Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Машину пока что так и не починили, хотя работа кипела, и видно было – ребята старались. Однако, поломка оказалась сложной – золотники, весь парораспределительный механизм, цилиндр – это вам не фунт изюму!

Старший механик официально попросил у капитана еще день. Буров согласился: в таком важном деле не нужно бы слишком спешить. Тем более, днем больше, днем меньше – какая разница? Особо нетерпеливые пассажиры уже сидели в каюте под арестом, остальные недовольства не проявляли, занимаясь, кто чем. Кто завалился в библиотеку, кто гонял в бильярдной шары… А, когда затихал ветер, все высыпали на палубу, гуляли… Доктору пришлось сделать послабления в карантине, благо новых заболевших пока что выявлено не было. Дай Бог, и дальше бы так! До самого конца рейса.

Ланской после обеда отправился на палубу, пройтись, Иван Павлович же уселся в жесткое кресло в каюте и надолго задумался…

Убийство американского инженера, исчезновение «кочегара» Николаева, порча ходовой машины… подозреваемые… Доктор оказался невольно втянут во все это! И не намерен был бросать их, коли уж так случилось, тем более, что во многом он напросился сам. Не напрасно ли? Он же доктор, а не следователь, не сыщик… Правда, и в этих делах какой-то опыт имелся…

Потянувшись, Иван Павлович потер переносицу и прикинул, какой опыт из своей прошлой-будущей жизни мог бы помочь сейчас, в этом непростом деле? Опыт из будущего… Но, ведь и там, в двадцать первом веке, Иван Павлович – Артем! – был хирургом, врачом, а вовсе не следователем. Ну, да, Агату Кристи читал, и детективные сериалы просматривал иногда. Так, в полглаза. А когда начинал работать в обычной клинике, даже знакомого судмедэксперта заимел, патологоанатома Михалыча, человека немолодого из ранешних, отлично знающего свое дело и вальяжного, как английский лорд. Но, поболтать любил, да! При такой-то работе с клиентами особо не поболтаешь.

Комментируя сериалы, Михалыч смеялся до слез. Особенно его умиляло появление на экране эксперта-универсала – этакого всезнайки с фотоаппаратом на шее. «Смерть наступила в восемнадцать часов» – да что вы? Он еще и отпечатки пальцев снимает, и забирает труп в морг, на экспертизу. Все это – один человек. Как шутил Михалыч – слесарь-гинеколог.

– Эх, Тема, – раскуривая трубку, щурился, бывало, коллега. – Может, и правильно, что так? Телезрителям ведь все равно, кто там кто есть – следователь, участковый или опер. Да ехало-болело! Для зрительниц – лишь бы актер симпатичный был… и еще – любовь.

Так говорил Михалыч, и сейчас, вспоминая его, Иван Павлович с горечью констатировал, что опыт из будущего в данном конкретном случае ему ничем не поможет! Хорошо хоть еще в политике что-то смог… И не так уж мало! Вон, в 19-м-то году НЭП уже! Гражданскую закончили, амнистию объявили. В Лигу Наций вступили уже! Бывший царь-государь – в Крыму таксопарк организовывает, дочки его – в наркомате иностранных дел, а младшенькая, Настя – особый представитель Советской России при Лиге Наций! А фармацевтическая фабрика, институт? Пенициллин и прочее? Было, чем гордиться, да…

Однако, вернемся к нашим баранам…

Встав с кресла, Иван Павлович подошел к окну и рассеянно посмотрел на далекий берег, на могучие утесы, с золотисто-багряной россыпью кустарников и деревьев, на рвущихся в небо стаи припозднившихся перелетных птиц.

Итак, главный вопрос – белладонна, Праскевич. Ну да, скорее всего, отравил инженера не он. Но, пузырек с белладонной пропал! И был использован убийцей…

Еще один тип – коммивояжер Маркелов! Почему Симмонс не захотел плыть с ним в одной каюте? Неприязненные отношения? Значит, были знакомы… Когда познакомились, где?

Далее – пропавший «кочегар» Николаев. Пьяница, как говорят… Оглушил напарника, вывел из строя машину… Зачем? И – он ли?

Пока что – одни вопросы. И куча подозреваемых, да-а…

А как бы действовал в данном случае старый сыскарь Гробовский? Опытный московский чекист Иванов? Конечно же, работали бы с людьми. С агентурой! Только у доктора-то на пароходе никакой агентуры нет.

