Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

– Павел Сергеевич, к слову, о вашей тётушкиной травке… – осторожно произнес Иван Павлович. – Вы не могли бы мне показать это лекарство?

Праскухин насторожился, глаза сузились:

– Зачем?

– Понимаете, – доктор доверительно понизил голос, – у нас на пароходе, среди пассажиров третьего класса, есть один пожилой человек. У него тоже астма, и довольно тяжёлая. Спрашивал меня, чем можно облегчить приступы, а у меня, кроме адреналина, ничего нет. А адреналин – это на крайний случай, знаете ли, не на каждый день.

– И что? – Праскухин не понимал, к чему клонит доктор.

– А то, что, если ваша травка действительно помогает, я бы взял у вас немного – для этого пассажира. На всякий, как говорится, пожарный случай. А потом покажем в аптеке в Нижнем, пусть сделают похожую. Травница ваша далеко, а человеку страдать. Не по-товарищески как-то.

Праскухин колебался. Видно было – не хочется ему ни с кем делиться, ни показывать свои запасы. Но доктор смотрел открыто, доброжелательно, исключительно с заботой о больном.

– Ну, не знаю, – протянул адъютант.

– Пожалуйста, Павел Сергеевич, – мягко настоял Иван Павлович. – Я же не прошу у вас весь пузырёк. Небольшую горсточку, чтобы понять состав. Вы же военный человек, должны понимать – товарищеская взаимовыручка. Считай, если то случиться, вы жизнь человеку спасете.

– Ладно, – буркнул Праскухин. – Пойдёмте.

Капитан и доктор вышли следом за адъютантом в коридор. Праскухин шёл впереди, не оглядываясь.

Буров наклонился к самому уху Ивана Павловича и прошептал так тихо, что тот едва разобрал:

– Неужели он и есть? Тот самый? Отравитель?

– Посмотрим, – так же тихо ответил доктор. – Думал, не согласиться показать. А он… странно конечно, что он вот так признался, что у него вообще есть такое… Ну посмотрим. Будьте начеку.

– Уже, – шепнул капитан, незаметно показав пистолет в своем кармане.

Они замолчали. Шаги гулко отдавались в коридоре.

* * *

Каюта Праскухина оказалась на верхней палубе, ближе к носу – для военных отвели лучшее, что было на «Амазонке». Адъютант отпер дверь своим ключом, пропустил доктора и капитана внутрь.

Каюта была небольшой, но аккуратной. Койка застелена по-военному – простыня натянута, одеяло сложено уголком. На столе – книга, папиросы, спички. На вешалке – шинель и фуражка. Идеальный порядок.

Праскухин не стал ничего предлагать, не пригласил садиться. Сразу прошёл к койке, нагнулся и выдвинул из-под неё небольшой деревянный чемодан, обтянутый потрёпанной кожей. Щёлкнул замками, поднял крышку.

В чемодане лежало небогатое военное имущество: смена белья, носки, бритвенный прибор, мыло, несколько писем в конвертах, кошелёк. Адъютант принялся перебирать вещи – спокойно, без спешки.

– Сейчас, – пробормотал он. – Здесь где-то был… Тетка у меня, конечно, умеет в это дело. Однажды Чарского вылечила. Вы что, Чарского не знаете? Ну певец такой, известный. Про ямщика поет еще. Он проездом был в нашем городе. У него горло заболело, что даже петь невозможно было – квасу холодного перепил. Его сразу к моей тетке. Она пару капель того, пару капель сего – и вылечила! Он ей два пригласительных за это дал. Я с теткой ходил. Так пел – люстра дрожала! Так, сейчас найду пузырек этот…

Он вынул бельё, переложил письма, заглянул под бритву. Нахмурился.

– Тут же был… сейчас… закатился наверное…

Нахмурился еще сильней.

– Погодите…

Перерыл всё заново. Теперь уже быстрее, нервнее.

– Не может быть…

Праскухин встал на колени, вытащил чемодан полностью, вытряхнул содержимое на койку. Потряс пустой чемодан, заглянул под кровать, пошарил рукой.

Иван Павлович и Буров молчали.

– Нет, – сказал адъютант. Голос его сел. – Нет пузырька.

