Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Какие именно?

Каретников перевернул ещё один лист, пробежал по нему глазами.

– Вы – врач. Специалист по хирургии. Вы работаете в Наркомздраве, под началом товарища Семашко. Так?

– Так.

– Однако в последнее время вы занимаетесь чем-то, что выходит далеко за пределы вашей врачебной деятельности. Вы предлагаете правительству проекты… как бы это сказать… альтернативного продовольственного обеспечения. Так?

– Да, – Петров кивнул. – Я предлагаю технологию получения пищевой глюкозы из непищевого сырья. Из корней рогоза, из опилок, из соломы. Это позволит…

Каретников поднял руку, останавливая его.

– Мы не об этом, товарищ Петров. Мы о том, каким образом вы пришли к этим идеям.

Петров замер. Вопрос был неожиданным.

– Как пришёл? – переспросил он. – По поручению Семашко…

– Это понятно, – перебил его Каретников. – Кто подсказал сами идеи?

– Никто не подсказывал. Я подумал. Поразмыслил. Изучил литературу. Провёл расчёты. Потом проверил на практике.

– Проверили? – Каретников приподнял бровь. – И как, проверка прошла успешно?

– В целом, да. Мы получили образцы чистой глюкозы. Сделали пробную партию сиропа и леденцов. Продукт пригоден для употребления в пищу.

– Постойте, – остановил его Каретников. На лице впервые отразилось что-то вроде удивления. – Леденцы?

И усмехнулся, глядя на своего коллегу.

– Вы что, голод решили конфетами победить?

– В стране действительно голод, – стараясь держать себя в руках, произнес Иван Павлович. – Это ни для кого не секрет. Люди умирают от истощения. Особенно дети и старики. Мы ждём урожая, но урожай будет только через полгода.

Каретников слушал, не перебивая.

– Я не могу заставить вырастить пшеницу зимой, – продолжал Петров. – Я не могу отменить мороз, не могу ускорить лето. Но я могу сделать то, что не требует солнца и земли. Я могу превратить то, что лежит у нас под ногами, в еду. И да, это именно леденцы. Маленькая вещь. Прозрачная, сладкая, почти ничего не весит. Может быть, смешная. Но в этом леденце – глюкоза. Чистая глюкоза, которую мы получили из опилок и корней рогоза. Из того, что никто не ест. Из того, что растёт в реках, в болотах, в лесах. Везде, где есть вода и трава. Понимаете?

Каретников не ответил, но и не перебил.

– Опилки, – продолжал Петров. – Солома. Стебли камыша. Всё, что мы выкидываем, всё, что идёт на растопку, на удобрение, на мусор, – всё это содержит целлюлозу. Целлюлоза – это тот же сахар. Только связанный, сложный, нерастворимый. Но мы научились его развязывать. Мы научились распутывать эти цепи, превращать их в простую глюкозу – в ту самую, что нужна организму для жизни.

Он шагнул ближе к столу, глядя в глаза Каретникову.

– Один человек может съесть за день горсть леденцов и вполне продержаться. Неделю. Две. Пока не появятся другие продукты. Ребёнок, больной, старик – они могут глотать глюкозный сироп. А, это не заменит полноценную еду навсегда. Но это даст время. Время, чтобы дожить до весны, и чтобы не умереть прямо сейчас.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как шипит керосиновая лампа да как где-то в коридоре мерно тикают часы.

Каретников откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел на Петрова долго, изучающе. Потом медленно качнул головой.

– Вы хотите сказать, товарищ Петров, что мы можем кормить людей деревом? – переспросил он с интонацией, в которой слышалось сомнение, смешанное с недоверием. – Из опилок делать сахар? Вы это серьёзно?

– Совершенно серьёзно, – ответил Петров, и в голосе его не было ни капли сомнения. – Технология существует. Она не моя – я лишь адаптировал её к нашим условиям. В Европе её уже используют. В Германии, например, из древесины делают корм для скота и глюкозу для производства. Мы можем сделать то же самое, только не для коров, а для людей.

– Для людей, – Каретников повторил это слово с какой-то странной интонацией, будто пробовал его на вкус. – Вы предлагаете кормить людей опилками?

