Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

– Человек за бортом! – громко закричал капитан. – Спустить шлюпку! Спасательные круги на воду!

Матросы тут же бросились исполнять приказание. Маркелов отчаянно барахтался в студеной воде, как видно, уже сильно сожалея о своем безрассудном поступке. Налетевший ветер гнал по реке серые суровые волны с белыми барашками пены, набежавшая волна накрыла бедолагу с головой…

Все же, тот вынырнул, схватился за спасательный круг, проплывавший мимо… Тут подоспела и шлюпка. Матросы зацепили багром круг, подтянули, вытащили несостоявшегося утопленника из воды и подгребли к пароходному борту.

– Переодеть! Водки! – тут же распорядился Буров. – В медпункт! Под замок! Горячего чаю… Доктор, осмотрите, как он. А уж потом будем разбираться.

Кивнув, Иван Павлович зашагал следом за матросами и пострадавшим. Того сильно трясло.

Войдя в медпункт, доктор тут же оправил одного из матросов за сменной одеждой. Как раз принесли водку.

– Выпейте! – Иван Палыч плеснул в колбочку. – Залпом! Вот так… Хорошо! Что ж вы учудили, голубчик вы мой? Сейчас быстренько растирание, чай и постель!

Постучав, вошел вахтенный с одеждой:

– Там сосед его, Помозов, интересуется – что стряслось? Так я сказал – упал случайно в воду!

– Хорошо!

– Помозов навестить рвался.

– Завтра… Завтра все решим.

Маркелов… или, уже лучше сказать – Ферапонтов… похоже, отделался шоком. Хотя, дальше видно будет, рано пока говорить.

Принесли чай. Горячий и крепкий…

– Спасибо, – потерпевший, наконец, соизволил хоть что-то произнести.

– Чаевничаете? – войдя, усмехнулся Буров. – Хорошее дело. Ну, что же вы так-то, гражданин Ферапонтов? Этак можно бы и на дно. К русалкам захотели? Так им ваша мануфактура без надобности!

– Знаете все? – аферист сгорбился и вздохнул. – Так чего раньше-то не задержали? Тянули зачем?

– Кое-что узнали, да, – покивал Иван Павлович. – Давайте-ка руку – давление померяем… Ага… Ну, что же! Побеседовать с вами можно вполне. Прошу, Степан Лукич.

Сняв фуражку, капитан уселся напротив и окатил подозреваемого тяжелым пристальным взглядом. От этого сурового взгляда Ферапонтов-Маркелов поежился и опустил голову. Хлипковат оказался. Да уж, шалили нервишки, что и говорить! Ну, так и понятно…

– Итак, Анатолий Фролович… – начав допрос, Буров тут же прищурился и склонил голову набок. – Или вы не Фролович? И никакой не Анатолий?

– Анатолий, – тяжко вздохнул аферист. – Только – Иванович. Ну да вы, верно, знаете… Коль уж раскопали!

– Знаем, да, – Степан Лукич довольно кивнул, не спуская с подозреваемого взгляда… Словно бы за горло взял! О всех ваших махинациях с мануфактурой расскажете позже в милиции. Я же хочу лишь кое-что уточнить… Как давно вы знакомы с Праскухиным?

– Праскухин? А кто это? – явно удивился аферист.

– Вы ж в бильярд с ним резались! – не выдержал Иван Павлович. – Каждый вечер! А говорите – не знаете. Зачем врете?

– Так я по фамилиям мало кого…

– Такой молодой чернявый военный, – подсказав, капитан пригладил бороду. – Усики колечками.

– А! – обрадовано протянул Ферапонтов. – Пал Сергеич, что ли? Паша… Так мы уже здесь, на пароходе, с ним познакомились. Хороший человек. Малость только нервный.

Буров побарабанил по столу пальцами:

– Та вы и в гости к нему заходили? В каюту.

– В каюту – нет. Он не звал. Да там и соседи… – пригладив ладонью мокрые волосы, подозреваемый пожал плечами. – Не, не захаживал. Только в бильярдной встречались. Ну, в салоне еще…

Иван Палыч напрягся:

– А вы знали, что у него астма?