– Куда же он мог деться? – как можно спокойнее поинтересовался доктор.

– Не знаю! – Праскухин резко выпрямился, ударился головой о верхнюю полку, но, кажется, даже не заметил боли. – Был здесь! Точно был! Я перед отъездом сам клал. Вот сюда, в угол, между рубашками.

– Может, вы его переложили? – предположил Буров. – Или в другом месте оставили?

– Не перекладывал! – адъютант заметался по каюте, заглянул в тумбочку, под подушку, на полку над койкой. – Других мест у меня нет! Всё здесь!

Бледный, вспотевший, он остановился посреди каюты, тяжело дыша.

– Украли, – прохрипел он. – Украли пузырёк.

– Кто мог украсть? – мягко спросил Иван Павлович.

– Откуда я знаю⁈ – рявкнул Праскухин, почти выкрикнул. В голосе его слышалась растерянность, смешанная со страхом. – Я каюту никогда не запираю, когда на палубу выхожу. Мало ли кто зайти мог…

– Не запирали⁈ – удивился капитан.

– Ну да! – адъютант безнадёжно махнул рукой. – То есть… обычно запираю. Но иногда, на минуту, если в уборную… ну, мог и оставить открытой. Не думал я, что здесь шастают всякие!

Он опустился на койку.

– Как же я теперь, без лекарства то?

Буров переглянулся с доктором. Тот едва заметно покачал головой – мол, не сейчас.

– Не переживайте, что-нибудь придумаем, – ответил Иван Павлович. – Думаю, в аптечке сможем найти эфедрин. Без лекарств вы не останетесь.

– Что ж, Павел Сергеевич, – сказал капитан, – дело неприятное. Заявление писать будете?

– Какое заявление? – адъютант поднял голову. Глаза его лихорадочно блестели.

– О пропаже. Чтобы я знал и мог найти.

Праскухин помолчал, потом вдруг встал, оправил гимнастерку.

– Нет, – немного подумав, сказал он. – Никакого заявления. Пузырёк с травяной настойкой – невелика ценность, чтобы я заявления еще какие-то писал. Меня же мои товарищи засмеют. Ничего, как-нибудь перебьюсь.

– Но вы же говорили… – заметил Иван Павлович.

– Перебьюсь. До Нижнего недолго.

Праскухин подошёл к двери, открыл её, давая понять, что разговор окончен.

– Простите, товарищ доктор, что не смог вам помочь. С пассажиром вашим… что ж, пусть лечится тем, что есть.

Иван Павлович кивнул. Буров вышел первым, доктор – следом.

Они отошли подальше от каюты Праскухина, завернули за угол, где никого не было. Капитан остановился, привалившись плечом к переборке, и достал кисет с махоркой. Пальцы его слегка подрагивали – то ли от холода, то ли от напряжения.

– Ну, Иван Павлович, – сказал он, не глядя на доктора, сворачивая самокрутку. – Что скажете?

– Скажу, что тут что-то не так, – ответил Иван Павлович, понизив голос. – Слишком всё… топорно, что ли. Или наоборот – слишком хитро. Не пойму.

Буров чиркнул спичкой, раскурил, выпустил клуб дыма в низкий потолок коридора.

– Толкуй, – кивнул он.

– Смотрите, – Иван Павлович загнул палец. – У адъютанта есть белладонна. То самое растение, которым отравили Симмонса. Это раз. Два – у него есть мотив: проигрыш, оскорблённое самолюбие, горячая голова.

– И три, – добавил капитан, – вечером он выходил курить в тамбур. Примерно в то время, когда американец пошёл спать.

– И при всём при этом, – доктор сжал ручку саквояжа, – этот самый адъютант сам, без нашего нажима, говорит нам, что у него есть настойка красавки. По собственной воле. Не прячет, не отнекивается. А потом – что самое удивительное – соглашается еще и показать пузырёк. Приводит нас в свою каюту. Открывает чемодан у нас на глазах. И делает вид, что удивлён пропаже.

– Не делает вид, – покачал головой Буров. – Он и вправду удивился. Я таких лиц видал на своём веку – когда человек находит пустое место там, где точно что-то лежало. Это настоящая растерянность.