– Я предлагаю, – твёрдо сказал Петров, – не дать им умереть с голоду. Поверьте, когда человек стоит перед выбором – съесть сладкий леденец из опилок или умереть, – он не будет разбираться, из чего этот леденец сделан. Он будет благодарен, что может держать ложку и глотать.

– И где эти образцы сейчас? – спросил Каретников.

Петров почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он понимал, куда клонит Каретников. Тот искал слабое место. И нашёл. Но на этот раз Иван Павлович был готов.

– Они здесь, – сказал он и полез во внутренний карман пальто.

Каретников поднял бровь, следя за его движениями. Жуков за спиной насторожился, но Петров не обращал на него внимания. Он вытащил небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой, и положил его на стол. Мешочек звякнул о деревянную столешницу.

– Что это? – спросил Каретников, не сводя глаз с мешочка.

– Образцы, – ответил Петров. – Я всегда ношу их с собой. На всякий случай. Как выяснилось, не зря.

Он развязал бечёвку, выложил на стол несколько янтарных, прозрачных леденцов и небольшую стеклянную банку с густым золотистым сиропом. Леденцы скатились по зелёному сукну, остановились у самого края стола. Свет керосиновой лампы заиграл в их гранях, и они засветились изнутри тёплым, медовым светом.

Каретников смотрел на леденцы, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, но Иван Павлович заметил, как он на мгновение задержал дыхание.

– Это и есть ваши знаменитые леденцы? – спросил Каретников.

– Они самые, – Петров взял один леденец, поднёс к свету. – Глюкоза. Чистая, пищевая. Получена из опилок и корней рогоза. Без примесей, без горечи. Сладкая, как сахар. И питательная.

Он протянул леденец Каретникову.

– Попробуйте.

Каретников посмотрел на леденец, потом на Петрова. В его глазах мелькнула та профессиональная настороженность, которая отличала людей его профессии. Он усмехнулся – холодно, с едва заметной иронией.

– Вы хотите, чтобы я съел это? – переспросил он. – Товарищ Петров, вы, наверное, шутите. Откуда мне знать, что там внутри? Может быть, вы решили избавиться от меня таким оригинальным способом?

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

– Вы меня отравить хотите, что ли?

Петров выдержал его взгляд. Внутри всё кипело, но он заставил себя сохранять спокойствие.

– Я понимаю ваши сомнения, – сказал он. – Если бы я был на вашем месте, я бы тоже усомнился. Но я не пытаюсь вас отравить. Я пытаюсь вам доказать, что моя технология работает. И лучший способ доказать это – дать вам попробовать продукт самому.

Он посмотрел на леденец в своей руке. Потом, не раздумывая, отправил его в рот. Раздался тихий хруст – прозрачная карамель раскололась на мелкие кусочки. Петров медленно прожевал, проглотил. Потом повернулся к Каретникову и улыбнулся.

– Как видите, я жив. И даже не задыхаюсь. Сладко, между прочим. Очень сладко. С чаем было бы, конечно, лучше.

Каретников смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать. В его глазах мелькнуло что-то – возможно, удивление, возможно, недоверие, переходящее в любопытство.

– Вы действительно съели это? – пробормотал он.

– Действительно, – подтвердил Петров. – И чувствую себя прекрасно. Потому что знаю: это не яд. Это еда. Настоящая, полезная, калорийная еда. И если вы дадите мне шанс, я смогу накормить ею тысячи людей. Миллионы.

Он взял ещё один леденец с зелёного сукна, снова протянул Каретникову.

– Попробуйте.

Каретников медленно протянул руку, взял леденец. Повертел его в пальцах, рассматривая на свет. Янтарная прозрачная карамель поблёскивала в тусклом свете лампы, отбрасывая на его ладонь тёплый отсвет.

– Из опилок, говорите? – спросил он с сомнением в голосе.

– Из опилок. И из корней водных растений. Химия, товарищ Каретников. Простая и доступная. Ничего такого, чего не мог бы сделать любой грамотный технолог.

Каретников поднёс леденец к носу, понюхал. Потом, всё ещё колеблясь, лизнул его краешек. На мгновение его лицо застыло. Потом он медленно сунул леденец в рот. Раздался тихий хруст. Каретников прожевал, проглотил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям.

– Сладко, – сказал он наконец, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. – Действительно сладко. Как сахар.

