолжалось. Говорили о нормах, о запасах, о транспорте. Горячились, спорили, доказывали. Иван Павлович не слушал.

Он сидел, сжимая в руках свои заметки, и думал лишь о том, что потерпел сейчас полный провал.

Глава 3

Совещание закончилось ближе к десяти. Из зала выходили усталые, раздражённые, переговаривались вполголоса, курили на ходу. Иван Павлович шёл последним, опустив голову, сжимая в руке портфель с заметками, которые хотелось швырнуть куда подальше. Да, конечно же поспешил, не нужно было лезть в это совещание, тем более без поддержки Семашко. Вот его и «съели».

«Вот гуси какие важные! И никто толком слушать не стал, сразу же клевать принялись! Эх, разогнать бы вас, индюков важных…»

Иван Павлович уже взялся за перила, собираясь спускаться, когда из-за угла вынырнула секретарша, та самая, что сидела у Семашко.

– Иван Павлович! – окликнула она. – Иван Павлович, постойте!

Он обернулся.

– Вас ищут. Звонили уже три раза. Говорят, срочно.

– Кто? – спросил Петров, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

– Главный врач больницы, кажется. Не расслышала фамилию. Велели, чтобы вы немедленно связались.

Она указала на дверь комнаты телефонисток – маленькую, заставленную аппаратами, с красным флагом на стене.

Петров вошёл. Телефонистка – молоденькая девушка в наушниках – уже ждала, протягивая трубку.

– Соединяю, – сказала она.

В трубке раздались гудки, потом щелчки, потом знакомый, хрипловатый голос главного врача городской больницы Николая Рудольфовича.

– Иван Павлович! Слава богу. Срочно нужны вы.

– Что случилось? – спросил Петров.

– Тут такое дело… Час назад привезли тяжелораненого. Железнодорожная катастрофа. Сдавило грудную клетку, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Наши хирурги не справятся – слишком сложный случай. А вы… я помню, как вы оперировали. Мы вас ищем. Только вы сможете…

– Везите в операционную, – сказал Петров, не раздумывая. – Я буду через полчаса.

– Спасибо, – главный врач помолчал, потом добавил тише: – Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.

Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.

– Соедините меня с извозчиком.

Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал – вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!

Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы – пять штук, как на фронте.

– Иван Павлович! – главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. – Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.

– Что с пациентом? – спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.

– Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин – не помогает.

– Рентген?

– Нет. Ждём вас.

Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки – старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.

Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь – тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы – пять штук, кто-то принёс ещё две – горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.

Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач – старый земец с седой щетиной – кивнул на стол.

– Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.

Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.

– Давление? – спросил Петров, надевая маску.

– Семьдесят на сорок, – ответил кто-то из угла. – Падает.

Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?

– Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.

– Крови нет, – сказала сестра. – Запасы кончились вчера.

Иван Павлович вновь выругался.

– Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.

Он взял скальпель.

– Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

– Я здесь, – отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента – мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри – много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

– Срединный разрез, – сказал он, не оборачиваясь. – От мечевидного отростка до лобка.

– Это ж большой, – заметил кто-то из санитаров.

– Большое кровотечение требует большого доступа, – жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу – не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты – каждое движение выверено, каждый разрез точен.

– Рассекаю фасцию, – пробормотал он, уходя в глубину. – Мышцы развожу.

– Хорошо-хорошо… – совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», – хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

– Давление?

– Всё так же.

– Камфору.

– Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь – старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

– Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку – она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

– Вижу, – сказал он. – Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом – коротким, точным движением – отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

– Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

– Кровотечение остановлено, – сказал Петров через полчаса. – Промываю брюшную полость.

– Давление? – спросил он снова.

– Девяносто на шестьдесят.

– Лучше.

Он осмотрел рану – чисто, кровь не сочится. Зашил послойно – сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах – стежок за стежком, – давали ему успокоиться после нервного совещания.

– Готово, – сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. – В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура – антибиотики. Нет – жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

– Спасли, – сказал главный врач, подходя. – Спасибо, Иван Павлович.

– Благодарить еще рано, – ответил он. – Первые два дня самые критические, сами знаете.

– Знаю, – кивнул Николай Рудольфович. – Но как вы все сделали – хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.

