Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Буров вопросительно поднял бровь.

– Чего ещё?

– «КОМУЧ не сдается», вот эта вот подпись в конце, – доктор вернулся к столу, тронул пальцем письмо. – Что за КОМУЧ такой? Вы случаем не знаете?

– Знаю, наслышан. Кое-что рассказывали, правда по секрету. КОМУЧ – это Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Образовался он в восемнадцатом году, в Самаре. Когда Чехословацкий корпус поднял мятеж и занял город.

– Я слышал про этот мятеж, – кивнул Иван Павлович. – Эшелоны с чехами растянулись по всей Транссибирской магистрали.

– Вот-вот, – Буров достал кисет, но курить не стал, только помял в пальцах. – Так вот. Чехи взяли Самару, и тут же объявились всякие… бывшие депутаты Учредительного собрания, эсеры в основном. Они и сформировали КОМУЧ. Сами себя назвали всероссийским правительством.

– И всерьёз претендовали на власть? – спросил Иван Павлович.

– А как же! – усмехнулся капитан. – У них даже своя армия была – Народная. И золотой запас они захватили. В августе восемнадцатого, когда Казань взяли. Весь золотой запас Российской империи перевезли сначала в Самару, потом в Уфу, а оттуда в Омск, к Колчаку.

– Так они с Колчаком были заодно? – уточнил Ланской.

– Не совсем, – покачал головой Буров. – Сначала враждовали. У них было Временное Сибирское правительство в Омске, а тут КОМУЧ со своей амбицией. Потом, правда, объединились, создали Уфимскую директорию. Но ненадолго. Колчак их разогнал и сам власть взял.

– А сейчас что с ними?

– В упадке, если можно так выразиться, – улыбнулся Буров. – Причин много. Во-первых, крестьяне их невзлюбили. Мобилизация в Народную армию была жестокая – дезертиров расстреливали. Плюс помещикам землю обещали вернуть. Мужикам это, сами понимаете, не понравилось. Во-вторых, рабочие. КОМУЧ вернул старых хозяев на заводы, дисциплину закрутил. В-третьих, сами эсеры между собой грызлись. Ну и чехи их подвели – вышли из борьбы, устали воевать. В общем, к октябрю восемнадцатого КОМУЧ пал. Самару большевики обратно взяли.

– А куда они делись? – спросил Ланской.

– Кто в эмиграцию, кто в подполье ушёл, – Буров пожал плечами. – Видимо, часть и сейчас орудует. Как этот ваш Лис.

– Не мой, – поморщился Иван Павлович. – Общий.

– Так я и говорю, – кивнул капитан. – Значит, письмо от них. Центр – это, скорее всего, кто-то из заграницы. Или из тех, кто в России прячется.

– И они охотятся за советскими специалистами, – добавил доктор. – Убивают тех, кто мог бы помочь нашей промышленности.

– Выходит, так, – Буров тяжело вздохнул. – Американец им поперёк горла встал. Хороший инженер – значит, угроза. Его убрали.

* * *

Иван Павлович и Ланской вышли от капитана вместе. Коридор был пуст, керосиновые лампы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Где-то внизу, в машинном отделении, уже стучали молотки – механики взялись за ремонт.

Ланской шёл медленно, заложив руки за спину. Иван Павлович – рядом, погружённый в свои мысли.

– Иван Павлович, – негромко начал Петр Савельевич, не глядя на спутника. – Постой, не спеши так.

Доктор остановился.

– Вы человек умный, проницательный, – произнес Ланской. – И рассудительный, эмоции ставящий не в приоритет.

– Я не понимаю, к чему вы, Петр Савельевич, – осторожно ответил доктор.

– Я к тому, что никому доверять сейчас нельзя. Особенно в таком деле. Особенно когда речь идёт о шпионах, подполье и КОМУЧе. Ситуация вон как повернулась. Мы думали тут какие-то мелкие разборки, а оказалось… да вы и сами поняли, что большая игра.