– Даже лучше, – улыбнулся Петров. – Глюкоза усваивается организмом быстрее обычного сахара. Она даёт энергию сразу, без задержки. Для голодающего человека – это спасение. Леденцы можно есть так, сироп добавлять в еду, повышая ее каллорийность.

Каретников смотрел на него долгую секунду. Потом медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я попробовал. И я признаю: это действительно сладко. Но, – он поднял палец, – одно дело – съесть один леденец. И совсем другое – накормить целую страну.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Каретников уже открыл рот, чтобы продолжить допрос, когда дверь распахнулась с такой силой, что ручка со звоном ударилась о стену.

На пороге стояли двое. Валдис Иванов – в своём неизменном кожаном пальто, с перекинутым через плечо ремнём кобуры, – и Максим Шлоссер, сухой, костлявый, с глазами-буравчиками, которые, казалось, прожигали стены насквозь.

– Товарищ Каретников, – голос Иванова был ледяным, без приветствия, без лишних эмоций. – На каком основании здесь находится товарищ Петров?

Каретников поднялся из-за стола. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень раздражения.

– Иванов, – сказал он ровно. – Не ожидал вас здесь увидеть. Вы, кажется, работаете в другом отделе.

– Работаю, – согласился Валдис, не двигаясь с места. – И я задал вам вопрос. На каком основании здесь находится мой товарищ?

Жуков за спиной Каретникова напрягся, но не сделал ни шагу. Шлоссер, стоя у двери, лениво положил руку на кобуру – не угрожая, скорее обозначая присутствие.

Каретников перевёл взгляд с Иванова на Петрова, потом снова на Иванова. Он медленно сел обратно в кресло.

– Товарищ Петров не задержан, – сказал Каретников. – Он приглашён для беседы. Добровольно.

– Добровольно? – переспросил Иванов, и бровь его поползла вверх. – Вы изъяли его из больницы, где лежит его жена, только что родившая ребёнка. Вы привезли его сюда, в подвал, без повестки, без санкции прокурора. И вы называете это «добровольно»?

– Он мог отказаться, – холодно ответил Каретников.

– Мог, – согласился Иванов, делая шаг вперёд. – Но он – честный человек. Он не отказывается от ответственности. А вы это используете.

Каретников скрестил руки на груди.

– Что вам нужно, Валдис? Я веду допрос в рамках своих полномочий. Это не ваша епархия.

– Это не допрос, – перебил Шлоссер, заговорив впервые. – Это незаконное задержание гражданина, у которого нет ни одной подтверждённой статьи. Товарищ Петров работает в Наркомздраве, он лично знаком с товарищем Лениным, и у него есть связи в Совнаркоме.

Каретников поморщился, словно от зубной боли.

– Я выполняю свою работу, – сказал он. – У меня есть информация. Сведения. Я должен проверить их.

– Вы должны соблюдать закон, – Иванов шагнул к столу, опёрся ладонями о столешницу и наклонился вперёд. – Скажите мне прямо: есть у вас ордер на арест товарища Петрова?

Каретников молчал.

– Есть постановление суда?

Молчание.

– Есть хоть одна бумага, которая даёт вам право держать его здесь дольше, чем он согласен сидеть?

Каретников перевёл взгляд на папку, лежащую перед ним. Потом поднял глаза на Иванова.

– Нет, – сказал он коротко. – Но я могу оформить всё в течение часа.

– Оформляйте, – кивнул Иванов. – Но пока вы не оформили – отпустите его. Он нужен своей семье. Он нужен своей работе. И он нужен нам.

Каретников сжал челюсти. Жуков за его спиной зашевелился, но Шлоссер бросил на него короткий взгляд, и тот замер.

– Вы понимаете, что вмешиваетесь в работу Особого отдела? – спросил Каретников.

– Я понимаю, что вмешиваюсь в незаконное задержание, – Иванов выпрямился, поправил кобуру. – Разница есть, согласитесь.

Каретников долго смотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Петрова.

– Вы хотите уйти? – спросил он, и вопрос прозвучал почти как издевательство.

Иван Павлович поднялся. Ноги слегка дрожали, но он заставил себя стоять ровно.

– Безусловно.

Каретников покивал, словно обдумывая его слова. Потом перевёл взгляд на Иванова.

– Хорошо, – сказал он равнодушно. – Забирайте своего товарища. Но, Валдис, – он поднял палец, – это не значит, что дело закрыто.