– Астма? А-а-а! То-то я и смотрю – закашливался частенько.

– И видели, как лекарство принимал? Ну, пузырек у него такой был…

– Лекарство? Нет, не видел. Иначе б запомнил, точно!

– Значит, в каюту к Праскухину вы не заходили? – подытожил Степан Лукич.

– Да говорю же – нет!

– Хорошо. В каких отношениях вы были с американским инженером Симмонсом? – Буров вновь пригвоздил подозреваемого взглядом.

Тот вдруг улыбнулся… и тут же вдохнул:

– С Джеффом, что ли? Хороший парень. Жаль, что так… Так тоже с ним – на бильярде! Он в «американку» ловко шары клал…

– А случайно не знаете, отчего этот хороший парень отказался плыть с вами в одной каюте? – задал жесткий вопрос капитан.

– Отказался? Со мной? – брови мануфактурного афериста удивленно поползли на лоб. – Вот ей-Богу, первый раз слышу! А что, он со мной должен был быть?

– Ну, по билетам сперва так выходило… А потом он попросил поменять, – Буров развел руками. – Что ж, возможности имелись.

– Ну-у… тут я не могу вам ничем помочь, – задумчиво протянул коммивояжер. – Просто не знаю… Нет, ну, надо же!

Больше ничего толкового от Ферапонтова добиться не удалось. Аферы свои он признал, поддельный паспорт – тоже. А вот все остальное…

– Ну? Что скажете, Иван Павлович? – покинув медпункт, осведомился Степан Лукич.

– Думаю, не лукавит, – качнув головой, доктор потер переносицу. – Вел себя вполне естественно. Не напрягался, особо не нервничал… Либо – это великий артист! Щепкин! Иван Мозжухин!

– А что, и так может быть? – удивился Буров.

– Может, – ежась от ветра, Иван Павлович задумчиво посмотрел в небо и передернул плечами. – Был у меня когда-то один знакомый… артист. Некто Рябинин… Век бы его не вспоминать! Но, этому до Рябинина далеко-о.

– И что теперь делать? – капитан вытащил из кармана кисет. – Прямо тупик какой-то! Одно хорошо – машину завтра починят!

– Машину? – радостно ахнул доктор. – Вот это – новость! Вот за это спасибо, Степан Лукич! Значит, поплывем?

– Да уж, двинемся, – скручивая самокрутку, довольно покивал капитан. – И пусть уж следствие да милиция во всем этом разбирается! Надоело уже все хуже горькой редьки, правду сказать! Ну да, что сможем – сделаем.

– Хорошо б еще раз соседние каюты опросить, – предложил Иван Павлович, глянув на часы. – У Праскухина, у американца… Может, кто-то Ферапонтова там и заметил? А вдруг?

– Да, попытка – не пытка, – Буров усмехнулся и поднял воротник кителя. – Только не напрямую, а то снова слухи пойдут. Лучше под видом проверки санитарного режима. Поможете, Иван Павлович?

– Да уж выручу, коли взялся! О чем говорить?

Да уж, пожалуй, именно так сейчас бы и действовал мой старый друг Алексей Николаевич Гробовский. Как они там с Аглаей? Как Зарное, больница?

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что все чаще с ностальгией вспоминает вовсе не прежнюю свою жизнь в далеком будущем, а вот именно это, недавнее. Земскую больницу, село, санитарный поезд… И встречу с Анной Львовной, Аннушкой…

– Иван Павлович!

Доктор не успел еще дойти до своей каюты, как кто-то позвал его сзади.

– Да? – резко обернулся врач. – А! Добрый вечер, Аркадий Юрьевич! Что-то хотели?

Аркадий Юрьевич Мещеряков, старший помощник капитана, выглядел, как всегда, безупречно. Худощавый, высокий, с узким, со стрелочками-усиками, лицом истинного аристократа… Сие впечатление подчеркивала ослепительно белая сорочка с черным узеньким галстуком, ярко сверкающие пуговицы, начищенные до блеска башмаки, и тщательно выглаженные брюки.

– Да, – старпом отрывисто кивнул. – Капитан просил пояснить вам насчет размещения пассажиров.

– Ах… да, да. Слушаю вас!