У доктора – нет… А вот у товарища капитана свои люди среди команды явно должны быть. Так сказать – добровольно-принудительные осведомители.

Вот пусть и поделится информацией…

* * *

Выйдя из каюты, Иван Павлович отправился в изолятор, осмотреть больных, после чего навестил пришедшего в себя кочегара, с которым уже можно было поговорить. Правда, недолго.

– Ну, что, голубчик, как себя чувствуете? – присев на край койки, осведомился доктор.

Кочегар – худощавый волгарь лет сорока, с узким прокопченным лицом и светлой челкой – отозвался, напирая на «о»:

– Да хорошо, вроде б. Только голова побаливат немношко. Мне б к топке скорее, к машине! А то чую – стоим.

– Так в ремонте машина-то!

– Господи…

– Говорят, золотники полетели…

– Золотники? Худо-о…

– Василий Карпович… – Иван Павлович, наконец, вспомнил, как звали кочегара. – Вы помните, как тогда все произошло? Кто вас ударил?

– Да не знаю, – кочегар покачал головой. – Вот, ей-Богу, не видал! Сзади ударили., а уж кто… Напарник мой, Николаев, из добровольцев, в гальюн убежал… Я один кочегарил. И вот – кто-то огрел лопатой! Кто – не видел. И за что – Бог знает.

С капитаном Иван Павлович встретился на палубе, и тот сразу же зазвал доктора на мостик. «Амазонка» стояла на якоре, и у штурвала никого не было, можно было спокойно поговорить.

– Значит, не видал никого Карпыч? – выслушав, протянул Буров. – Жа-аль.

Доктор вскинул глаза:

– Степан Лукич… Насчет коммивояжера что-нибудь установили?

– Ну-у, так… – капитан вытащил из кармана кителя блокнот. – Кое-что есть. Что-то по билету, кое-что игроки в бильярдной поведали… Маркелов Анатолий Фролович, происхождением из мелких торговцев. Ну, знаете, были такие, без гильдии, так и именовались – «разгильдяи». Плывет в Нижний, сосед по каюте – тоже коммивояжер. С Маркеловым они так, хорошо сошлись, сдружились вроде… Ну, на этом пока что все.

Степан Лукич развел руками и улыбнулся в усы:

– Думаю, товарищ Ланской больше про него знает. Они в бильярдной частенько…

– Да я уж его попросил поузнавать, – покивал доктор. – Однако, коллега говорит – Маркелов этот себе на уме. Скрытный… Нет, поговорить любит, но, все больше о чем-то отвлеченном. О погоде, о кино… а вот о себе особо-то не рассказывает.

– Ну-у, это не преступление! Хотя, определенные подозрения вызывает. А, впрочем, мало ли скрытных людей? – Буров неожиданно рассмеялся. – Взять хоть меня! Я тоже о себе не очень-то люблю…

– Степан Лукич, а что-нибудь необычное на корабле в те дни происходило? – потер переносицу Иван Павлович. – Ну, когда кочегара… и когда инженер…

– Необычного? – пригладив бороду, капитан повел плечом. – Происшествий, кроме всего случившегося, никаких – их бы в судовой журнал занесли. Разве что мелочь какая?

– Вот-вот, Степан Лукич – мелочь!

– Да вроде б… Хотя, нет, вахтенные докладывали – в дальнем гальюне, на баке, по ночам свет мелькает… Ну, аварийка. Гальюн – дальний, у пассажиров на каждой палубе с вой, да и у экипажа отхожие места поближе имеются. Вот я и думаю – кому туда по ночам и бегать?

– Приспичило, видать…

Хмыкнув, Буров развел руками:

– Вы спросили – я ответил. А больше даже по мелочи – ничего.

В дверь неожиданно постучали.

– Товарищ капитан… Сказали, вы здесь…

Вошел кок – дородный увалень в белом, на удивление очень чистом, халате и таком же колпаке.

– Степан Лукич… калькуляцию подпишите, – повар протянул листок. – Вот, на сегодня меню…

– Ага, ага, Евграф Тимофеич, давай… – капитан потянулся к письменному прибору, стоявшему рядом, на небольшом столике: бронзовая чернильница-непроливайка, перьевые ручки в стаканчике, пресс-папье…

– Что там с продуктами, Тимофеич? В порядке все…

– Да, как сказать… – кок покосился на доктора – ну, не рассказывать же все при постороннем?