– Вот именно, Степан Лукич, – Иван Павлович оживился. – А зачем убийце, если это он, притворяться, что пузырёк пропал? Зачем ему вообще было соглашаться на этот разговор? Мог ведь сказать – нет, не покажу, у меня секретная настойка, семейный рецепт, не для чужих глаз. И всё. Мы бы ничего не доказали.

– Согласен, странно, – выдохнул клубы дыма капитан.

– А он повёл нас смотреть. Искренне повёл. И искренне удивился, когда не нашёл.

Буров докурил, затушил окурок о каблук, сунул в карман – не бросать же на палубу.

– Выходит, – сказал он задумчиво, – адъютант не убивал?

– Выходит, – кивнул Иван Павлович. – Но отрава была у него. А убил кто-то другой. Тот, кто знал, что у Праскухина есть белладонна.

– И этот другой, – капитан погладил седую бороду, – украл пузырёк до того, как мы пришли. Или до того, как Праскухин хватился.

– Или даже до убийства, – заметил доктор. – Украл заранее, готовясь. А потом подсыпал яд американцу.

– И теперь пузырька нет. Ни у адъютанта, ни у настоящего убийцы – наверняка избавился. Выбросил за борт.

– Или спрятал в другом месте, – не согласился Иван Павлович. – На пароходе много укромных уголков. Трюм, машинное отделение, кладовые…

– А кто знал про настойку Праскухина? – спросил Буров, возвращаясь к главному. – Кто мог знать, что у адъютанта есть красавка?

– Это и предстоит выяснить, – ответил Иван Павлович снова загнул палец.

– Комдив? – начал вслух рассуждать Буров. – Комиссар Ратников? Ещё кто-то из военных, может, их сопровождающих?

– Пассажиры, с кем он пил чай или играл в карты, – добавил Иван Павлович. – Тот же Ефим Якименко, например. Или Лена – она со многими болтает.

– Лена⁈ – хмыкнул капитан. – Да, она английский знает, с американцем общалась. Но чтобы Лена и убийца?

Капитан рассмеялся.

– Коноплёв еще этот, чернявый, который дрался. Он тоже с адъютантом вроде бы разговаривал, я видел.

– И Трегубович, станочник, – припомнил Буров. – Тот, который за Лену заступился. И Лобзиков с Ермолиным, хоть они сейчас под арестом.

– Да кто угодно, – вздохнул Иван Павлович. – Список слишком большой.

– Но кто-то один, – твёрдо сказал капитан, – знал. И воспользовался. Украл белладонну, отравил американца, а потом подставил адъютанта, чтобы тот виноватым казался. Умный он, видать, гад. И хладнокровный. Отраву подмешать, труп оставить – и ни следа, если бы вы во рту у американца эту ягоду не нашли.

– Нашел, – подтвердил Иван Павлович. – Значит, не такой уж он умный. Или торопился. Или не знал, что мы будем так тщательно осматривать.

– Или не ожидал, что на пароходе окажется такой дотошный доктор, – капитан посмотрел на Ивана Павловича с уважением.

– Профессия такая, – отмахнулся тот. – Степан Лукич, нужно составить список всех, кто общался с Праскухиным достаточно близко, чтобы знать про его настойку. И кто имел доступ к его каюте, пока он был на палубе или в бильярдной.

– Доступ имел любой, кто умеет открывать незапертую дверь, – вздохнул Буров. – Значит, начинаем осторожненько выяснять, с кем адъютант разговаривал в последние дни. О чём. Кому жаловался на астму. Кому показывал пузырёк.

– И заодно, – добавил Иван Павлович, – подумаем, кому выгодна смерть Симмонса. Не только из-за карточного долга.

– Кому выгодна? – переспросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами. Ответа он не знал. Пока не знал.

* * *

По прежнему висел туман. Иван Павлович спустился в столовую первого-второго класса уже к концу завтрака. Народу было немного – карантин давал о себе знать. Пассажиры предпочитали отсиживаться по каютам, выходили только по необходимости. В зале царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает на корабле, когда машина не работает и только редкие шаги да приглушённые голоса нарушают безмолвие.