– Пойдемте на мостик. У меня как раз вахта… Да и все судовые журналы там.

Поднялись на капитанский мостик. На конторском столике, слева от штурвала, горела керосиновая лампа.

– Садитесь.

Указав на стул, Мещеряков уселся и сам, вытащив журнал пассажиров:

– Ну-с… вот! Вот посадка в Рыбинске… Все – согласно купленным билетам. А вот тут – просьбы… вот… Смотрите.

Иван Павлович подвинул лампу поближе:

– 07.35. Просьба от гр-на С-А СШ о предоставлении отдельной каюты. По-возможности. Просьба удовлетворена в 07.50.

– То есть, практически сразу? – поднял глаза доктор.

– Так да, – старпом улыбнулся. – Пассажиров немного, свободные каюты имеются. Чего тянуть?

– Аркадий Юрьевич… А это вы лично записывали?

– Ну да! – пожал плечами Мещеряков. – И все хорошо, помню. Американец сразу про каюту и спросил. Я обещал посмотреть.

– То есть, сперва – про каюту… А про соседа когда?

Старпом пододвинул журнал к себе:

– А про соседа – это уж следующий вопрос был. Я ему и тут ответил – согласно билету… Ну и каюту нашел. Кажется, неплохой человек был американец. Ведущий инженер! Помогать нам ехал и… Вот ведь – судьба!

– Да уж. Врагу не пожелаешь, – прощаясь, задумчиво покивал Иван Павлович.

Вот это было интересно! Оказывается, про свободную каюту Симмонс спросил сразу же! А уже потом – пока искали – поинтересовался возможнымсоседом. Так, значит, ему было все равно – кто сосед? Лишь бы никого не было! Лишь бы одному.

Да, одному спокойнее… Правда – скучновато. Впрочем, всегда можно кого-то привести, позвать… Ту же Леночку! Может, и вправду, прав Ланской со своими пошлыми догадками-мыслями?

Что ж…

Не откладывая дальнейшие поиски в долгий ящик, доктор занялся «проверкой санитарного режима».

У каюты Праскухина никто посторонних не замечал. Может, просто не увидели. Что же касается американца, то…

– Та ни, нихто до него не приходив, не ломився… – пояснил в соседней каюте некий плотненький круглолицый тип с вислыми усами – счетовод сельхозартели Корниенко. Именно так он и представился.

Сказал… подумал… и вдруг хлопнул себя по лбу!

– Та как же не прилив? Вот же дурень! Приходила ж! Девица. Рыжая такая. Нахальная. Та она ж в салоне с нами обедает!

Та-ак… Ну, Лена заходила, да… Она и не скрывала…

– Я еще подумал, чего-й-то они там заперлися? – заговорщически подмигнул счетовод. – Дело-то молодое… Но, ничего такого! Не-ет… Коли что было б, я услыхал бы! Стенки-то тонкие. Американец тот иногда ка-ак захрапит – аж спать невозможно! Мы ему тогда стучим в стенку-то… Вот и сосед мой подтвердит, Рувим Генрихович… Он, верно, в бильярдную пошел…

– Таки да! Храпел! – подтвердил Рувим Генрихович, худой, несколько сутулый мужчина лет сорока с пышною рыжеватою шевелюрой и мушкетерской бородкой. Чертежник на Сормовской верфи. – Прямо хоть уши берушами затыкай! И да, мы с соседом ему в стенку барабанили. Но особо-то не ругались. Мистер Джефф Симмонс не какой-нибудь обычный поц был, а инженер от Бога! Смерть его, откровенно-то говоря – большая для нас потеря. Очень-очень большая!

Покойный Джефф Симмонс храпел! Вот и вам и разгадка, почему он хотел жить один. Да чтоб никому не мешать своим храпом! Что же… из-за храпа его и убили? Кто-то из соседей… Просто надоел! Господи… чушь какая! Ну, бред…

Что же, получается, Ферапонтов тут не при делах? Скорее всего – да. Так и выходит… И тогда что же, теперь совсем не осталось подозреваемых?