Иван Павлович покосился на него, но ничего не сказал.

– Письмо, – продолжал Ланской, понизив голос почти до шёпота. – Оно адресовано Лису. Мы гадаем, кто это может быть. Перебираем пассажиров, команду… А что если Лис – это кто-то из тех, кому мы доверяем больше всех?

– Вы о ком? – напрямик спросил доктор.

Ланской остановился, огляделся по сторонам, потом взял Ивана Павловича под локоть и отвёл в нишу, где не было фонарей.

– Послушайте меня внимательно. Я не утверждаю. Я просто рассуждаю вслух. И все это – всего лишь предположение, поэтому прошу отнестись к нему без лишних эмоций. Но… откуда Буров так много знает про КОМУЧ? В мельчайших подробностях. Про Самару, про золотой запас, про Уфимскую директорию. Про то, как крестьяне невзлюбили, как рабочих закрутили. Он же капитан, а не историк. Откуда такие сведения?

– Мог читать, – пожал плечами Иван Павлович. – Газеты, книги. Люди интересуются.

– Люди интересуются, да. Но не до таких подробностей.

Иван Павлович посмотрел на коллегу долгим, тяжёлым взглядом.

– Буров? Вы сами в это верите, Петр Савельевич?

– Я ни во что не верю, – ответил тот устало. – Я просто думаю, размышляю.

Иван Павлович покачал головой.

– Нет, Петр Савельевич. Не убедили вы меня.

Ланской поднял бровь.

– Зачем Бурову всё это? Зачем ему убивать американца, который должен был помогать нам? Зачем ему топить собственное судно, ломать машину, портить лопасти? Он капитан. «Амазонка» – его дом, его гордость. Какой смысл разрушать то, чему посвятил жизнь?

– Смысл есть, если он работает на кого-то, – возразил Ланской. – Например… Бурову заплатили. Или если он сам – из тех, кто ненавидит советскую власть.

– Слишком сложно, – отрезал доктор. – И слишком рискованно. Буров – человек прямой, без подоплёки. Я таких видал. Он бы не стал играть в шпионские игры. Не его это.

– А чьё? – спросил Ланской, глядя в упор.

– Не знаю, – честно ответил Иван Павлович. – Но и огульно подозревать всякого, кто много знает о Гражданской войне, – глупость. Вы, кстати, тоже немало о ней рассказывали. И про Царицын, и про госпиталь.

Ланской усмехнулся.

– Вот именно, Иван Павлович. Я – тоже. И старпом Мещеряков. И комдив Семенюк. И комиссар Ратников. И Праскухин. И эти коммивояжёры. И Якименко с товарищами. И Лена. И даже вдова Ермолина. Под подозрением могут оказаться многие.

– Слишком многие, – устало сказал доктор.

– Потому что Лис – один из нас, – тихо добавил Ланской. – И пока мы не узнаем, кто это, доверять нельзя никому.

Он вздохнул, запахнул пальто.

– Ладно. Идите в каюту, Иван Павлович. А я покурю, голова от этого письма совсем кругом. Иван Павлович, вы про Бурова близко к сердцу не воспринимайте, я просто предположил.

– Понимаю.

– Время сейчас такое, неспокойное.

Глава 17

Утром, после завтрака и обхода больных, Иван Павлович вышел на верхнюю палубу – подышать и подумать. Что и говорить, было, над чем поразмыслить. Лис! На пароходе – тайный агент КОМУЧа, а там было немало эсеровских боевиков, для которых человеческая жизнь – пешка! В борьбе обретешь ты право свое… Красивый лозунг давно обагрился кровью. Симмонс, Ермилин… Пропавший Николаев? Очень может быть, что Лис убил и его! Просто тот слишком много узнал… или увидел.