Лена сидела за угловым столиком одна, перед ней стыла недопитая чашка чая и нетронутый кусок хлеба с маслом. Девушка смотрела в окно – на туман, мутную воду, да на низкое серое небо. Рыжие волосы её сегодня были стянуты в простой узел на затылке, под глазами залегли синие тени. Доктор заметил, что она даже не причесалась как следует – несколько прядей выбились из причёски и падали на щёки.

– Свободно? – спросил Иван Павлович, останавливаясь у стола.

Лена вздрогнула, обернулась. Увидела доктора – и лицо её чуть просветлело.

– А, Иван Павлович… Садитесь, конечно. Я уже завтракать заканчиваю, но вы не стесняйтесь.

– А вы почти и не начинали, – заметил он, усаживаясь напротив. – Хлеб не тронут, чай холодный. Нет аппетита?

Девушка виновато улыбнулась, отодвинула чашку.

– Верно, аппетита нет совсем. Всё думаю… о Джеффе.

– Понимаю.

– Вы знаете, – Лена понизила голос, – я всё никак не могу поверить. Вот он ходил по палубе, улыбался, фотографировал, говорил со мной по-английски, путал слова… А теперь его нет. И никто толком не объяснил, что случилось. Инфаркт, говорят. Но…

– Но? – мягко спросил Иван Павлович, подзывая стюарда.

– Но я не верю, – твёрдо сказала Лена. – Не верю, и всё. Не знаю… Может, я ошибаюсь. Но на душе кошки скребут.

Стюард подошёл, принял заказ: овсяную кашу, чай, бутерброд с сыром. Иван Павлович смотрел на девушку, размышляя, сколько можно ей сказать. С одной стороны – ей, как журналистке, не стоило знать про яд и убийство, чтобы ненароком не выболтала. С другой – она была свидетельницей последних дней Симмонса, могла что-то видеть, слышать, о чём даже не догадывается рассказать.

– Леночка, – осторожно начал он, – а вы в тот вечер, когда Джефф… когда он умер, – поправился доктор, – вы были в бильярдной?

– Я рано ушла к себе. Устала очень. Джефф говорил, что его пригласили поиграть с военными. Он очень гордился, что выигрывает. Смеялся, говорил, что русские офицеры азартные, но не очень удачливые. Впрочем, если бы не замена каюты, то и игры никакой не было.

– Постойте, что? – насторожился Иван Павлович. – Какая замена каюты? О чем вы?

– Да говорю, что если бы Джефф не попросил поменять ему каюту, то не встретил бы этих военных, с кем сел играть. Они попались ему в коридоре, познакомились. Они помогли перенести ему вещи. Так и сошлись – у кого-то из военных карты игральные из кармана выпали. Начали говорить…

– Лена, постойте, – мягко перебил ее доктор. – А почему Джефф поменял каюту?

– Ну, я не знаю точно. У него кажется, двухместная была, с каким-то соседом. А Джефф сказал, что не хочет никого стеснять, да и сам привык один. А может неприятен сам сосед был. Тут ведь сами знаете, как бывает, подселят с каким-нибудь бузотером и слушай его пьяные вопли всю поездку. Вот и попросил сменить. И ему пошли навстречу, потому что он иностранец, приглашённый специалист.

– Лена, а с кем его поселили изначально? Он не говорил?

– Говорил, но я не запомнила фамилию. – Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить. – Какая-то русская фамилия… Что-то на «К», кажется. Или на «П». А что? Разве это важно?

– Возможно, пустяк, – сказал доктор. – А вы не помните, при вас он менял каюту? Или рассказал уже потом?

– Потом. Когда мы завтракали на следующий день после посадки. Он сказал, что они с капитаном договорились, и его переселили. Ну, в ту самую, в которой он… – Лена запнулась, не договорив.

Иван Павлович почти не слушал. Мысли его забегали, лихорадочно перебирая варианты. Американец поменял каюту. Не хотел жить с кем-то одним. Отказался от соседа. Какого соседа? Кто должен был жить с ним в двухместной каюте? Может быть, его убийца?

– Иван Павлович, – Лена посмотрела на него с тревогой, – у вас лицо странное. Я что-то не то сказала?