Рассуждая так, Иван Павлович оперся на фальшборт и задумчиво потер переносицу. Нет, конечно, не стоило окончательно сбрасывать со счетов того же Ферапонтова, да даже и Праскухина… и парней – Коноплева с Трегубовичем… Однако, доктору все же казалось, что все они к смерти американского инженера отношения не имеют.

А к порче машины? Сложно сказать… В самом деле, один ли это человек? Тот, кто испортил машину, и тот, кто убил? Пропавшего Николаева бы спросить, авось, что-то и прояснил бы… Однако, увы!

А, может быть, еще раз осмотреть вещи убитого? Вдруг да завалялась какая-нибудь записка или что-то еще?

* * *

– Храпел? – Буров был удивлен не меньше моего. – Одна-ако… Но, ведь не из-за храпа же его убили? Хотя… бывали и такие случаи. Но, тут – вряд ли… нет…

– Думаю, наши мысли по поводу Ферапонтова, увы, теперь не катят, – признался Иван Павлович. – Хорошо бы еще раз осмотреть вещи американца. Они там, в каюте, в трюме?

– Ценные – у меня, – Степан Лукич обвел каюту рукою. – Вон, в шкафу… Бумажник, паспорт, фотографический аппарат… И больше ничего! Ни блокнота, ни записок каких… ни денег. Ну, могли взять…

Доктор вскинул голову:

– Тогда по номерам купюр можно будет попытаться найти, установить… Ну, это уже следствие. Говорите, фотоаппарат? Взглянуть можно? Я помню, Симмонс на палубе фотографировал.

– Взглянуть? Да пожалуйста, извольте…

Капитан подошел к шкафу…

Эта была переносная пресс-камера или, понятней сказать – фотоаппарат для прессы, знаменитая и выпускавшаяся уже лет двадцать подряд «Goerz-Anschütz Ango». Деревянная, обитая черной кожей, камера коробчатого типа. Матовый экран, и вся линзовая панель выдвигались и убирались, что делало аппарат достаточно компактным и легко умещавшимся в сумке.

Иван Павлович уже как-то сталкивался с подобным экземпляром, и кое-что о нем знал. Разработанный с использованием чрезвычайно инновационной конструкции затвор Goerz-Anschütz был способен на выдержку 1/1000 секунды! В верхней части корпуса находилась видоискатель, так же никуда не делся и используемый для фокусировки стеклянный экран.

– Отличная вещь! – осматривая камеру, повалил доктор. – Видите, здесь индикатор, рисунок… Т. е. фотопластинки там нет, вытащена. Верно, сам Джефф и вытащил, чтоб потом проявить. Я так полагаю, пластинок у него должно быть много.

– В каюте, кажется, видел, – Буров поднялся на ноги и надел на голову фуражку. – Идемте, поглядим. Хотя… в любом случае их мы здесь не проявим и не отпечатаем.

– Да, желатиновые пластинки тем и хороши, что их не надо сразу проявлять, – выходя в коридор, покивал доктор. – Можно экспонировать, а проявить потом – в городе. В Нижнем, уж всяко, множество фотоателье! Там и проявят, и отпечатают. Очень удобно!

– Ну да…

Фотопластинок в каюте убитого американца капитан и доктор не нашли, как ни искали! И это было странно. Ведь, раз человек занимался фотографией, то ведь должны быть и фотопластинки!

Иван Павлович еще раз выдвинул ящики стола… Потом, подложив кусок газеты, опрокинул мусорное ведро. Увы, пластинок там тоже не нашлось. Однако…

Среди рваных бумаг и прочего мусора внимание доктора вдруг привлек яркий красно-желтый обрывок. На тонком картоне виднелась большая черная буква «О» и, по ней же, сверху – голубым цветом на белом фоне – «…нки». «ФОТОпластинки»!

– Ну, вот, были же! – Иван Павлович потер переносицу. – Как думаете, делись они куда?

– Уборку после убийства не делали, – нахмурился Буров. – Я запретил! Потом ведь следствие будет.

Доктор покачал головой:

– Значит, можно предположить, что кто-то их засветил и на всякий случай выбросил. В Волгу! Не думаю, правда, что из-за этих фотографий Симмонса и убили. Но, все же, что-то там было…

– Ну, теперь уж не узнаем… – поправив фуражку, развел руками Степан Лукич.

