Текст книги "Горький дым (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Он замолчал, и на его лице появилась та же сладкая, фальшивая улыбка, что и в начале разговора.

– Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу вам добра. Поймите это. И не идите против системы. Она вас раздавит. А я не хочу видеть, как талантливый врач становится жертвой собственного благородства.

Он протянул руку, и Петров на мгновение заколебался, но всё же пожал её – холодную, сухую ладонь, которая сжала его пальцы чуть дольше, чем следовало.

– Выздоравливайте, – сказал Коробейников. – Отдыхайте. И думайте. Думайте о том, что я вам сказал.

Он вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с тихим, почти церемонным щелчком.

* * *

Анна Львовна вошла в палату, когда за окном уже серело, и в коридоре зажгли керосиновые лампы. Она была в своём старом пальто, с узелком в руке, и с порога окинула мужа взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

– Иван Павлович, – сказала она, присаживаясь на стул, – и что ты скажешь в свое оправдание? Я тебе что сказала? Лежать дома? А ты где лежишь?

Анна Львовна оглядела палату. Ответила на собственный вопрос:

– Ты в больнице.

– В больнице, – слабо улыбнулся Петров, пряча исписанный лист под подушку. – Как видишь.

– Я вижу, как ты пишешь, – она перехватила его движение, и глаза её сузились. – Ты работаешь, да? Когда тебе нужен строгий постельный режим? Когда у тебя температура?

– Анна…

– Ты обещал, – она наклонилась, заглядывая ему в глаза. – Помнишь? Ты обещал, что будешь отдыхать. А ты…

– Я не могу отдыхать, – тихо сказал Петров. – Я пытался. Но не смог…

Она помолчала, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула и опустила плечи.

– Понимаю, – сказала она тихо. – Я всегда понимала. Ты – как поезд. Как только разогнался – тебя не остановить.

Она поставила узелок на тумбочку, развязала. Там была краюха хлеба, пара картофелин в мундире и маленькая баночка с мёдом.

– Я принесла поесть, – сказала она. – Но вижу, что тебе сейчас не до еды.

– Это верно, – улыбнулся Иван Павлович. – Аппетита пока нет.

– Тогда может что-то другое принести? Может, яблок?

– Анна, – он взял её за руку и улыбнулся, – принеси мне лучше учебник. По химии.

Глава 6

Неделя в больнице прошла как один долгий, напряжённый день. Иван Павлович почти не замечал времени – он спал, ел, пил лекарства, и всё это было фоном для главного: он работал. Анна Львовна приносила учебники по химии, технологические справочники, старые записи. Санитары привыкли видеть его с карандашом в руке, а Николай Рудольфович, заглядывая в палату, только качал головой:

– Иван Павлович, вы же себя угробите.

– Не угроблю, – отвечал Петров, не отрываясь от бумаг. – Я выздоравливаю. И работаю.

И он действительно выздоравливал. Температура спала на третий день, кашель утих к пятому, а к концу недели он уже мог вставать и ходить по палате без головокружения. Николай Рудольфович осмотрел его, послушал, постучал, помычал и вынес вердикт:

– Вы здоровы. Насколько это возможно в вашем состоянии. Можете выписываться. Но я предупреждаю: если вы снова сляжете – я вас в этот раз не вытащу.

– Не слягу, – пообещал Петров. – У меня теперь другая задача.

– В щадящем режиме, Иван Павлович. В щадящем…

– Как получится!

– Ох, доведется вы меня, Иван Павлович! Никаких нервов с вами не хватит!

– Все будет хорошо!

Ива Павлович вышел из больницы в ясный, морозный день. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, но он чувствовал себя почти счастливым. В руках покоилась папка – теперь уже толстая, плотно набитая расчётами, схемами, чертежами. За неделю он довёл свою разработку до ума: от механической части до химических процессов. Всё было продумано, просчитано, проверено дважды.

Теперь оставалось главное – провести эксперимент. Сделать пробную партию продукции. Настоящую, из реального сырья, на реальном оборудовании, чтобы показать результат. И он знал, где это можно сделать.