Так, позвольте! Может быть, агент просто нанял Николаева для своих дел? Или пригрозил. Испортил машину… Зачем? Теперь понятно – просто вовремя не появился связной – бакенщик! Вот и пришлось… сначала – машина, потом – лопасти гребного колеса. А вот теперь… Вот теперь Лису можно и поторопиться! Чтоб никто на судне не успел напасть на его след… А следы он оставил! Тот же лоскут одежды…

Почему агент расправился с американцем – стало понятно из случайно перехваченного письма. Лис подставил Ермилина, потом безжалостно убил и его, лишь бы запутать дело.

Кто следующий на очереди? Или – всё? Уймется уже? Если так, то до Нижнего можно выдохнуть… А там уж там за дело возьмутся соответствующие органы. Если не будет поздно… По рации их не предупредить, «Амазонка» – же придет слишком поздно…

Стоп! Так на встречу опоздает и Лис! Он же не на крыльях летит, он здесь, на пароходе…

Доктор задумался, рассеянно глядя на теряющийся в туманной дымке берег. А ведь в письме не указана дата! Только место и время, пароль. Вероятно, Глухарь будет ждать ежедневно… или через день, по четным… по нечетным… А, может – каждое третье число месяца или – по большим религиозным праздникам? Или – по новым, советским, типа Первое мая… Увы, об этом знает только сам Лис…

Кто подошел, встал рядом. Послышался вздох…

Лена Уточкина! Тоже решила пройтись…

– Что вы так вздыхаете, Леночка? Плохо спали? Голова болит?

– Ох, Иван Павлович! Все бы вам шутки шутить…

Покачав головой, барышня снова вздохнула и вдруг пожаловалась:

– Вот никто со мной таким тоном не разговаривал! А этот… Нет, ну я же просто спросила! Как многих… Разве нельзя? И ни в какие дела я не вмешивалась, и… и нос свой не совала… Я просто… Я же журналист, в конце-то концов! Тем более – вам помогаю… А он… А я… Но, как же так? Как так-то? Ну, скажите же, Иван Павлович!

Еще немного, и девушка, казалось, заплачет.

– Да полноте вам! – доктор мягко взял барышню за руку. – Ну-ка, ну-ка, скажите-ка, кто вас обидел? Кто этот редиска… нехороший человек?

– Да Мещеряков же! – выкрикнула Лена. – Старший помощник… Я думала, он… А он… Пижон дешевый!

– Та-ак, – Иван Павлович поспешно спрятал улыбку. – Давайте-ка с самого начfла!

– Так я и сначала… – девушка шмыгнула носом. – Ну, вот мы же с вами решили… Я аккуратненько восстановлю все то, что фотографировал Джефф… Расспрошу… Ну, помните же?

– Да, да! Ну, конечно же, помню.

Восстановить фотографии по описанию очевидцев… Ведь кто-то же засветил и выбросил негативы! Лис… Значит, он чего-то опасался! Ну, не зря же… Может быть, его случайно сфотографировали в компании с кем-нибудь? И даже не один раз? Что же, выходит, у Лиса на корабле есть сообщник? Или не сообщник… Просто агент кого-то шантажировал, склонял на свою сторону, подкупал… В любом случае, все это представляет интерес…

– Иван Па-алыч! Да вы слушаете ли меня?

– А? Да-да! Так, говорите, расспрашивали… И что?

– Да ничего! Все нормально воспринимали, а этот… – девушка возмущенно всплеснула руками. – Как начал заводиться! Кричать не кричал, но так говорил… таким ехидно-бюрократическим голосом… Выговаривал! Словно я дурочка малолетняя! А мне ведь девятнадцать уже. Вот же гад! Ну, как еще назвать, Иван Палыч? А ведь он поначалу мне даже нравился… ой…

– Леночка, душа моя! – потер переносицу доктор. – Пожалуйста, упокойтесь… А то сейчас укол сделаю! Угадайте, куда?

– Ох, Иван Павлович, опять вы за шутки!

Леночка все же рассмеялась, и доктор улыбнулся – значит, не зря шутил!

– Я, межу прочим, спокойна, как волжский сазан в зимний день!