Иван Палыч вдруг улыбнулся:

– Почему ж? Кое-что узнаем. Журналистка Леночка по всей палубе за Джеффомтаскалась! Училась фотографировать… Может, и вспомнит что?

Леночку доктор отыскал в салоне. Та сидела на диванчике, вытянув ноги, и читала сатирический журнал «Оса». Выглядела девушка не очень – осунулась, побледнела. События последних дней дались ей весьма нелегко.

– Это правильно, что вы веселые журналы читаете, – поздоровавшись, Иван Павлович присел рядом. – Извиняюсь, что отвлеку.

Леночка повела плечом:

– Да пожалуйста, отвлекайте. Даже лучше еще. Что-то хотите спросить?

– Да, – отрывисто кивнув, доктор заглянул журналистке в глаза. – Помните, Джефф фотографировал на палубе? Вы еще с ним тогда ходили…

– Да, напросилась… Камера у него хорошая… «Анго». Я еще подумала – вот бы нам в редакцию такую! Эх… Джефф, Джефф…

– А что он снимал, помните?

– Да разное… – девушка задумчиво отложила журнал. – Пейзажи снимал, виды… людей.

– А кого, не припомните?

– Да он портреты не делал… Такая быстрая репортажная съемка. Затвор позволяет. Успевай только пластинки менять!

– И все же, может быть, вспомните?

– Иван Павлович… – Леночка хитровато прищурилась и склонила голову набок. – Вы… Вы ведь не просто хороший врач, да? Вопросы такие задаете…

– Да, – спокойно признался доктор. – Помогаю капитану вести предварительное дознание.

– А что тут дознавать? – девушка округлила глаза. – Ну, умер, да. Несчастный случай! Просто не повезло. Бедный Джефф! Или…

– Понимаете, нужно очень тщательно установить и зафиксировать все обстоятельства смерти… Иначе капитан будет виноват! – быстро… пожалуй, даже слишком быстро… ответил Иван Павлович.

Леночка усмехнулась:

– Кажется, понимаю… Да! Я помогу! Вспомню. У меня же память… Вот, сейчас немного приду в себя и…

Вдруг послышался гул и в салоне вспыхнул яркий электрический свет! По всему судно пробежала вибрация, прозвучал могучий басовитый гудок.

– Машина! – вскочив, журналисточка радостно всплеснула руками. – Они починили машину! Наконец-то… Иван Павлович, что же мы сидим? Бежим же скорее на палубу! Бежим!

Глава 14

Вечер вступил в свои права незаметно. Пароход замедлил ход. Туман за окном сгустился до молочной белизны, фонари еще не успели зажечь, и только редкие ходовые огни «Амазонки» разгоняли тьму жалкими желтоватыми пятнами. Иван Павлович вышел на палубу после обхода – Ермолин, которому он вчера в экстренном порядке вырезал аппендицит, наконец заснул спокойно, температура пошла на спад, и можно было перевести дух.

Ноги сами вынесли его в кормовую часть, где не горело ни одного фонаря. Здесь можно было уединиться с мыслями, обдумать все и просто отдохнуть от людей. Вода лениво плескалась о борта, словно пробуя металл на прочность. Доктор оперся о фальшборт, глядя в чёрную, маслянистую воду, в которой отражались редкие звёзды.

Мысли текли тягуче, как тот самый туман. Вспомнилась почему-то Москва, Аннушка, ещё не родившийся ребёнок, которого хотелось увидеть скорее. Подумать только – ребенок… Вот уж не думал, что так все повернется. Ребенок… Это хорошо. Воспитаю. И образование дам. Врачом будет!

Вспомнился Спасск и та, другая жизнь, двадцать первый век, оставленный без сожаления, но иногда дающий о себе знать странной тоской по вещам, которые здесь казались бы чудом.

Иван Павлович не услышал шагов.

Только почувствовал – спиной, затылком, тем особым животным чутьём, которое вырабатывается у тех, кто не раз бывал на волосок от смерти. Резко обернуться не успел – тяжёлый удар обрушился на голову, расколов мир на слепящие белые искры.