Глава 19

Черный «Паккард» плавно катился по ночным улицам Москвы. За окнами мелькали редкие фонари, их тусклый свет выхватывал из темноты заснеженные крыши, обледенелые ветки деревьев, пустые, безлюдные перекрёстки. Город спал. Только где-то вдалеке пронзительно свистнул паровоз, и снова наступила тишина.

В салоне автомобиля было тепло. Иван Павлович сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Мысли его всё ещё путались, как тревожный сон: допрос, кабинет с зелёными стенами, леденец, который он съел перед Каретниковым, хруст карамели на зубах, холодный взгляд чекиста. А потом – они. Валдис и Шлоссер, ворвавшиеся в кабинет, как ангелы-хранители из старой легенды.

Рядом с ним, на заднем сиденье, сидел Шлоссер. Он молчал, глядя вперёд, на дорогу. Его сухое, костлявое лицо было непроницаемым, как маска. Только пальцы правой руки слегка постукивали по колену – нервный тик, который Петров замечал у него и раньше, когда Шлоссер был напряжён.

Валдис Иванов сидел за рулём. Он вёл машину уверенно, но без лихачества – плавно, словно чувствуя каждую неровность дороги. Его профиль, освещённый слабым светом приборов, был сосредоточенным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка.

В салоне висела напряжённая тишина. Слышно было только, как мягко шуршат шины по свежевыпавшему снегу да как иногда скрипит рессора на ухабе.

Иван Павлович перевёл дыхание. Он не знал, что сказать. Спасибо? Слишком мало. Слишком просто. Эти двое только что вытащили его из самого сердца Особого отдела, рискуя, возможно, своими карьерами, а может быть, и жизнями. Они ворвались в кабинет, где решалась его судьба, и переломили ход событий одним своим появлением.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но не нашёл слов.

В этот момент Валдис повернул голову, мельком взглянул на него через плечо, и на его лице появилась та самая улыбка, что таилась в уголках губ. Она была тёплой, искренней, почти мальчишеской – такой неожиданной на этом суровом, привыкшем к опасностям лице.

– Ну что, Иван Палыч, – сказал он негромко, и голос его звучал мягко, почти по-домашнему, – вроде всё обошлось. Давай-ка, рассказывай. Как там у тебя? Я слышал, у тебя дочь родилась. Это правда?

Петров улыбнулся. Впервые за весь этот долгий, бесконечный день. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

– Правда, – ответил он. – Лилия. Мы назвали её Лилией.

– Лилия, – повторил Валдис, пробуя имя на вкус. – Красиво. Как цветок.

– Именно, – кивнул Петров. – Анна настояла. Она сказала, что я когда-то давно принёс ей букет белых лилий. И она запомнила.

Шлоссер, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и повернул голову к Петрову. В его глазах блеснуло что-то, похожее на удивление.

– Романтик, значит, – сказал он своим сухим, колючим голосом. – А я думал, ты только с пробирками да скальпелями.

– Романтика и медицина, – улыбнулся Петров, – иногда пересекаются.

– Слышал бы это Каретников, – Шлоссер усмехнулся, – он бы ещё больше усомнился в твоей благонадёжности. Романтик в Особом отделе – это диагноз.

Валдис рассмеялся – громко, от души, запрокинув голову. Смех его разнёсся по салону, и даже Шлоссер, скривив губы, позволил себе подобие улыбки.

– Лилия, – снова сказал Валдис, уже серьёзнее. – Хорошее имя. Настоящее, светлое. Теперь у тебя есть ради кого жить. А не только ради этих твоих опилок и леденцов.

– И ради них тоже, – тихо ответил Петров. – Я хочу, чтобы она жила в мире, где не будет голода. Где не нужно будет бояться, что ребёнок умрёт от истощения. Где лекарства будут у всех, а не только у избранных.

– Амбициозно, – заметил Шлоссер. – Но если хоть половина того, что ты говорил Каретникову, правда…

– Это правда, – перебил Петров, и голос его стал твёрже. – Я не вру. Я покажу вам. Завтра я… пойду к Дзержинскому, и я докажу. Если он даст мне шанс.

Валдис посмотрел на него в зеркало заднего вида. Взгляд его был внимательным, серьёзным.