– Вот и хорошо, – покивал Иван Павлович. – Теперь расскажите-ка все по порядку. О чем зашел разговор?

– Да все о том же, – девушка наморщила нос. – Я его, как человека, спросила, кто где стоял, когда рыбу поймали… судака того огромного? Ну, Джефф еще снимал… А он – что это, говорит за расспросы такие? Я, говорит, заметил – вы многих расспрашиваете… Небось, разгромную статью хотите писать? Так вот, бросьте это дело!

– Прямо так и сказал?

– Да! Прямо так. Настойчиво, мол, вам советую – бросьте. Иначе найдете на свою голову приключений.

– Угрожал, значит? – насторожился доктор.

– Ну-у… не то, чтобы… Но, усмехался недобро!

– Вот что, Лена… – Иван Павлович покусал губу. – Вы, пожалуйста, будьте почаще на виду. И в каюту кого попало не пускайте!

– Ох, Иван Палыч… – отмахнулась девушка. – Неужто, я кого попало пускаю?

* * *

Старпом сделала пассажирке замечание… Так сказать, осадил за неуемную активность. И что с того? Это ему по должности положено, за порядком на судне следить. А Леночка – натура творческая, вот и обиделась.

Мещерякова Иван Павлович увидел в полупустом салоне. Тот стоял в углу и что-то выговаривал Ланскому! Да-да, именно выговаривал, словно школьный учитель нерадивому ученику лоботрясу, со стороны именно так все и выглядело. А Петр Савельевич, в точности, как набедокуривший ученик, оправдывался и растерянно разводил руками.

Впрочем, разговор быстро закончился, и доктор подошел ближе…

– За сим позвольте откланяться, товарищ Ланской!

Старпом вскинул два пальца к лаковому козырьку фуражки, и, повернувшись, заметил меня:

– Здравствуйте, доктор.

– И вам не хворать.

– Вашими молитвами…

Натянув на уста дежурную улыбку, Мещеряков покинул салон… и тот час же стал распекать попавшегося на глаза матроса…

– Вот, Иван Палыч… – негромко протянул Ланской. – Распекали меня сейчас, как мальчишку! И поделом! Аркадий Юрьевич откуда-то узнал про письма… Видимо, капитан рассказал…

– Капитан? – доктор удивленно вскинул брови. – Да не должен бы… Мы ж договаривались – никому!

– Значит, как-то сам узнал… Может, еще видел кто… Или бакенщики всегда с оказией письма передавали.

– Может быть, может быть… Так он чего хотел-то?

– Сказал, что все письма на судне идут через него! То есть, ему надо было сразу передать, а не где-то там прятать… Да мы ведь и не прятали, в общем-то…

Как вскоре выяснилось, о письмах помощнику рассказал капитан. О тех, что были по конкретным адресам и не вызвали никаких подозрений. Ланской письма отдал. Даже – с видимым облегчением. Баба с возу – кобыле легче!

Вроде бы, все разъяснилось, однако…

Однако, Иван Павлович вновь крепко задумался. Конфликт с журналисткой Леночкой, наезд на Ланского… Не слишком ли много совпадений?

Итак… Аркадий Юрьевичи Мещеряков. Старший помощник капитана. Смазливый брюнет, пижон лет тридцати пяти, с напомаженными волосами и узким, со стрелочками-усиками – лицом, чем-то похожий на американского киноактера Дугласа Фербенкса. Всегда чисто выбрит, одет с иголочки. У такого вполне мог быть хороший костюм и даже не один! Хорошо бы проверить – не порван ли? Сходен ли по фактуре оставшийся клочок?

Хотя, Мешеряков далеко не глуп, и, наверняка, давно уже избавился от пиджака… куртки или пальто – что у него тогда было? Если это вообще был он. И – тем не менее…

Старший помощник капитана. Второй человек на судне. Для вражеского агента – идеальная должность! Куда хочешь – ходи, что хочешь, делай. Красота!