Иван Павлович не упал. Ноги подкосились, но он уцепился за фальшборт, разворачиваясь всем телом. В темноте – только силуэт, высокая фигура в тёмном, лица не разобрать, даже роста не понять. Рука нападавшего рванулась к его горлу, но доктор перехватил запястье, сжал изо всех сил, как учили когда-то – в той, другой жизни, на курсах самообороны, которые он посещал скорее из любопытства, чем из нужды. Теперь это пригодилось.

– Кто… такой? – захрипел доктор, пытаясь зацепиться за одежду нападавшего, удержать, не отпустить.

В ответ – глухое рычание. Металлический холодок у виска – пистолет. Дуло ткнулось в висок.

Иван Павлович рванулся, уходя от ствола, увлекая нападавшего за собой, к фальшборту. Они сцепились, тяжело дыша, скользя по мокрым доскам палубы. Пальцы доктора нащупали край чьей-то одежды – плотная ткань, пуговица, что-то ещё – и он вцепился мёртвой хваткой, но тень оказалась сильнее, рванулась, вырываясь, и ткань осталась у него в руке.

Голоса. Где-то впереди – матросы. Перекликаются, смеются, идут сюда, к корме. Нападавший замер на секунду, понял, что все пошло не по плану. Потом резко развернулся и исчез в темноте – бесшумно, как и появился. Только хлопнула где-то дверь, да стихли шаги.

Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови – из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок – пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

– Вы тут? – окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. – Товарищ доктор? Это вы?

– Я, – ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. – Всё в порядке. Поскользнулся.

– Темно же, – посочувствовал матрос. – Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

– Зажгите, – хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани – оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь – что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.

Матрос ушёл за фонарём. Иван Павлович шагнул к борту, перегнулся через фальшборт, глядя в воду. Там, в чёрной глубине, отражалась только его собственная бледная тень.

Вот тебе и уединился…

Прижимая к груди клок ткани, Иван Павлович побрёл к капитанской каюте, пошатываясь и придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

* * *

– Войдите, – раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за столом, перед ним – остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев доктора, Буров поднялся было, но Иван Павлович взмахнул рукой:

– Сидите, Степан Лукич. Всё равно сейчас сядем.

Он опустился на стул, положил на стол оторванный клок ткани. Буров перевёл недоуменный взгляд с окровавленной губы доктора на этот лоскут, потом снова на лицо Ивана Павловича.

– Что случилось?

– На меня напали. На корме, там, где фонарей нет. Ударили по голове, пытались сбросить за борт. Или застрелить, не понял – пистолет приставляли к виску.

Буров побледнел, насколько может побледнеть обветренный волгарь.

– Кто? Видели негодяя?

– Темно было. Только силуэт. Средний рост. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать. Признаться, не ожидал.

– А это? – капитан кивнул на лоскут.

– Схватил, когда вырывался. Ткань дорогая, тонкая. Не роба, не телогрейка. Пиджак или пальто.

Буров взял лоскут, повертел в руках, понюхал – словно это могло что-то дать.

– Дорогая, говорите? – переспросил он задумчиво. – Стало быть, не матрос и не кочегар. И не те рабочие, что в третьем классе едут.

– Не похоже, – согласился Иван Павлович. – Ткань добротная, почти как… – он запнулся, вспомнив, – да почти как мой твид, но темнее, плотнее. Такое пальто или пиджак не каждый купит.

Буров отложил лоскут, встал, прошёлся по каюте. Потом остановился у иллюминатора, за которым клубилась непроглядная ночь.

– Ну, вот и дождались, Иван Павлович, – сказал он глухо. – Убийца нервничает.

– Я тоже так думаю, – кивнул доктор. – Мы слишком близко подошли. Он понял, что мы идём по следу, и решил убрать того, кто ведёт расследование.

– Вас, – уточнил капитан. – Вас решил убрать. Потому что вы врач, потому что вы нашли яд во рту у американца, потому что вы задаёте вопросы, осматриваете людей, собираете информацию. А значит…

– А значит? – спросил Иван Павлович, не дождавшись ответа от Бурова.