Недалеко от Москвы, в подмосковных Люберцах, находился завод, которым он когда-то управлял. Там, на базе бывшего спиртового производства, он организовал выпуск лекарств – в частности, тех самых препаратов, которые помогали бороться с инфекциями. Завод был маленький, полукустарный, но там были старые чаны, мешалки, трубопроводы, движки, пар. И, главное, там работали люди, которые знали его, уважали его и готовы были помочь.

Иван Павлович поехал в Люберцы на следующий день. Взял с собой папку, термос с чаем и бутерброды, которые собрала Анна Львовна. На заводе его встретили с удивлением и радостью – он не появлялся здесь уже больше полугода.

– Иван Павлович! – главный инженер, Пётр Ильич, старый, седой, в промасленной спецовке, пожал ему руку. – Вы живы! Слава богу. Слышали, вы в Москве теперь, важные дела. А у нас тут всё по-старому.

– По-старому – хорошо, – ответил Петров. – Мне нужно кое-что сделать. Маленький эксперимент. Мне нужен ваш цех. И ваша помощь.

Пётр Ильич нахмурился, но кивнул.

– Всё, что скажете. У нас есть свободный цех – тот, где раньше спирт гнали. Стоит без дела. Если надо – освободим, приведём в порядок.

– Отлично, – Петров раскрыл папку. – Я сейчас покажу, что мне нужно. Это будет небольшая установка. Чан для гидролиза, вал с ножами, отстойники, насосы. И электролизёр – для получения кислоты. У вас есть старые двигатели?

– Есть, – кивнул Пётр Ильич. – От тракторов, от генераторов. Некоторые работают. Если нет – переделаем.

– Тогда начнём.

Они пошли в цех. Было холодно, пахло машинным маслом и железом, но Иван Павлович не замечал этого. Он видел перед собой установку – ту самую, которую он так долго вынашивал в голове и на бумаге. Теперь она должна была стать реальностью.

Он знал, что это будет маленькая модель – смешная по масштабам, не сравнимая с настоящим заводом. Но для доказательства – достаточно. Он собирался получить немного глюкозного сиропа и кристаллической глюкозы. Он собирался показать это комиссии. Они увидят, попробуют, и тогда он скажет: «Вот она, технология. Мы можем производить это в любых объёмах. Нужны только ресурсы». И никакой Коробейников не помешает ему. Факты – вещь упрямая.

– Иван Павлович, а что же делать будем? – осторожно спросил Петр Ильич. – Новые лекарства?

– Не совсем лекарства. Хотя в какой-то мере и так. Будем от голода народ спасать. Взгляни.

Иван Павлович разложил чертежи на старом деревянном столе в цехе. Пётр Ильич встал рядом, нахмурившись, принялся вглядываться в линии и цифры, которые Петров выводил на бумаге.

– Итак, Пётр Ильич, – начал Иван Павлович, обводя рукой схему, – смотрите, что у нас получается. Весь процесс я разделил на три этапа. Первый – подготовка сырья. Второй – гидролиз целлюлозы. Третий – выделение глюкозы.

Он перевернул лист, показывая первый чертёж.

– Этап первый. Корни рогоза, камыша или другое целлюлозосодержащее сырьё нужно измельчить. Для этого будем использовать рубящий пропеллер. Это вал с ножами, которые вращаются и рубят сырьё прямо в воде. Вал будет приводиться в движение от двигателя – у вас есть старый автомобильный двигатель, который мы поставим на фундамент. Через ременную передачу от колеса со снятой шиной мы передадим вращение на вал.

– Понятно, – кивнул Пётр Ильич. – Вроде как мясорубка, только крупнее.

– Именно. Рубить будем прямо в чане с водой. Получится взвесь – вода с частицами сырья и крахмалом. Эту взвесь по трубам мы сливаем в отстойник. Там крахмал оседает на дно, а воду можно снова пускать в оборот. Получается замкнутый цикл – экономия воды, понятно?

– Понятно.

Иван Павлович перевернул лист. На втором чертеже была изображена сложная система чанов, труб и электродов.

– Этап второй. Из отстоявшегося крахмала мы будем получать глюкозу. Но сразу предупреждаю: это не самый простой процесс. Для гидролиза целлюлозы, которая входит в состав корней и опилок, нужна соляная кислота высокой концентрации. Почему соляная, а не серная? Серная кислота техническая почти всегда содержит примесь мышьяка. Это яд, чистить её трудно и дорого. А нам нужно пищевое сырьё. Поэтому – только соляная.