Неужели, это Мешеряков убийца, диверсант и тайный агент КОМУЧа? Он что мог бы убить?

А, верно, и мог бы! Помощник только с виду пижонистый щеголь, а на самом деле – человек жесткий, иного Буров в старпомах и не держал бы! Правда, сам капитан ничего подозрительного о своем Мещерякова не вспомнил. Добросовестный, энергичный, политически грамотный – чего еще надо? На «Амазонке» – чуть больше года, с осени 1918-го. За это время проявил себя…

Ну да… КОМУЧ, как просветила подкованная во всех поволжских вопросах Лена, как раз и закончил свое существование в сентябре 1918-го, и был преобразован просто в съезд членов Всероссийского Учредительного собрания. Многие члены были чуть позже арестованы Колчаком, а кое-кто даже вел переговоры с большевиками. Такой вот разброд и шатание. Разные там были люди, разные… И эсеровские боевики – во множестве!

А старпома надобно поверять…

* * *

Ближе к обеду Иван Павлович с разрешения капитана заглянул в дальнюю каюту, где содержался задержанный аферист Ферапонтов-Маркелов, с которым доктору давно хотелось поговорить. Точнее, задать несколько вопросов на мануфактурную тему.

– Нет, уважаемый доктор, – глянув на клочок ткани, аферист покачал головой. – Это не твид, и не шевиот. – Это – габардин! Видите, вот этот вот вполне характерный диагональный рубчик? Он, знаете ли, образуется благодаря особому способу переплетения нитей, называемому саржевым. Именно это придаёт габардину прочность, износостойкость и элегантный внешний вид. Это вот – шерстяной габардин, из стопроцентной мериносовой шерсти. Между прочим – английской, и очень даже не дешевой.

– Говорите, габардин? – повторил Иван Павлович. – А этот вот кусок – от чего? От пиджака, куртки, или, может быть – от пальто?

– Не от куртки, точно! – задержанный отчего-то развеселился. Может быть, под арестом он просто страдал от скуки?

– От летнего пальто, а скорее всего – от пиджачной тройки. Знаете, такие шикарные костюмы – брюки, жилет и пиджак. Есть еще пары… Но пары из габардина нынче редки… Там, скорей, полотно…

– Значит, костюм-тройка? Брюки, пиджак и жилет… А пиджак… Его можно отремонтировать? Ну, в данном случае?

– Почему же нет? – рассмеялся Ферапонтов. – Если хороший портной… Просто подобрать нужный ассортимент ткани и пришить новый лацкан.

Проверить, остались ли в гардеробе старпома темные габардиновые брюки и жилет? Уж порванный-то пиджак он, наверняка, давно уже выкинул, избавился от возможной улики…

Хорошо бы, да… Но, на основании чего? Одних лишь догадок? Пойдет ли на это капитан?

* * *

Вернувшись к себе в каюту, доктор поежился от холода. Ланской, уходя, оставил открытым выходившее на палубу окно – проветривал. В принципе, для гигиены и неплохо…

Черт! Иван Павлович вздрогнул, увидев лежащий на краю столика почтовый конверт! Обычный штемпельный конверт, какие использовались еще в царской России, правда, нынче на штемпеле красовался герб РСФСР! Пачка таких конвертов лежала в салоне на этажерке – любой мог взять.

Однако, ни наклеенной марки, ни адреса… Похоже, кто-то подбросил в окно! Хм… даже не запечатали…

Почему-то волнуясь, Иван Павлович развернул листок. Обычный, вырванный из школьной тетрадки в клетку.

«Докторам. Тов. Петрову и тов. Ланскому», – было написано в верхнем правом углу простым серым карандашом. Печатными буквами, как и весь остальной текст…

«Пишу именно вам, – сообщал, некто, – Потому что не думаю, что капитан поверит мне. А именно: полтора года назад при обстоятельствах, которые не имеют отношения к делу, я видел старшего помощника 'Амазонки» Мещерякова в Самаре, в автомобиле, в компании руководящих деятелей Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧ): г-д Климушкина, Фортунатова и Нестерова. О чем и сообщаю настоящим письмом.