– Ты решил идти к Феликсу Эдмундовичу? – переспросил он.

– Нужно играть на опережение, – кивнул Иван Павлович. – Я должен перехватить инициативу. Пока они ещё не закрыли мне все пути.

В машине снова повисла тишина. Валдис переглянулся с Шлоссером. Тот коротко кивнул, словно что-то решая для себя.

– Хорошо, – сказал Валдис наконец. – На самом деле я тоже про это думал, была такая мыслишка. Я тебя проведу. У меня есть знакомый в приёмной Дзержинского. Может быть, он сможет нас пропустить. Но, Иван Палыч, – он понизил голос, – ты понимаешь, что если это не сработает, тебя уже никто не спасёт? Даже мы.

– Понимаю, – твёрдо ответил Петров.

Шлоссер молчал, глядя в окно. Потом вдруг повернулся к Петрову.

– Я ведь не для того, чтобы запугать тебя, говорю это…

– Я все понимаю, не переживай.

– Ты знаешь, – сказал он, – я не очень верю в людей. По своей работе я видел столько грязи, предательства, подлости, что мне стало казаться, что человек – это просто хищное животное на двух ногах. Но ты, Иван Павлович, – он на мгновение запнулся, подыскивая слова, – ты умудряешься меня переубеждать. Есть в тебе что-то… человеческое. Настоящее. Не знаю, как сказать.

Петров рассмеялся. Легко, свободно, словно с его плеч свалилась гора. Он смотрел на этих двоих – своих спасителей, своих друзей, – и чувствовал, как внутри разливается тепло.

– Спасибо, – сказал тихо Иван Павлович. – Я не знаю, как вас благодарить.

– Не надо, – отозвался Валдис. – Мы друзья. А друзья не благодарят.

– Потом нальешь нам по стакану, – добавил Шлоссер. – Когда всё закончится.

– Когда всё закончится? – улыбнулся Петров. – А когда это закончится?

– Не знаю, – честно ответил Валдис, поворачивая на площадь. – Наверное, никогда. Но это не важно. Главное – не сдаваться. Ты это умеешь. Этого достаточно.

Он припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Перед ними возвышалось массивное здание с колоннами – резиденция ВЧК. В окнах горел свет. Некоторые работали даже ночью.

– Мы на месте, – сказал Валдис.

– Прямо сейчас? – удивленно воскликнул Иван Павлович.

– Только в это время и получится товарища Дзержинского застать одного. Ну так что, готов?

Иван Павлович глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, но он чувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

– Готов, – ответил он. – Я готов.

Он открыл дверцу и вышел в холодный декабрьский воздух. Мороз обжёг лицо, но он почти не заметил этого.

Валдис и Шлоссер вышли следом. На секунду все трое замерли на тротуаре, глядя на освещённые окна.

– Пошли, – сказал Валдис. – Не будем заставлять себя ждать.

* * *

Дверь в здание ВЧК была массивной, обитой чёрной кожей, с тяжёлой бронзовой ручкой в виде львиной головы. Эффектно, ничего не скажешь. Иван Павлович взялся за неё, чувствуя, как холодный металл обжигает ладонь даже сквозь перчатку. Потянул на себя – дверь поддалась не сразу, со скрипом, словно нехотя впуская ночных гостей.

Внутри было тихо и сумрачно. Высокий вестибюль тонул в полумраке, лишь редкие керосиновые лампы на стенах отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света на кафельный пол. Где-то вдалеке, за поворотом коридора, слышались шаги – ритмичные, спокойные, словно кто-то мерно расхаживал взад-вперёд.

– Идёмте, – сказал Валдис, жестом указывая вправо. – Здесь ближе.

Они двинулись по длинному коридору. Стены были выкрашены в тот же мрачный зелёный цвет, что и в кабинете Каретникова, но здесь он казался ещё более давящим, ещё более холодным. Слышно было, как где-то за стенами потрескивает старая проводка, как тикают часы в одной из комнат.

Шлоссер шёл сзади, держа руку в кармане пальто. Петров знал, что там – кобура. Валдис шёл впереди, уверенно и быстро, как человек, который знает каждый поворот этого лабиринта. Иван Павлович старался не отставать.