Иван Павлович постоял ещё минуту, потом посмотрел на часы – половина первого ночи. Жена, наверное, уже не спит, волнуется. Надо возвращаться.

Николай Рудольфович, поняв все без слов, спросил:

– Вас подбросить до дома? У нас машина служебная есть…

– Если не затруднит, – чуть смущённо ответил Иван Павлович – использовать служебную машину в личных целях было неловко.

* * *

Проснулся Иван Павлович на следующее утро поздно. Открыл глаза, прислушался. За окном позванивали трамваи на рельсах, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Какой-то старик, кажется, дворник, громко выругался, поминая чью-то матушку. Иван Павлович слушал эти звуки, а сам лежал на спине, укрытый одеялом, и чувствовал, как всё тело наливается свинцовой тяжестью. Голова гудела, горло саднило, каждое движение давалось с трудом.

Он попытался сесть – и тут же откинулся обратно на подушку. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги.

– Иван Павлович? – Анна Львовна уже не спала, стояла у кровати в тёплом халате, накинутом на ночную рубашку. Она посмотрела на него строго, приложила ладонь ко лбу. – Господи, да у тебя жар!

– Нормально, – прохрипел Петров, и от собственного голоса поморщился. Голос был чужим – сиплым, низким, будто не его. – Просто горло…

– Просто горло? – она наклонилась, достала из тумбочки градусник, сунула ему под мышку. – Лежи. И не спорь.

Он и не спорил. Сил не было. Иван Павлович посмотрел на потолок, где утром играли солнечные зайчики, и подумал о том, что сегодня он должен бы пойти в наркомат. Надобно поговорить с кем-то ещё, убедить, доказать. А вместо этого лежит, как бревно, и даже встать не может.

– Тридцать семь и восемь, – объявила Анна Львовна, вынимая градусник. – Это утром. К вечеру будет больше.

– Не будет, – сказал Петров, но сам не поверил.

– Будет, – отрезала жена. – Я тебя знаю. Ты вчера выскочил из театра разгорячённый, потом на этом совещании… в пальто, в мороз – и без шапки! Я видела, ты без шапки пошёл.

– Шапка была, – соврал он, но Анна Львовна только рукой махнула.

– Была – не была. А теперь лежи. Я малинового чая заварю, горчичники поставлю.

– Не надо горчичников, – простонал Петров.

– Надо, – сказала жена твёрдо. – И не спорь. Еще и в больницу потом, в пальто? Шарф почему не надел? И носки теплые? Время то уже какое – зима полноценная!

– Да я…

– Ладно уж, – махнула рукой Анна Львовна. – Поздно уже оправдываться, лечиться будем.

Она ушла на кухню. Иван Павлович закрыл глаза. В голове шумело, горло болело так, что глотать было больно. Он подумал о том, что в больнице лежит железнодорожник, которого он оперировал. Сейчас надо бы проверить, как он там, не началось ли заражение, не поднялась ли температура. А он лежит, и ничего не может сделать.

– Лучше бы я не ходил на это совещание, – прошептал он.

Анна Львовна вернулась с кружкой горячего чая, с мёдом и малиной. Поставила на тумбочку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку.

– Пей, – сказала она. – И не разговаривай.

Он выпил все маленькими глотками, морщась от боли в горле.

– Лучше?

– Лучше, – кивнул он.

– Иван Павлович, – спросила она негромко, – что вчера на совещании? Ты пришёл расстроенный.

– Ничего, – ответил он. – Высмеяли меня.

– За что?

– За то, что предложил кормить людей камышом.

Анна Львовна помолчала, потом вздохнула.

– А ты правда думаешь, что камышом можно?

– Да не камышом!

– Ну не серчай!

– Да я не серчаю, – немного успокоившись, ответил Иван Павлович. – Я же ведь… Там в другом хитрость. Там сложная технология добычи, но ведь результат, понимаешь? – результат будет! И затраты копеечные. А они… – он махнул рукой. – Слушать даже не стали.

– Слушать сейчас не стали, так потом выслушают, – она поставила кружку на стол. – У нас всегда так, разве не знаешь? Сначала высмеют, потом примут за своё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

– Ты права, наверное.

– Я всегда права, – она улыбнулась, погладила его по голове. – А теперь спи. Никакой работы сегодня не будет. Будешь лежать и лечиться.