– Говори, говори, – махнул рукой Буров. – Тут свои все.

– Понятно… – круглое, с красными щеками, лицо повара сделалось вдруг весьма озабоченным. – Я вчера посчитал… Продукты у нас уходят, Степан Лукич! В третьем классе, в столовой. Немного, правда, но… Порции две… Ну, или она – точно. Каши, хлеб… А ведь не должно бы! Людей-то даже меньше стало. На двух человек!

Иван Павлович задумчиво скривился: ну а, ну да – Симмонс и Николаев.

– Так, может, просто аппетит у кого разыгрался? – расхохотался Буров.

– Может, – кок покачал головой. – А почему только сейчас? Ох, Степан Лукич, я ведь не первую навигацию…

– Ну, так что думаешь-то?

– Думаю, кто-то с собой уносит, – покусал губы повар. – Порцайку, две… Не наедается! А сами знаете – на вынос в третьем классе запрещено! Буфета, что ли, им мало?

– Уверен, что выносят? Может, просто кто-то в три горла ест?

– Может, – растерянно отозвался повар. – Но, я проследил бы…

– Добро! – капитан усмехнулся и надел на голову фуражку. – Действуй, Евграф Тимофеич! А я прикажу вахтенным, стюардам… И, коли правда, кто-то выносит… Доставить ко мне для беседы!

– Слушаюсь, товарищ капитан!

Кок вышел, и Буров искоса посмотрел на меня:

– Вот, Иван Павлович! Сами видите, чем приходится заниматься. А что поделать? В рейсе никаких мелочей нет! А насчет продуктов у нас отчет строгий. Еще проверки Наркомпрода не хватало на нашу голову. Мало нам нынче забот!

Да уж, забот хватало выше крыши. Не шибко-то удачным вышел последний в эту навигацию рейс.

– Степан Лукич, – уже на пороге обернулся доктор. – Может, не стоит сразу голодяя этого к вам тащить? Хорошо б проследить… Может, он кому-то еду таскает? Тому же Николаеву… Опять же, говорите, в дальнем гальюне по ночам свет…

Вытащим из кармана кисет с махоркою, капитан вскинул голову:

– Все же, думаете, прячется? Ладно, поглядим.

* * *

Прояснить хоть что-то насчет коммивояжера Маркелова Иван Павлович попросил Леночку Уточкину. Даже не попросил, а… все вышло словно бы само собой.

После обеда Ланской отправился в бильярдную, доктор же заглянул в салон, взять что-нибудь почитать. Там, на угловом диванчике, за фикусом, как раз и притулилась Лена, увлеченно листая какой-то модный журнал…

– Что-то вы быстро сегодня отобедали, – улыбнулся Иван Павлович. – Не понравилось?

– Да нет, просто аппетита нет…

– Чаще гуляйте! Что-то интересное? – поддерживая беседу, доктор искоса заглянул в журнал. – Ого! «Панорама мод»!

– Случайно попался… Знаете, здесь такие выкройки! Ой… – девушка вдруг покраснела до самых корней своих рыжих «медно-змеиных» волос. – Вы не подумайте! Я не какая-нибудь мещанка! Просто…

– Вы – женщина, Лена, – развел руками доктор. – А женщина должна быть женщиной! И красиво одеваться – в том числе. В конце концов, чем мы хуже каких-нибудь там парижанок? Ничем! Вот в вашей газете… э-э…

– «Красное Сормово»…

– Да… Есть у вас отдел моды?

– Э… нет… – Леночка развела руками и задумчиво наморщила носик. – А вы думаете, стоило бы завести?

– Думаю – да! – убежденно отозвался Иван Павлович. – Наши работницы имеют полное право быть красивыми! Так что обязательно вводите такую рубрику. Можно даже отдельное приложение! С выкройками! Материал можно брать… да хоть парижские журналы выписать! Или вот, «Панорама мод». Его ведь еще попробуй, купи, верно?

– Верно-то верно… – журналисточка вдруг замолчала и серьезно задумалась. – Только вот главред у нас… Не, не поддержит! А ведь действительно, было бы здорово! И тираж бы здорово подрос и вообще. Но, увы… Редактор у нас живет по принципу – а как бы чего не вышло! Такой вот Акакий Акакиевич.