Уважающий советскую власть патриот'

– Однако! – прочитав, присвистнул доктор. – А вот вам и КОМУЧ! Впрочем, может быть, Мещеряков этого и не скрывал? Покаялся – и был принят на работу… Так ведь бывает, и часто. Хотя… тогда Буров бы знал.

* * *

Письмо еще раз перечитали втроем, в каюте капитана.

– Что скажете? – Иван Павлович напряженно оглядел всех.

– Обычная анонимка, – достав кисет с махоркой, пожал плечами Буров. – Вы даже не представляете себе, сколько я таких получал! И никогда ничего не подтверждалось. Просто кто-то сводит счеты!

Ланской поежился:

– Хорошо б, коли так! Однако – КОМУЧ! И там он, и тут… Не слишком ли много совпадений? Я бы все же проверил помощника!

– Хорошо! Я его вызову, – капитан скрутил самокрутку.

– Нет-нет! – тут же возразил Иван Павлович. – Сначала надо бы за ним проследить… И негласно обыскать каюту!

– Хм… Обыскать! – Буров покачал головою. – Подсудное дело!

– Так мы ж негласно, Степан Лукич! Никто ничего и не заметит. Тем более – Мещеряков!

– А, коли заметит, так он преступник и есть! – усмехнулся Петр Савельевич.

– Ладно, – капитан, наконец, сдался. – Сам с вами пойду. Сегодня, вечерком. Помощник как раз на вахту заступит.

– Да, – потер переносицу Иван Павлович. – Что про само письмо скажете? Про конверт, карандаш?

– Писал человек грамотный, – Петр Савельевич задумчиво покачала головой. – Я бы даже сказал – старик.

– Почему старик? – удивился Буров.

– Ну, стиль письма такой, – Ланской оттопырил нижнюю губу. – Все эти «а именно», «при обстоятельствах», «уважающий власть».

– Что ж, – открыв иллюминатор, капитан чиркнул спичкой. – Очень может быть. А в остальном… Конверт – обычный, бумага – тоже. А карандашом писал, чтоб с чернилами не возиться! Это ж надо либо в салоне писать, либо чернильницу с пером к себе в каюту принести. Могут и заметить, вспомнить.

– Что ж, логично, – покивал капитан.

Иван Павлович все же решил осмотреть салон… Стопка штемпельных конвертов так и лежала на почке этажерки.

Эх! Если б был специальный порошок для снятия отпечатков пальцев… Увы!

– О, Иван Павлович! И вы здесь? – в полупустой салон вбежала Леночка с ученической тетрадкой в руке. На это раз девушка выглядела куда как веселее!

– Знаете, а он извинился! – усевшись рядом с доктором на диван, первым делом сообщила девчонка. – Ну, Мещеряков! Просил прощения за что, что бы груб. Даже карандаш мне подарил – вот!

Вытащив из сумочки подарок, Леночка протянула его доктору:

– Настоящий «Фабер»! Такими сам Гете писал… А знаете, он оказывается не женат!

– Кто не женат? Гете?

– Да Мещеряков же! Вы мене вообще, слушаете, Иван Павлович? А «Фабера» у него целая коробка… Хороший карандашик!

– И чем же он так хорош? – вернув карандаш, усмехнулся доктор.

– Вот вы не художник, не журналист, потому и не знаете! – девушка весело рассмеялась и вытянула ноги. – Грифель вон какой тонкий, твердый. Значит глины больше, а не графита. Если больше графита – грифель темный и мягкий, может даже рассыпаться! Понимаете?

– Вполне, – рассмеялся доктор. – Хоть я и не художник… И даже ни разу не поэт! Постойте-ка, Леночка…

Иван Павлович показал верхний край анонимки:

– А это вот не «Фабером», случайно, написано?