Пётр Ильич нахмурился.

– А где мы возьмём столько соляной кислоты? Это ж химия, Иван Павлович. У нас такой нет.

– А мы её сделаем, – Петров улыбнулся. – Прямо на месте. У вас есть электролизёр?

– Чего?

– Процесс такой… Не важно. В общем, сделаем. Диафрагменный.

– Это значит с диафрагмой?

– А вы догадливый, Петр Ильич! – рассмеялся доктор.

Главный инженер сарказма не понял и лишь важно покивал головой

Всё, что нам нужно – это раствор поваренной соли в воде, электричество и два электрода, – продолжил рассказывать Иван Павлович. – В результате электролиза получаем три вещества: хлор, водород и едкий натр. И все они нам пригодятся.

Он провёл пальцем по схеме.

– Хлор и водород мы направляем в пресную воду. Они соединяются, и получается соляная кислота. Наша задача – получить концентрацию ровно сорок один процент. Здесь важно не ошибиться с расчётами, иначе гидролиз пойдёт медленнее. Для контроля концентрации нам понадобится ареометр.

– Ареометр есть, – кивнул Пётр Ильич. – У нас в лаборатории старый, ещё с довоенных времён.

– Отлично. Как только кислота получена, мы заливаем её в чан и погружаем туда наше целлюлозосодержащее сырьё. Опилки, части камыша и рогоза. Целлюлоза сразу растворяется в кислоте и начинается процесс гидролиза. По времени – примерно полчаса. Всё, что не растворилось, идёт в отходы.

Пётр Ильич задумался.

– Полчаса – это быстро. А что потом?

– Потом у нас получается раствор глюкозы и соляной кислоты. Кислота не расходуется – она работает как катализатор. Поэтому её нужно осадить.

– Осадить? Как?

– Вот здесь начинается третий этап. Мы добавляем в раствор тот самый едкий натр, который получили при электролизе. В результате получается двойное соединение: глюкоза плюс хлорид натрия. Всё это делается в холоде – если подогреть, реакция пойдёт не так.

Он перевернул лист, показывая финальную схему.

– Теперь главный фокус. Этот раствор нужно подогреть, но до температуры ниже двадцати девяти градусов Цельсия. При этой температуре глюкоза выпадает в осадок в виде кристаллов. Хлорид натрия остаётся в растворе – его можно снова отправить на электролиз. Замыкаем цикл.

Пётр Ильич долго смотрел на чертежи. Потом перевёл взгляд на Петрова.

– Иван Павлович, – сказал он, – это же гениально. Просто и безотходно. Правда, признаться честно, я ни черта не понял! Но я уверен, вы все рассчитали правильно!

Иван Павлович улыбнулся.

– Откуда такая уверенность во мне?

– Вы никогда не ошибаетесь. Как скажете, так и сделаем. Наша задача, как я понял, сделать так, чтобы через неделю эта установка заработала. У меня есть ребята, которые смогут собрать всё за три дня, если материалы будут под рукой. А электролизёр… Думаю, с этим тоже справимся – у вас очень подробные чертежи.

– Тогда начинаем завтра, – сказал Петров. – С утра.

* * *

Они собрали первый этап установки за три дня. Чан, вал с ножами, ременная передача от двигателя – всё было готово к пробному запуску. Иван Павлович почти не уходил с завода, ночевал в подсобке, правил чертежи на ходу. Ох, как же ругалась Анна Львовна! Но все было напрасно – Иван Павлович был непоколебим.

Пётр Ильич оказался хорошим организатором, и ребята-механики работали с азартом.

Но когда пришло время первого запуска, начались проблемы.

Двигатель чихал, ремень соскальзывал, вал крутился с перебоями. Ножи то застревали в волокнистой массе корней, то, наоборот, крутились вхолостую, не захватывая корни, которые загружали рабочие. Иван Павлович стоял у чана, сжимая в руках чертежи, и чувствовал, как внутри закипает злость – не на рабочих, на себя. Потому что он видел, что резалка хоть и работает, но работает не правильно.

– Иван Павлович, – сказал Пётр Ильич, вытирая руки ветошью, – я пробовал и так, и этак. Ремень слабил, натягивал, болты подтягивал. Всё равно не идёт. То слабо крутит, то слишком быстро, то ножи захлёбываются.