Иван Павлович потер переносицу… Вообще-то, весь это разговор он затеял лишь для того, чтобы хоть немного вывести девушку из охватившей ее тоски. А вот теперь получалось…

Получалось, что обязан помочь, раз уж предложил идею! Ну, не действовать же по принципу – «обещать, не значит жениться». Как-то это было бы не по-мужски!

– Вот что, Леночка, запоминайте телефон Наркомздрава… Хотя, впрочем, вы его везде найдете…

– Причем здесь Наркомздрав? – похлопала ресницами журналистка.

– Позвоните, спросите товарища Петрова, то есть – меня… А я уж свяжусь с Надеждой Константиновной, с Коллонтай… да со всеми нашими суфражистками! Они вашему главреду живо мозги вправят и насчет моды все популярно разъяснят. Так что ничего не бойтесь!

– Да я ничего и не боюсь! – Лена горделиво приосанилась. – После голода мне вообще ничего не страшно. Ой, Иван Павлович… Правда, поможете?

– Даю слово!

– А я знаете, что? – тут же оживилась девушка. – Я уже сейчас материал собирать буду. Ну, о моде. Вот прямо здесь, на пароходе! Я тут познакомилась… в бильярдной… Помозов, Савелий, коммивояжер. Так мы с ним только о моде и говорили. Он даже мне обещал показать образцы!

– Помозов? Коммивояжер? Такой, в сером костюме?

– Да-да-да!

– У него же приятель, кажется, есть… Как его… Маркелов!

– А, Анатолий! Так я и его тоже разговорю… Ой! Побегу уже! Они как раз там, в бильярдной… Ах, Иван Павлович, миленький! Вы меня просто спасли!

Вскочив с дивана, юная красотка отбросила журнал и, чмокнув доктора в щеку, выбежала из салона… Едва не сбив появившегося на пороге Ланского!

– Что это с ней? – хмыкнув, Петр Савельевич посмотрел вслед убегающей и повернулся к коллеге. – Иван Палыч, мы тут банчишко организовали… ну, в покер партеечку расписать… Ох. Что это у вас на щеке? Помада, что ли? Ну, Иван Палы-ыч… Неужели, Леночка? Предупреждаю – особа ветреная, сколько уже из-за нее! Да вы и сами знаете…

Ланской ушел, кажется, чем-то раздосадованный, и приглашение свое не повторил. Впрочем, Иван Павлович был не большой любитель карточных игр. Пройдясь по палубе, он снова проведал больных и вернулся обратно в салон. Уселся на диван, взял с этажерки книгу… «Таинственный остров», Жюль Верн…

Вот ведь и сам не заметил, как зачитался. Еще бы… в третьем классе последний раз перечитывал. Прямо привет из детства!

В этом вот ностальгическом состоянии и застала его вернувшаяся в салон журналистка.

– Хо! Жюль Верн! В детстве зачитывалась. Я в народную библиотеку ходила! Ну, там, у нас, в Нижнем…

Доктор поднял глаза:

– Ну, как материал? Набралось уже что-то?

– Да-а! – Леночка уселась рядом, устало вытянув ноги. – Савелий мне все показал! Все образцы для продажи! У него целых два чемодана, ага. И шляпки-клош, знаете, такие, как колокол, очень сейчас модные… И ленты всякие, и перьями, и помпоны, искусственными цветы. А еще – бандо!

– Что, простите?

– Ну, такие головные повязки! Их поверх причёсок носят. Такие… из шёлка, из бархата, с вышивкой, бисером, перьями… А у буржуек – с жемчугом даже!

– Так, понятно… Очень хорошо! – положив книгу, хлопнул в ладоши доктор. – А второй товарищ… ну, этот… Маркелов… Тоже вам помог?

– Анатолий-то? – Леночка разочарованно развела руками. – А вот и увы! Он вообще в моде не разбирается! Представляете, даже не в курсе, что сейчас модны маленькие такие сумочки в стиле ар-деко! И объемные браслеты в египетском стиле… он и про них – ничего! И про подвески с эмалью… Господи, у него ничего такого и нет! Вот честно, не понимаю, чем же он торговать вознамерился? Да разорится же! Вот, определенно, разорится, коли в моде – ни в зуб ногой! Какой с него коммивояжер?