У массивной дубовой двери с табличкой «Приёмная председателя ВЧК» их остановил дежурный – высокий, плечистый мужчина в форме, с нашивками, которых Петров раньше не видел. Он окинул их троих цепким, профессиональным взглядом.

– Стойте. Кто такие? – голос был низким, безэмоциональным.

– Иванов, – коротко ответил Валдис, протягивая удостоверение. – У меня срочное дело к Феликсу Эдмундовичу.

Дежурный взял удостоверение, повертел в руках, заглянул в фотографию, потом снова на Валдиса.

– Феликс Эдмундович занят, – сказал он. – У него совещание. Приходите завтра.

– Не могу завтра, – твёрдо сказал Иванов. – Дело государственной важности. Личное распоряжение товарища Семашко.

Дежурный нахмурился, перевёл взгляд на Петрова, потом на Шлоссера.

– Кто эти?

– Со мной. Мои люди.

– У них нет пропусков.

– Я сказал – мои люди.

Дежурный помолчал, видно, взвешивая слова. Потом медленно кивнул.

– Ждите здесь. Я доложу. Как представить?

– Товарищ Петров, Иван Павлович, Шлоссер и Иванов.

Дежурный исчез за дверью. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. В коридоре было холодно, и Петров чувствовал, как дрожит – то ли от мороза, то ли от напряжения. Он сжал кулаки, заставил себя дышать ровно.

– Держись, – тихо сказал Шлоссер. – Мы почти там.

Валдис стоял неподвижно, глядя на дверь, и в его позе чувствовалась та же стальная решимость, что и в кабинете Каретникова. Он готов был ждать сколько угодно.

Наконец дверь открылась, и дежурный вышел обратно. Лицо его было всё таким же непроницаемым.

– Феликс Эдмундович согласился вас принять, – сказал он. – Но только одного. Товарища Петрова.

Валдис открыл рот, чтобы возразить, но дежурный поднял руку, останавливая его.

– Приказ, товарищ Иванов. Не обсуждается.

Иван Павлович переглянулся с Валдисом. Тот на мгновение сжал челюсти, потом медленно кивнул.

– Странно конечно, но иди, – сказал он Петрову. – Мы подождём здесь.

– Если что-то пойдёт не так… – начал Шлоссер.

– Я справлюсь, – перебил Петров и шагнул к двери.

За ней начинался ещё один коридор – более узкий, с низким потолком, где свет керосиновых ламп почти не пробивал тьму. Дежурный молча шёл впереди, и Иван Павлович слышал только его шаги да собственное дыхание. Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, свернули налево, потом направо. Доктор уже потерял счёт поворотам.

Наконец дежурный остановился у неприметной двери в конце коридора, постучал и приоткрыл её.

– Проходите, – сказал он.

Иван Павлович перешагнул порог и замер.

Кабинет был небольшим, но обставленным с той строгой простотой, которая выдавала привычку к порядку. Стол, два стула, старый сейф в углу, портрет Карла Маркса на стене. У окна, спиной к нему, стоял гость, товарищ Дзержинский был не один.

– Добрый вечер, – тихо произнес Иван Павлович, присматриваясь к гостю.

– И вам добрый, Иван Павлович, – кивнул Феликс Эдмундович. – Проходи, присаживайся. Вот знакомься… впрочем, вы уже знакомы.

Дзержинский кивнул в сторону гостя. Тот повернулся, и Иван Павлович на мгновение потерял дар речи… Каретников! Это был он, собственной персоной!

* * *

Это было неожиданно.

Иван Павлович замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от неожиданности. Он смотрел то на Дзержинского, то на Каретникова, и в голове его не укладывалось происходящее.

– Вы… – выдавил он, глядя на Каретникова. – Вы здесь? Но вы же… Допрос… Особый отдел…

Каретников не ответил. Он перевёл взгляд на Дзержинского, ожидая. Тот медленно подошёл к столу, сел, жестом приглашая Петрова занять место напротив. Каретников остался стоять у двери, сложив руки за спиной.

– Садитесь, Иван Павлович, – сказал Дзержинский. – У нас не так много времени. Вижу вы уже познакомились?

– Познакомились, – хмуро бросил Иван Павлович, угрюмо поглядывая на стоящего.