– Почему? – спросил Петров, понимая, что вопрос звучит глупо. Он не механик, а врач и вряд ли поймет мудреные объяснения.

– Тут много причин, – Пётр Ильич вздохнул. – И вроде двигатель не такой старый, и ремень не сильно изношенный, вал не кривой. А всё вместе все равно даёт сбой. Как говорится, дьявол в мелочах.

Иван Павлович сжал кулаки. Он стоял перед установкой, которую создал на бумаге, но не мог заставить её работать. Химия – его стихия, и она готова была ждать своего часа. Но механика… она требовала рук опытного механика, а не хирурга, привыкшего к тонким инструментам и операционному столу.

– Ладно, – сказал он, пряча чертежи. – Завтра придумаем что-нибудь.

Он ушёл в подсобку и сел на старый диван. Кто мог ему помочь в том, чего он не знал? В то, чему не мог научиться за день…

«Есть один кандидат…» – Иван Павлович вдруг улыбнулся.

* * *

– Не работает, Фёдор Кузьмич, – с порога сказал Иван Павлович, входя в палату. – Совсем не работает.

Он присел на стул у койки, положил на тумбочку свою потрёпанную папку. В цехе было холодно, и пальцы всё ещё не согрелись, он тёр их, пытаясь согреть. Лебедев лежал, опираясь на подушки, и смотрел на него с любопытством. Он успел соскучиться по гостям, по разговорам. Больница – дело скучное, особенно когда ты привык к движению, к работе и к живому делу.

– Рассказывайте, – деловито сказал он, откладывая книгу. – Не работает – это как? Мы же с вами чертили, считали, всё должно было работать.

Иван Павлович вздохнул, открыл папку, показал чертежи.

– Мы сделали всё, как вы говорили. Вал с ножами, ременная передача от двигателя. Но когда запустили – ремень соскальзывает, вал крутится с перебоями. Ножи то застревают, то крутятся вхолостую. Корни не рубятся, а просто болтаются в воде.

Он закрыл папку и посмотрел на механика.

– Я не понимаю, Фёдор Кузьмич. Я врач. Я могу описать химический процесс, могу сказать, что надо делать с кислотой и крахмалом. Но механика… – он развёл руками, – это не моё. Я смотрю на этот вал и не понимаю, почему он не крутится так, как надо.

Лебедев помолчал, обдумывая услышанное. Потом поднял руку, нахмурился.

– Иван Павлович, – сказал он, – вы же умный человек. Понимаете – я могу говорить что угодно. Я могу предполагать: ремень слаб, вал кривой, ножи тупые. Но пока я не увижу это своими глазами, пока я не потрогаю, не пощупаю – я ничего не скажу наверняка. В механике, Иван Павлович, главное – руками, – он постучал костяшками пальцев по койке. – Глаза и руки. Без них никак.

– Вы не можете, – покачал головой Иван Павлович. – Вы же после операции, ещё слабы, вам нужен покой.

– А вы думаете, я не знаю? – усмехнулся Лебедев. – Я знаю, что слаб. Но если мы ничего не сделаем, ваша установка так и останется стоять, как мёртвый мотор. И что тогда?

Иван Павлович опустил голову. Он понимал, что Лебедев прав. И что другого выхода у него нет.

– Хорошо, я попрошу главного врача, – сказал он медленно, – разрешить вам выезд. На один день.

– А если не разрешит?

– Тогда я сделаю всё, чтобы он разрешил.

Лебедев усмехнулся, покачал головой.

– Эх, Иван Павлович. Вы хороший человек. И врач хороший. Только упрямый, как баран. Я к вам привык, а вы, смотрю, меня уже втянули в свои авантюры.

– Без вас не справлюсь, – признался Петров.

– Ну, коли так, – Лебедев откинулся на подушку, – договаривайтесь. Я готов. Посмотрю на ваш вал своими глазами. Пощупаю. Скажу, что делать.

– Спасибо, – сказал Петров, поднимаясь.

– Не надо меня благодарить, – ответил Лебедев. – Вы меня спасли. Теперь я вас спасаю. Так что – квиты.