– Всё то, Леночка, – ответил он, заставив себя улыбнуться. – Всё то. Просто врач должен знать, в каких условиях жили его пациенты. Гигиена, понимаете… Вдруг в той первой каюте была сырость или плесень. Могло повлиять на сердце.

– А-а, – протянула девушка, явно не удовлетворившись объяснением, но спорить не стала.

Иван Павлович поднялся.

– Вы доедайте, Лена. А мне пора.

Он почти выбежал из столовой.

* * *

Капитана Бурова он нашёл на мостике. Тот стоял у окна, глядел в туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.

– Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?

– Хуже, Степан Лукич, – выдохнул доктор, оглядываясь – нет ли лишних ушей. – Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.

– Какую?

– Американец поменял каюту. Сразу после посадки.

Буров нахмурился.

– Поменял? На какую?

– С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.

Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.

– Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.

– И вы не знаете, с кем его хотели поселить?

– Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. – Буров потёр лоб. – Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него – он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.

– Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? – начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. – Может, он его знал? Или чувствовал опасность?

– А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, – пожал плечами Буров. – Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту – не значит, что ему грозила смерть.

– Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, – твёрдо сказал доктор. – Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или – если он замышлял убийство с самого начала – ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.

Капитан докурил, затушил окурок.

– Логика в этом есть, – признал он. – Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.

Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.

– Иван Павлович, – вдруг сказал Буров, шагая по коридору, – а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, – наш адъютант Праскухин? Тогда что?

– Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, – ответил доктор. – Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом – проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка – от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?

– И тогда убийство становится делом случая, – заметил капитан. – Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.

– Всё может быть, – кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. – Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?

Они завернули за угол.

Каюта Мещерякова была с краю, с табличкой «Старший помощник». Буров коротко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Мещеряков оказался в каюте – сидел за столом, что-то писал в судовом журнале. Увидев капитана и доктора, он приподнялся было, но Буров махнул рукой:

– Сиди, Аркадий Юрьевич. Вопрос есть.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Ты посадкой пассажиров занимался? Распределял по каютам.

– Так точно, – Мещеряков отложил перо. – А что стряслось?

– Американец, Симмонс. Он каюту менял. Расскажи, что там случилось.

Старпом наморщил лоб, припоминая.

– Да, был такой случай. Он ещё при оформлении сказал, что хотел бы одноместную. А у нас свободных одноместных, сами знаете, почти нет. Я ему предложил люкс, но он отказался – дорого, говорит. Пришлось идти навстречу – иностранец всё-таки, приглашённый специалист. Я переселил его из пятнадцатой в пятую. Пятнадцатая у нас двухместная, а пятая – одноместная.

– А кто должен был жить в пятнадцатой вместе с ним? – спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.

Мещеряков задумался, перебирая в уме список пассажиров.

– Там же… Погодите. В пятнадцатой, кажется… – он хлопнул себя по лбу, – коммивояжёр сидел. Молодой человек. Из Нижнего, кажется. Или из Ярославля. В сером пиджаке. Вы его, наверное, видели – в столовой завтракал, в бильярдной играл.

– Коммивояжёр? – переспросил Буров. – Тот, что с чемоданами образцов?

– Он самый. Я его в пятнадцатую и хотел поселить вместе с американцем. А американец только узнал и сразу отказался. Сказал – не хочет никого стеснять. Ну, я и нашёл ему отдельную.

Иван Павлович и Буров переглянулись.

– Ты этого коммивояжёра знаешь? – спросил капитан. – Фамилия? Откуда именно?

– Маркелов, кажется. Или Мартынов… – Мещеряков почесал затылок. – Точно не помню, товарищ капитан. Но в списках есть. Я могу уточнить.

– Уточни, – кивнул Буров. – И дай мне их фамилию. Прямо сегодня.

– Слушаюсь.

Они вышли от старпома. В коридоре капитан остановился.

– Коммивояжёр, – сказал он негромко. – А я его и не рассматривал вовсе. Тихий, незаметный. Всё больше в бильярдной торчит или в библиотеке. С Леной, кажется, не общался. С американцем – тем более. Зачем ему его убивать?

– Не знаю. Но кажется настало время поговорить с этим тихим человеком в сером пиджаке.