Потом опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени. Он переводил взгляд с одного на другого и не мог понять, что здесь происходит. Западня? Или что-то другое? Как же так…

Дзержинский перехватил его взгляд и едва заметно улыбнулся – той редкой, почти незаметной улыбкой, которая иногда появлялась на его худом лице.

– Вы удивлены, – сказал он. – Это понятно. Но то, что вы видите здесь, – это не западня, товарищ Петров. Скорее спасение.

– Ничего не понимаю… – осторожно ответил Иван Павлович.

Феликс Эдмундович кивнул на Каретникова.

– Он – мой человек. Работает под моим личным контролем. Всё, что он делал сегодня – допрос, угрозы, давление, – всё это было частью плана.

– Какого еще плана? – не понял Иван Павлович.

Каретников шагнул вперёд, и в его голосе, когда он заговорил, уже не было той ледяной официальности, что звучала в подвале Особого отдела.

– Иван Павлович, я должен был убедить всех, что я ваш враг, – сказал он. – В том числе и ваших врагов. Если бы я отнёсся к вам как к союзнику, если бы я снял все подозрения прямо сейчас, то через день вы были бы мертвы. Поэтому пришлось устраивать такой спектакль.

– Спектакль? – усмехнулся Иван Павлович.

На спектакль это вовсе не походило.

– Именно так. Я знаю, кто за вами охотится, – продолжил гость. – Я знаю, что кто-то стоит за Коробейниковым. Я знаю, кто-то приказал сжечь вашу установку. И я знаю, что эти люди уже готовят следующий шаг. Они хотят не просто остановить ваш проект – они хотят уничтожить вас. Физически.

Дзержинский слушал молча, глядя на Петрова своим внимательным, пронзительным взглядом. Когда Каретников закончил, он наклонился вперёд, опираясь руками о стол.

– Иван Павлович, – сказал он, – я знаю о вашей технологии. Я знаю, что вы добились успеха. Мне обо всем доложили. Я знаю, что ваш проект может спасти тысячи, а может быть, и миллионы жизней. Но я также знаю, что есть люди, которые хотят, чтобы этот проект никогда не был реализован.

Он помолчал, давая Петрову время переварить услышанное.

– Вокруг вас затягивается кольцо, – продолжил Дзержинский, и голос его стал тише, жёстче. – Враги повсюду. Они в Наркомпроде, в ВСНХ, и даже в ВЧК. Они умеют ждать, прятаться, наносить удары, когда вы меньше всего этого ожидаете. И если они узнают, что Каретников на вашей стороне, они уничтожат его. И тогда у вас не останется никого.

Иван Павлович сидел неподвижно, глядя на Дзержинского. Внутри него всё переворачивалось – страх, недоверие, надежда. Он смотрел на этих двоих – человека, который стоял у вершины власти, и человека, который час назад допрашивал его как преступника, – и пытался понять, можно ли им верить.

– Зачем вы мне всё это говорите? – спросил он наконец. – Зачем эта игра?

Дзержинский покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

– Понимаете, Иван Павлович, – сказал он. – Мы понимаем, что у нас и у вас есть враги. Мы А вот фамилий их… мы не знаем. Пока не знаем. Вот по этому поводу вот это все и…

– Так же это получается, что я вроде приманки? – вспылил Иван Павлович.

Каретников улыбнулся.

– Ну зачем вы так?

– Иван Павлович, – поддержал его Дзержинский. – Я читал ваши расчёты, видел ваши образцы. Я знаю, что это не пустые слова. И я не могу позволить, чтобы такие люди, как вы, гибли из-за интриг и подлости.

Он поднялся, подошёл к окну, глядя на ночной город.

– У вас есть враги, – сказал он, не оборачиваясь. – Сильные враги. Люди, которые готовы на всё, чтобы ваш проект провалился. Но у вас есть и союзники. Мы.

Он повернулся, и в его глазах блеснула сталь.

– Я помогу вам. Но вы должны мне доверять. Полностью. Безоговорочно. И делать то, что я скажу. Даже если вам это покажется странным или опасным.

Петров молчал, глядя на него. Потом перевёл взгляд на Каретникова. Тот стоял у двери, сложив руки за спиной, и ждал.

– Хорошо, – сказал Петров наконец. – Я согласен. Но что же нужно делать?

Дзержинский кивнул, словно ожидал этого ответа.

– Тогда слушайте, – сказал он. – У нас мало времени.