* * *

Иван Павлович стоял в кабинете Николая Рудольфовича, чувствуя себя нашкодившим гимназистом. Главный врач сидел за столом, хмуро глядя на него поверх очков.

– Вы хотите вывезти моего пациента с тяжелой послеоперационной раной, которая ещё не зажила до конца, на завод? – переспросил Николай Рудольфович, поправив съехавшие на кончик носа очки. – Иван Павлович, да вы с ума сошли? У вас опять поднялась температура? Я просто не знаю как еще объяснить то, что вы сейчас предлагаете!

– Я все понимаю, – сказал Петров. – Но это единственный человек, который может помочь мне по одному очень важному государственному делу. Без него установка не работает. А она нужна, чтобы спасать людей от голода.

– Иван Павлович, я всё понимаю, – вздохнул Николай Рудольфович. – Но у нас есть правила. И я за них отвечаю.

– Правила созданы для людей, – сказал Петров. – Я не прошу вас нарушать всё, что можно. Просто разрешите ему выехать на один день. Я обеспечу тепло, удобство, перевязку. Я сам врач, я отвечаю за его состояние. Под мою ответственность.

– Иван Павлович, миленький! – взмолился главврач. – Да вы же его сами оперировали и сами знаете что там и как. Вы его, считай, с того света вытащили. Душа на ниточке держится. А сейчас хотите куда-то увезти. Да у него на первой же кочке все швы разойдутся!

– Не разойдутся, уж в этом я уверен. А насчет кочек… будем везти медленно, и только по ровным дорогам.

– Ох, Иван Павлович… – тяжло вздохнул главврач.

– Николай Рудольфович, дело и в самом деле государственной важности!

Николай Рудольфович молчал, глядя на него. В глазах главного врача была усталость и раздражение, но что-то ещё – понимание, которое заставляло его медлить.

– Ладно, черт с вами! Два часа, – сказал он наконец. – Не больше. И вы лично привезёте его обратно. Если у него поднимется температура, если рана откроется, если что-то пойдёт не так – я вам этого не прощу.

– Договорились, – кивнул Петров. – Я лично всё контролирую.

Николай Рудольфович махнул рукой.

– Идите уже. У меня и так дел по горло.

Когда Иван Павлович вышел из кабинета, он почувствовал, что внутри разливается облегчение, смешанное с тревогой. Он сделал то, что должен был. Теперь оставалось только надеяться, что Лебедев сможет помочь. И что эта авантюра не закончится ещё одной бедой.

Глава 7

Люберецкий завод встретил их почетным караулом. Петр Ильич, предупрежденный насчет необычного гостя, лично вышел на улицу вместе с несколькими ребятами, чтобы помочь доктору. Иван Павлович привёз Лебедева в заводской «фордике», кутаясь в тулуп. Фёдор Кузьмич сидел сзади, опираясь на костыль, и хмуро поглядывал на заводские закопчённые корпуса.

– На наше депо похоже, – сказал он, выбираясь из машины.

Петр Ильич подвёл Лебедева к цеху.

– А это, – представил Петров, – Фёдор Кузьмич Лебедев. Механик железнодорожного депо, опытный специалист. Он нам поможет.

Лебедев молча пожал руку, пошёл к установке. Некоторое время он её рассматривал, потом достал из кармана старый, видавший виды фонарик и осветил им механизм. Заглянул под вал, тронул руками ремень, провёл пальцем по лезвию ножа, проворчал себе под нос что-то неразборчивое.

– Мотор старый, – сказал он наконец, – но живой. А вот ремень – нет. Он растянут, Иван Павлович. Поэтому и проскальзывает. Его надо заменить или подрезать, сделать короче.

– Сделаем, – кивнул Пётр Ильич, разворачивая новый ремень, который по его просьбе срочно привезли со склада. – А вал? Как вы думаете, он кривой? Может дело в нем?

– Не кривой. Вал ровный, это я сразу увидел. Просто он забит грязью и ржавчиной. Надо его прочистить и смазать – и будет вертеться как надо.

– Займёмся, – сказал Пётр Ильич.

– А ножи, – продолжал Лебедев, – у них заточка острая, но угол не тот. Сами точили?

– Сами, – кивнул Петр Ильич.