– А значит мы уже встречались с убийцей.

– С чего вы так решили?

– А с того, что он понял, что мы идем по следу, когда задавали вопросы.

– Не обязательно. Мы могли напрямую его и не спрашивать. А о допросе он узнал из рассказа кого-нибудь. Те же военные могли за игрой сболтнуть – мол, доктор при осмотре много лишних вопросов задает. Или вовсе подслушать, незаметно где-нибудь стоял в коридоре, подслушивал. «Амазонка» – не такое уж большое судно, слухи распространяются быстро.

Он вернулся к столу.

– И что же теперь? – спросил доктор, потирая ушибленную голову.

– Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.

– Степан Лукич, я же не ребёнок…

– И не спорьте, – отрезал Буров. – Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.

Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.

– Хорошо, – сказал доктор. – Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.

– Меня ему не достать, – усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. – Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь – то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы – на виду. Поэтому вы – мишень.

Он помолчал, потом спросил:

– Этот клок… что с ним делать?

– Спрячем, – ответил Иван Павлович. – В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая – может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.

– А пока – молчок?

– Пока – молчок, – кивнул доктор. – Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я – только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.

Буров протянул руку через стол.

– Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.

Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.

– Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно – жена ждёт.

– Вот, – капитан кивнул, отпуская руку. – О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.

– Спасибо, Степан Лукич.

– Не за что, – ответил капитан. – Постойте, вижу, что голова болит у вас.

– Болит, – кивнул доктор.

– Сейчас. Есть у меня лекарство.

Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.

– Пейте, Иван Павлович, – сказал он, протягивая. – Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.

– Да я…

– Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.

Доктор хотел было отказаться – профессиональная привычка, – но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.

– Ещё? – спросил Буров.

– Хватит, – Иван Павлович поставил стакан на стол. – Спасибо.

Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали – резко и требовательно.

– Кого там еще недобрая несет?

– Товарищ капитан! – раздался голос матроса. – Товарищ капитан, срочно!

– Войди, – Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь – лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

– Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал – срочно, Ермолину плохо.

– Какому Ермолину? – не понял капитан. – Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

– Ага, он самый! – кивнул матрос.

* * *

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым – Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

– Что случилось? – Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина – жёг, как печка. – Температура?

– Тридцать девять и восемь, – ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. – Мерял дважды.

– Как это может быть? – Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. – Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

– Не знаю, Иван Павлович, – Ланской развёл руками. – Я зашёл проведать – ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я – градусник. И вот.

– Температура подскочила за двадцать минут? – Буров стоял в дверях, сдвинув брови. – Так бывает?

– Не бывает, – ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. – Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

– Упало, – ответил Ланской. – Сто на шестьдесят.

– Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов – края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

– Может, он что-то съел? – спросил Буров.

– На голодной диете, – отрезал Ланской. – Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

– Или выпил? – не унимался капитан.

– Что вы, Степан Лукич, – Иван Павлович покачал головой. – Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

– Иван Павлович? – окликнул капитан.

– Двадцать минут, – прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. – Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

– Вы уверены в градуснике? – спросил Буров у Ланского.

– Я дважды перемерил. И третий раз – при вас. – Ланской протянул градусник. – Смотрите сами.

– Верю, – капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту – всё на своих местах.

Что же тогда?

– Иван Павлович… – мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

– Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее – Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс – тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

– Держится, – сказал он, не оборачиваясь. – Давление поднимется – легче будет.

– Температура? – спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

– Сорок и одна, – ответил доктор, сверившись со шкалой. – Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

– Может, ещё камфоры? – спросил Ланской.

– Погодите, – Иван Павлович снова пощупал пульс. – Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут – такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

– Что с ним? – Буров шагнул вперёд.

– Судороги начинаются, – Ланской бросился к столу за шприцем. – Иван Павлович, может, всё же камфору?

– Нельзя, – тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось – судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

– Мёртв, – сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился – по старой привычке, на которую не обращали внимания.

– Как же так, Иван Павлович? – спросил капитан глухо. – Вы же говорили – операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…

– Говорил, – ответил доктор, глядя на свои руки. – И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.

– Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? – вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: – Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? – Ланской поднял голову. – Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?