Вот именно – какой?

Значит, Маркелов не тот, за кого себя выдает! Никакой он не коммивояжер… и, может быть, даже и не Маркелов! А несчастный инженер, вероятно, что-то про него узнал… Вот и… Впрочем, этот пока всего лишь предположения.

С этим предположениями Иван Павлович и заглянул к капитану. Было уже поздно, но в капитанской каюте горел приглушенный свет керосиновой лампы, и доктор счел для себя возможным зайти.

Оглянулся, осторожно постучал:

– Не спите еще, Степан Лукич?

– А, Иван Павлович! Заходите Что-то случилось? Да вы садитесь… Давайте вот, чайку…

За чаем доктор поведал Бурову о липовом коммивояжере.

– Вот, значит, как, – выслушав, капитан покачал головой. – Значит, Маркелов… Не тот. Но, это еще не значит, что он убийца!

– Однако, присмотреться к нему, думаю, стоит, Степан Лукич!

– Конечно, присмотримся… А журналистка-то – молодец!

Допив чай, капитан поднялся на ноги и вытащил из ящика стола наган!

– Пойду, пройдусь… Гляну, что там на баке… Стюард, кстати, вора-то нашел! Складывал кашу в немецкий трофейный котелок! Ну, в вогнутый такой, как бобы… Я дал распоряжение вахте. И знаете, кто это? Трегубович!

– Отлично! – обрадовано воскликнул Иван Павлович. – А можно мне с вами пройтись? Если что – у меня браунинг!

– Ну, коли не спится… Идемте.

Раскачиваемый порывами холодного ветра фонарь, скорее сгущал тьму, нежели освещал палубу. Ночь выдалась ненастной – то и дело порывами налетал дождь.

– Зря вы не надели дождевик, – вполголоса промолвил капитан.

За углом вдруг послышались шаги… Доктор вытащил браунинг…

– Вахтенный, – спокойно пояснил Буров.

Дежурный матрос, подойдя, доложил шепотом:

– На баке посторонний. В куртке… и с котелком.

– Та-ак… Веди, Николай!

– Есть, товарищ-ка…

– Тсс! Тихо ты! Всех врагов распугаешь.

Сделав несколько шагов, вся компания затаилась за кнехтом. В неровном свете фонаря вдруг возникла фигура. С котелком…

Вахтенный громко чихнул.

Неизвестный резко обернулся… И, бросив котелок на палубу, пустился наутек!

Правда, далеко не убежал – скрутили. Выполняя приказ капитана, старпом Мещеряков нынче усилил вахту.

Взяв у вахтенного фонарик, Буров осветил лицо задержанного… не то, чтобы испуганное, но весьма озадаченное.

Трегубович! Да, это был он.

– Увести! – распорядился Степан Лукич.

Парень трепыхнулся:

– Да я… я ничего… Я просто…

Буров лишь хмыкнул:

– В салон его… Уверен, вы все объясните!

Поникнув головой, Трегубович покорно поплелся с матросами…

– Товарищ капитан! – подойдя, негромко доложил второй вахтенный. – В дальнем гальюне – свет!

Глава 10

Буров переглянулся с Иваном Павловичем. Доктор увидел, как капитан напрягся. Ночь, пустая палуба, таинственный свет в заброшенном помещении… Кто там мог быть? Сообщник? Свидетель? Или сам убийца?

– Пойдёмте, Иван Павлович, – сказал Буров, не повышая голоса. – Проверим. Только тихо.

Гальюн на баке был старый. Пассажиры предпочитали более удобные помещения в средней части парохода, команда пользовалась своими, на корме. Сюда заходили редко, разве что в час пик, когда остальные были заняты. И уж точно здесь не ждали никого ночью, в такую непогоду.

Дверь была прикрыта неплотно, и из щели пробивался тусклый, жёлтый свет. Буров поднял руку, останавливая спутников. Подошёл сам, прислушался. Изнутри доносились тихие, осторожные движения – кто-то там явно был.

– Эй, там! – рявкнул капитан. – Открывай, и выходи. Да без глупостей – у нас оружие. В случае чего – стрелять будем без предупреждения.

Никакого ответа. Только движение замерло, и свет погас – кто-то потушил керосиновую лампу.