– Ну вот. Заточили как обычные ножи. Слишком прямой угол. А надо подточить их иначе – тогда они не будут застревать, а будут рубить, как надо. Под углом. Сейчас сделаем. Камень есть? Или оселок? Сейчас подравняем.

Пока несли оселок, Лебедев молчал. Было видно, что ему тяжело, но он терпеливо ждал, лишь изредка прикусывал губу, пережидая приступ боли.

– Пётр Ильич, – сказал он, указывая костылём на вал, – вот тут подтяните левый болт. На пол-оборота. Но не перетяните, а то перекос пойдёт.

– Сделаем, – кивнул инженер, берясь за ключ.

– Я бы и сам, да силы пока нет в руках…

– Федор Кузьмич, да вы что! Вы только говорите, что сделать, а я уж сам.

– И ремень вот этот осмотрите. Он новый, хороший, но натяжение слабое. Надо добавить ещё полсантиметра, тогда передача будет точной, без проскальзывания. Вот так хорошо.

– Фёдор Кузьмич, – сказал Петров тихо, – вам бы присесть.

– Успеется, – отмахнулся Лебедев, его рука незаметно потянулась к боку, проверяя, не разошлась ли повязка. – Я сяду, когда всё заработает.

Три часа они перебирали установку, слушая Лебедева. Он давал советы, показывал, объяснял. Пётр Ильич и его механики слушали, переглядываясь, но не спорили. Потому что тот говорил дело. И когда всё было готово, они снова загрузили корни в чан, запустили двигатель, и ремень, новый, туго натянутый, пошёл легко, без перебоев.

– Загружайте больше. Так… Еще. Ага, есть, пошло, – тихо сказал Лебедев.

Рабочие бросили в чан корни. Вал закрутился ровно, шумно, без рывков и задержек, и корни начали исчезать в нём, разлетаясь в мелкую кашицу.

– Работает, – сказал Пётр Ильич, вытирая пот. – Работает, Иван Павлович! Вот ведь чудо!

Иван Павлович стоял рядом, смотрел, как установка рубит и мелет, и не верил своим глазам. Всё было просто и правильно, как когда-то говорил Лебедев.

– Спасибо, – сказал он тихо. – Фёдор Кузьмич, спасибо вам. Я… я не знаю, как благодарить. Выручили!

Лебедев усмехнулся, опираясь на костыль.

– Не надо, Иван Павлович, никакой благодарности. Говорю же, что я сам вам должен – с того света меня вытащили. А в механизме ничего сложно не было, просто тонкая настройка. На самом деле не сложно. Это, как я понимаю, опытный образец?

Иван Павлович кивнул.

– Как промышленную резалку будете сооружать тоже зовите настроить. Жив буду – помогу!

Вечером, когда установка работала уже на полную мощность, и чаны наполнились взвесью крахмала, Пётр Ильич принёс чай.

– Ну что ж, – сказал он. – Чай пить будем? Правда, без сахара.

– Будет и сахар, – улыбнулся Петров. – С завтрашнего дня у нас будет сахар. Настоящий, из опилок и корней.

– Из опилок? – удивился Лебедев. – Хотелось бы попробовать!

– Обязательно и вас угощу, Федор Кузьмич.

– Вот за это спасибо! Внукам буду говорить, что искусственный сахар пробовал! Не поверят…

Федор Кузьмич не договорил, сморщился. На его рубашки выступило тёмное пятно. Кровь. Повязка разошлась, и по боку начало мокреть.

– Фёдор Кузьмич! – крикнул Петров, бросаясь к нему. – Вы ранены!

– Ерунда, – отмахнулся Лебедев, но голос его дрогнул. – Разошлась малявина. Бывает.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и он вдруг побледнел ещё сильнее, схватился за костыль.

– Садитесь, – сказал Петров, подхватывая его под руку. – Сейчас я перевяжу.

– Не надо, – Лебедев попытался отстраниться, но сил уже не было. – Я сам. Просто прижмите…

Он осел на ящик, стоящий рядом, и прижал руку к боку. Пётр Ильич уже бежал за аптечкой. Иван Павлович, не обращая внимания на холод, аккуратно снял рубашку Лебедева, увидел разошедшуюся повязку и рану, которая начинала кровить.

– Вот ведь черт! Это я виноват! Не нужно было тащить вас сюда! Держитесь, – сказал он. – Я сейчас всё сделаю.