– О! Любовное послание? – фыркнула журналисточка. – Понимаю, понимаю – тайна! Дайте-ка получше взглянуть… Х-ха! Какой же это «Фабер»? Это что-то с мягким грифелем… Но, не дешевое. Скажем, «Штедлер». Они много таких впускают. Но, «Штедлер» только в Москве можно купить! И, наверное, еще в Петрограде. Как и «Фабер», к слову сказать.

* * *

Производство тайного обыска в каюте Мешерякова было обставлено в лучшем детективном стиле! С отвлечением фигуранта, с прикрытием, и даже со стоявшим на шухере Ланским. Последний должен что-то насвистеть, если кто-то вдруг покажется в коридоре. Хотя, выставленный у трапа вахтенный матрос не должен был пускать никого, под предлогом проведения дезинфекции, но, всякое ведь бывает. Потому – перестраховались.

– Прямо водевиль какой-то! – с трудом открывая каюту, посетовал капитан. – Замок еще заедает… Черт! Ага… открылся…

Иван Павлович тихонько рассмеялся:

– Так и я не думал, что буду в самодеятельности участвовать! Да еще в роли сыщика.

– Вот! – обернувшись на пороге, Степан Лукич поднял вверх указательный палец. – Правильно вы сказали – самодеятельность. Тьфу!

– Однако ж, деваться некуда…

– Ну, приступим тогда… Вот, слева, гардероб…

Я отодвинул дверцу… В шкафу в строгом порядке висели на плечиках два комплекта формы – парадная и повседневная, серая летняя «пара» производства фабрики «Москвошвея», полдюжины сорочек и… и все! Никакой пиджачной тройки темного габардина!

– Еще разок посмотрю…

– Да что хотите, делайте! – недовольно проворчал Буров:

Доктор вновь принялся рыться в шкафу, на этот раз, куда более внимательнее…

– Тсс! – вдруг прошипел Степан Лукич.

Снаружи послышался свист. Оставленный на стреме Ланской принялся фальшиво насвистывать арию Фигаро… Фигаро здесь – Фигаро там… Браво брависсимо… и все такое…

Вышло что-то среднее между русскими народными песнями и «Раммштайном». Да уж, похоже, музыкальный слух у Петра Савельевич отсутствовал, как класс!

Однако же, кто сюда заглянул-то?

– А-а, доктор! Дезинфицируете? – раздался грубый веселый голос, этакий волжский говор с упором на «о». – То-то я и смОтрю-у-у… Вахтенный-то сказал… А я и не в курсе!

– Боцман! – опустив руку, шепотом пояснил капитан. – И чего его сюда понесло? Хотя, дел у него по всему судну хватает…

– А, здравствуйте, Василий Кузьмич! – Ланской засмеялся так же фальшиво, как и только что свистел. – Рад видеть.

– Так виделись уже с утра… – несколько удивленно протянул боцман. – Хм… что же это меня про дезинфекцию никто не предупредили? Ни Степан Лукич, ни старпом… Ладно! Пойду тогда… Хотел вот замок в каюте Аркадия Юрьевича посмотреть – заедает. Он мне и ключ дал… Ну да мешать вам не стану, попозже зайду.

– Да-да… Давайте, Василий Кузьмич, попозже… Через полчасика, думаю, можно уже!

Послышались грузные удаляющиеся шаги…

– Ушел! – подойдя к двери, на всякий случай сообщил Петр Савельевич.

Буров кивнул:

– Спасибо. Слышим… Иван Павлович! Как у вас там?

– Да сейчас…

Доктор привык во всем действовать методически, потому тщательно осмотрел каждые плечики с висевшей на них одеждой… и наткнулся…

– Ого!

– Что? Что такое? – вытянул шею капитан. – Нашли?

– Да посмотрим…

Иван Павлович снял вешалку с кителем, повешенным поверх темных брюк…

– Гляньте, Степан Лукич! Штаны форменные?

– Да нет, гражданские, – хмыкнул капитан. – Это ж габардин – сразу видно!