– За дураков нас держишь? Я сказал выходи. Не то выломаем дверь.

За дверью послышался шорох, тихий стук, будто кто-то попятился в угол. Потом – голос, молодой, испуганный, почти детский:

– Не надо ломать. Я сам.

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге показалась фигура. Маленькая, худенькая, в рваной куртке, накинутой на тощее тело. Грязное лицо, взъерошенные русые волосы, глаза – большие, испуганные, как у загнанного зверька. Пареньек явно на матерого преступника, а тем более на убийцу не походил.

В руках парень держал котелок – трофейный немецкий, какие солдаты привозили с войны.

– Один? – спросил Буров, не опуская оружия.

– Один, – кивнул парень.

– Кто таков?

Пацан молчал, только трясся мелко, вжимая голову в плечи. Потом, увидев вдруг за спинами пришедших Трегубовича,

– Я… я беспризорник.

– Беспризорник говоришь? Еще и безбилетник наверняка? – нахмурился капитан. И крякнул: – Ишь, пригрелся!

Трегубович, которого матросы держали за плечи, вдруг дёрнулся, выпрямился.

– Товарищ капитан, – подал он голос его был хриплым, но твёрдым. – Это мой. Я за него отвечаю.

– Твой? – Буров обернулся. – В каком смысле – твой?

– Знакомый мой, – Трегубович понизил голос. – Земляк. Из Рыбинска. Он… он безбилетником на «Амазонку» попал. Я его случайно увидел, уже в рейсе. Он в шлюпке прятался, под тентом. Я его и выходил. От холода согрел. И подкармливал.

– Подкармливал? – переспросил капитан. – Тем, что воровал из третьего класса?

– Не воровал! – выкрикнул парень, но тут же испуганно замолчал. – Я… я не хотел. Просто… Я все оплачу.

– Конечно оплатишь, – закончил за него Буров. И повернулся к пареньку. – Это понятно. А почему в шлюпке прятался? Почему не заявил о себе? Были бы в каюте, кормили бы по-человечески.

Парень потупился, зашмыгал носом.

– Боялся, – прошептал он. – Думал, сдадут. В милицию. А у меня документов нет. И денег. Я… я из дома убежал. Осенью. В Рыбинске.

– Из дома? – спросил Иван Павлович, подходя ближе. – Почему убежал?

– А чего там делать? – парень поднял голову. – Отец пьёт, мачеха злая. Детдомовский я, а оттуда… оттуда сбежал. Всё равно бы послали куда-нибудь на работу горбатиться. Я лучше сам.

– Ишь умный какой! – вновь усмехнулся капитан, но не по злому.

Иван Павлович внимательней рассмотрел этого худого, грязного, напуганного парня, и в груди его закипела глухая, беспомощная злость. Сколько их, таких, бродит по стране после войны и революции? Беспризорники, потерянные дети – ни дома, ни кола, ни семьи. И каждый на своём горьком опыте познаёт правду жизни.

– Как звать-то тебя? – спросил он мягко.

– Мишка, – парень вытер нос рукавом. – Михаил Морозов.

– Слушай, Мишка, – Буров опустился на корточки, заглянул парню в глаза. – Ты не бойся, дрожишь вон весь. Мы тебя не тронем. Так уж и быть, довезем тебя до Нижнего, а там… там уж будь что будет. Может, в детприёмник, а может, и на завод устроишься.

– Спасибо!

Буров обернулся к Трегубовичу. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

– А ты, Савелий, – сказал капитан, и голос его стал жёстче, – дурак. Если б сразу сказал, не пришлось бы этого мальца в гальюне прятать. И котелок свой дурацкий… Тоже мне, подпольщик.

– Виноват, товарищ капитан, – тихо сказал Трегубович. – Не подумал. Пожалел парня. Он же земляк мой. И мать его, Царство ей Небесное, с моей мамкой дружила. Рядом жили. Как увидел его в шлюпке, так сердце и сжалось. Решил помочь. А там… там уже и не знал, как сказать.

– Понятно, – Буров махнул рукой. – Разберемся. А сейчас все за мной. И ты, Мишка, давай тоже.

Вся процессия двинулась на камбуз. Кок, заслышав шум, уже зажигал лампу, ворчал что-то про ночных визитёров. Увидев исхудавшего парня, только вздохнул, покачал головой и полез доставать из печи тёплые щи.