– Так ведь…

– Я письмо напишу Семашко.

– Нету его, в командировке он.

– Тем более! Лежи.

Он хотел возразить, но сил не было. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, в котором всё те же лица – чиновники, учёные, военные – задавали всё те же вопросы, и он не мог на них ответить.

* * *

Ему снилась Волга. Та самая, что он видел с парохода, когда возвращался со Спасск-на-Волге, но река была не осенней, а летней. Жаркая, прогретая вода, по берегу стелется камыш выше человеческого роста. Мошкара слепит, влажно, душно.

Иван Павлович стоял на берегу и смотрел, как в воде копошатся люди. Присмотрелся – а это все те же заседатели, что были на совещании. Вон Соловьев кряхтит, тянет из тины корни – тяжёлые, склизкие, опутанные водорослями. Вон сухонький старичок, представитель ВСНХ, пытается вытянуть стебель, руки старика скользят, корни рвутся, старик ругается и чертыхается.

– Тяни! – кричит кто-то с берега. – Тяни, не рви!

Но корни не поддаются. Они уходят глубоко в ил, цепляются за камни, опутывают коряги. Люди выбиваются из сил, а добыча мизерная – несколько коряжек на десяток рук.

Иван Павлович хотел помочь, но ноги прилипли к земле. Он стоял и смотрел, как в воде, рядом с мужиками, появляются странные существа – рыбы-не рыбы, какие-то чуды-юды, с огромными костистыми антеннами, торчащими из воды.

Старичок, тот самый представитель ВСНХ, устав от бесполезного труда, схватил вдруг одну такую антенну, оторвал ее и давай ковырять ей корень. Получилось, вытащил.

– Вот так! – радостно крикнул он остальным. – Как граблями их! Подцепляй и тащи!

Все принялись ловить рыб, ломать у них антенны. Из них делать грабли. Потом ими начали тащить с берега камыш, как бурлаки – впрягшись в верёвки, налегая грудью, надсаживаясь. Корни с чавканьем выползали из воды – огромные, тяжёлые, путаные. Их начали грузить на телеги, везти к заводам.

– Трактор! – крикнул кто-то.

Иван Павлович увидел, как по берегу едет трактор – старый, колёсный, с дымящей трубой. Он тащил грабли, а за ним, на верёвках, шли люди – направляли, помогали, подталкивали. Корни выползали из воды быстрее, их грузили, везли, складывали в горы.

– Автомобиль, – поправил его кто-то сбоку.

Петров обернулся. Рядом стоял Семашко – молодой, в белом халате, с трубкой в зубах.

– Автомобиль, – повторил он. – Грузовик. Сцепка. И люди. Люди нужны.

– Откуда люди? – спросил Иван Павлович.

– А вот откуда, – Семашко махнул рукой.

Петров посмотрел туда и увидел людей – тысячи людей. Они шли по берегу, цеплялись за верёвки, тащили грабли. Они были худыми, измождёнными, но они шли. Потому что знали: если не они, то никто. И если не сейчас, то никогда.

– Эх, – вздохнул Семашко. – Простого решения нет. И не будет.

Он повернулся и ушёл в туман. А Иван Павлович остался стоять на берегу, глядя, как люди и машины вытаскивают из воды корни. И вдруг он понял.

Грабли. Длинные грабли. И сила. Механическая сила. Трактор, автомобиль, лошадь – но лучше машина. Потому что руками – не натаскаешь. Руками – только себя извести.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. За окном – вечер, наверное, или уже ночь. Анна Львовна еще не вернулась с работы. Где-то на кухне капала вода, и слышно было, как за стеной ходит сосед.

«Надо записать, – подумал Иван Павлович, скидывая мокрое от пота одеяло. – Надо записать, пока не забыл. Придумать что-то вроде металлических грабель или крючков, которыми поддевать корни и тащить. Все же ведь просто!»

Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте. Голова закружилась, горло заныло, но он перетерпел. Опустил ноги на пол, посидел минуту, привыкая к слабости. Потом встал и, держась за стену, пошёл к столу.

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой – пусто. Зажёг спичку – на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу – тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату – под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

– Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались – сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» – подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил – вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи – все сгинуло в небытие…