– Да вы не переживайте так, – ответил Федор Кузьмич. – Не вините себя. Я ведь только рад помочь. Правда. Что толку просто в больнице валятся? Так лучше людям помочь. А это, – он кивнул на рану, – бог даст – не помру.

Иван Павлович работал быстро, профессионально – промыл рану, наложил новую повязку, забинтовал. Лебедев сидел тихо, закрыв глаза, изредка вздрагивая, когда Петров касался больного места.

– Готово, – сказал врач, завязывая бинт. – Теперь вам нужен покой. И перевязка каждый день.

Лебедев открыл глаза. Он был бледен, но в глазах горел тот же огонь, что и час назад.

– Спасибо, – сказал он. – А теперь скажите: работает машина ваша?

Иван Павлович обернулся к установке. Вал крутился ровно, корни уходили в воду, превращаясь в однородную массу. Всё работало. Всё было готово к следующему этапу.

– Работает, – сказал он. – Спасибо вам, Фёдор Кузьмич. Спасибо.

– Не за что, – Лебедев попытался улыбнуться.

Он попытался встать, но Петров положил руку ему на плечо.

– Никаких движений. Я отвезу вас в больницу сам. И если Николай Рудольфович увидит вас в таком состоянии, он меня убьёт. Но я готов.

– Ещё чего, – усмехнулся Лебедев. – Убьёт он… Ладно, Иван Павлович. Сделал я своё дело. А теперь, если позволите, я всё же присяду. И чаю, если есть, не откажусь. Просто горячего, а то замерз, пока вы меня тут бинтовали.

* * *

На следующий день Иван Павлович проснулся затемно. Всю ночь он ворочался на жёстком диване в подсобке, прокручивая в голове последовательность реакций, проверяя цифры, пересчитывая концентрации. Химия была его стихией и в ней он кое-что соображал. Но волнение всё равно не отпускало. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня.

В цехе его уже ждали. Пётр Ильич с двумя механиками закончили настройку электролизёра. Чан для гидролиза был чист, трубы проложены, насосы проверены. На столе лежали мешки с крахмалом – тем самым, что получили на первом этапе. Белый, чистый, готовый к превращению.

– Иван Павлович, – сказал Пётр Ильич, – всё готово. Ждём только вас.

– Начинаем, – ответил Петров, чувствуя, как внутри закипает тот самый холодный, сосредоточенный азарт, который всегда приходил перед сложной операцией.

Они залили в электролизёр раствор поваренной соли. Замкнули цепь. Пошли пузырьки – сначала редкие, потом чаще. Запах хлора заполнил цех, но рабочие уже были готовы – на лицах повязки, в руках тряпки. Иван Павлович следил за ареометром, проверяя концентрацию получаемой кислоты. Она росла медленно, но уверенно.

Скажи ему кто, что он будет заниматься такими мудрёными опытами, ни за что бы не поверил. А теперь вон оно как все обернулось.

– Сорок один процент, – сказал он, когда прибор показал нужную цифру. – Отключаем. Кислота готова.

Они перелили кислоту в чан с опилками и остатками от корней. Целлюлоза начала растворяться сразу. На поверхности появились пузыри, пошёл пар. Петров засек время.

– Полчаса, – сказал он. – Ждём.

Время тянулось медленно. Иван Павлович стоял у чана, не отрываясь от него, и смотрел, как темнеет жидкость, как растворяется древесина. Пётр Ильич нервно теребил усы. Рабочие переминались с ноги на ногу. И ни удушающий запах кислоты, ни холод цеха не ослабили их решимости продолжить эксперимент.

И лишь Иван Павлович на мгновение подумал, что если сейчас по какому-то несчастному случаю и жуткому стечению обстоятельству вся эта кислота вдруг выплеснется из чана, то бежать будет некуда… Хоть на потолок прыгай. Впрочем, сразу она едва ли разъест кожу, все-таки не такой сильный раствор. Но ничего хорошего тоже ждать не приходиться. Если на слизистые попадет, то ожог вполне реально получить. Или в глаза капнет…

«На промышленные испытания надо бы мероприятия по технике безопасности продумать», – отметил он.

Слава богу все прошло в штатном режиме.