Мишка ел жадно, с хлюпаньем, проливая на стол и давясь. Трегубович сидел рядом, молчал.

– Степан Лукич, – тихо сказал Иван Павлович, отведя капитана чуть в сторонку. – Что с ним будете делать?

– В Нижнем – в детприёмник, – ответил капитан. – Там разберутся. Может, и впрямь на завод устроят. Парень он крепкий, жилистый, при деле будет.

– А с Трегубовичем?

– А что с ним? – Буров пожал плечами. – Доброе дело сделал. Пусть работает. Я его и не наказывал бы, если б не дурацкий котелок. Вот пусть за это теперь за этим беспризорником и следит. Под его ответственность. Ладно, пронесло.

Доктор кивнул, отошёл. Посмотрел на Мишку – тот уже доедал вторую тарелку, облизывая ложку. Глаза уже не бегали испуганно, а смотрели с сытым, усталым спокойствием.

– Доктор, – позвал Трегубович. – Вы посмотрите его? Вдруг заболел? Он же в шлюпке-то ночевал. Сыро, холодно…

– Хорошо, – согласился Петров. – Сейчас закончит есть – зайдём в медкабинет.

Он отошёл к двери, встал рядом с Буровым. Капитан докурил, бросил окурок за борт.

– Ну, Иван Павлович, – сказал он, и в голосе его прозвучала усталая усмешка. – Вместо убийцы – беспризорника нашли. Вот тебе и свет в гальюне.

– Всё равно, – ответил доктор. – Хорошо, что нашли. Живой. Не замёрз, не заболел.

– Это да, – согласился капитан. – Ладно, я спать. Утро завтра тяжёлое. Комдива с адъютантом допрашивать. Вам, доктор, после ужина заходите.

Они разошлись. Иван Павлович проводил парня в медкабинет, осмотрел, прослушал – ничего, только лёгкий кашель, горячей смеси выпить и в койку.

Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.

* * *

Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.

– Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!

Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.

– Анастасия Ивановна, – устало сказал Петров, – если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…

– Да не об аресте! – перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. – О муже, доктор, о муже! С ним беда!

– Что случилось?

– Живот у него, – она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. – Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану – он и слушать не хочет. Говорит – притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю – не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!

Иван Павлович поморщился. Ермолин – тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.

– Анастасия Ивановна, – сказал он осторожно, – вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.

– А вы попросите! – она схватила его за рукав. – Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!

Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина – сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

– Хорошо, – сказал он, высвобождая рукав. – Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

– Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал – ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

– Ничего он не притворяется! – Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. – Он там умирает, а вы…

– Не умирает, – отрезал Буров. – Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что – сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

– Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, – сказал он ровно. – Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

– Считаете? – Буров усмехнулся.

– Считаю, – честно ответил Петров. – Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок – кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

– Хитро, – сказал он наконец. – С одной стороны – идёте против меня. С другой – прикрываетесь врачебной этикой.

– Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует – я вам скажу. Если нет – помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

– Ладно, – сказал он. – Идёмте. Но если он притворяется – я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

– Открывай, – велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване – толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу – крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

– Вот, – сказал Буров, кивая на него. – Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

– Николай Николаевич, – тихо сказал доктор, – вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза – мутные, болезненные.

– А? Что? – прошептал он. – Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.

– Где именно болит?

Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.

Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей – явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область – Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.

– Больно? – переспросил Петров.

– Ой, больно, – простонал пассажир. – Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…

– А если резко убрать руку?

Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.

– Твою мать… – совсем тихо выдохнул Иван Павлович. – Только не сейчас…

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.

– А теперь лягте на левый бок, – попросил доктор.

С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку – тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил – боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.

Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу – Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её – боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.

– Степан Лукич, – обратился он к капитану, – у вашего арестанта острый аппендицит.

– Что? – Буров нахмурился. – Точно?

– Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы – начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.

Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.

– Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!

– Тише вы! – прикрикнул на неё Буров. – Не истерите.

Он подошёл к дивану, посмотрел на бледного, стонущего Ермолина, потом на Петрова.

– Что же теперь делать? – спросил он тихо.

– Оперировать, – ответил Иван Павлович. – Другого выхода нет.

– Оперировать? – капитан крякнул. – Здесь? На пароходе? Где? В столовой? В курилке?