– Пора, – сказал Петров, когда стрелка часов показала нужное время. – Останавливаем гидролиз.

Петр Ильич отключил рубильник, любопытно глянул на чан.

Иван Павлович зачерпнул пробу, рассмотрел внимательно мутный раствор. Потом очень осторожно попробовал на язык. Сладковатый привкус. Глюкоза появилась!

– Теперь осаждаем кислоту, – сказал он. – Едкий натр – в раствор.

Рабочие добавили едкий натр. Жидкость начала менять цвет, становясь бледно-жёлтой, потом прозрачной. В ней начали появляться первые… кристаллы!

– Есть! – выдохнул кто-то.

– Не торопитесь, – остановил Петров, сам едва сдерживаясь. – Теперь главное – разделение.

Они перелили раствор в третий чан и начали осторожно подогревать. Температура поднялась до двадцати восьми градусов. Глюкоза начала оседать на дно, образуя белый плотный слой. Хлорид натрия остался в растворе.

– Кристаллы? – прошептал Пётр Ильич.

– Кристаллы, – повторил Иван Павлович.

Он зачерпнул немного, попробовал на язык. Сладко. Чисто. Без горечи.

– Готово, – сказал он, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь торжеством. – Мы сделали это.

В это с трудом верилось и больше казалось на сон. Но это и в самом деле была победа!

Пётр Ильич молчал, глядя на белый осадок на дне чана. Потом перевёл взгляд на Петрова.

– Это сахар? – спросил он.

– Глюкоза, – поправил Петров. – Но для чая – сойдёт. Ставьте воду.

Петр Ильич закивал, достал закопчённый чайник, залил кипятком, насыпал в кружки немного кристаллов. Процедил сквозь марлю, чтобы отделить самые мелкие частицы, и разлил по кружкам.

– Прошу, – сказал он, протягивая кружку Пётру Ильичу. – Первая проба.

– Петр Ильич, я не отвечаю за качество и чистоту, поэтому есть определенный риск…

Иван Павлович не договорил – инженер взял кружку, подул, отпил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Потом лицо его расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

– Сладко! – сказал он. – Настоящий сладкий чай! Без сахара – а сладко!

Он выпил почти всё, потом поставил кружку на стол и вытер усы.

– Иван Павлович, – сказал он, – вы гений. Из опилок и корней – и самый настоящий сахар. Настоящий сахар! Подумать только!

– Глюкоза, – машинально поправил Петров, но тоже улыбнулся. – И для этого не нужна кукуруза или свёкла. Мы можем делать его везде, где есть вода, соль и электричество.

Он отпил свой чай. Горячий, сладкий, с лёгким привкусом карамели. Вкус победы. Вкус того, что он был прав.

Они стояли у чана, глядя на белый осадок, и молчали. Впервые за долгие дни в голове Петрова было пусто и легко. Никаких расчётов, никаких споров, никаких Коробейниковых. Только чай, который стал сладким без сахара. И вера в то, что теперь всё получится.

– Пётр Ильич, – сказал он, – вы знаете, что это значит? Мы можем делать глюкозу в любых количествах.

– Я знаю, – кивнул инженер. – Я знаю.

Они допили чай. Потом Пётр Ильич собрал кристаллы в мешочек, завязал его и протянул Петрову.

– Берите. Это ваше доказательство. Ваша победа.

Иван Павлович взял мешочек, почувствовал его тяжесть. Небольшой, граммов триста. Но за ним – будущее. Он спрятал мешочек в карман и пошёл к выходу.

– Завтра покажу Соловьёву, – сказал он. – А послезавтра – всей комиссии. Пусть попробуют.

Он вышел на улицу. Ночь была звёздной и холодной. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке гудел паровоз. Иван Павлович стоял на крыльце, глядя в небо, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза – горячая, солёная.

– Получилось, – прошептал он. – Получилось.

Завтра будет новый день. Завтра он докажет всем, что был прав. А сегодня – сегодня он угостит сладким чаем еще и свою жену в благодарность за то, что верила в него.

* * *

Иван Павлович едва успел переступить порог квартиры, как Анна Львовна выскочила из кухни, ещё в переднике, с взволнованным, бледным лицом.

– Иван Павлович! Ну наконец-то! Я уже начала волноваться, думала, что-то случилось!