Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Он… он сейчас занят. Лучше завтра подойдите.

Иван Павлович не стал откладывать, помчался к Степану Лукичу прямо сейчас. Нужно было обсудить новую поступившую информацию, и немедленно.

Буров открыл сразу – не спал, сидел над картами, курил. Увидев доктора, провёл рукой по лицу, отгоняя усталость.

– Заходите, Иван Павлович. Что-то случилось? Опять кого-то отравили? Или кто-то подрался?

– Слава богу нет, но случилось, Степан Лукич. – Иван Павлович присел на диван, не дожидаясь приглашения. – Я только что говорил с Ермолиной. С Анастасией Ивановной.

– С женой бунтовщика? – капитан усмехнулся. – И о чём же вы говорили? Дай угадаю – просила за своего мужа?

– Не угадали. О смерти Симмонса. Она видела кое-что. В вечер его смерти. В бильярдной.

Буров отложил самокрутку, подался вперёд.

– Говорите.

Иван Павлович пересказал всё, слово в слово – про карты и про ссору. Про то, как адъютант вышел следом за американцем, как вернулся злой и требовал коньяку. Капитан слушал молча, не перебивая, только брови его всё больше хмурились.

– Чернявый, говоришь? – переспросил он, когда Иван Павлович закончил. – Адъютант комдива? Звать его – Праскухин, кажется. Или Прахин? Забыл. Молодой, горячий.

– Она не назвала фамилию, – ответил Иван Павлович. – Но описала точно.

– Видел я его. На мостик заходил, карты спрашивал. Держится гордо, как павлин. А за игрой не видел. Не в тех чинах, чтобы с ними в одном салоне сидеть. Но по лицу видно, что из горячих, которые чуть что – за нож хватаются. Но Иван Павлович, неужели вы не знаете, что в бабьи сплетни верить – себя не уважать, – капитан вздохнул, потёр переносицу. – Однако отметать нельзя. Всё может быть.

Он встал, прошёлся по каюте, заложив руки за спину.

– Версия, в общем, рабочая. Мотив – деньги. Честь офицерская. Проиграл иностранцу – позор. Сумма, видать, приличная. Только вот…

Буров остановился у иллюминатора, посмотрел на тёмную воду.

– Убить – это одно. А отравить? Белладонной? И чтобы никто ничего не понял? – Он обернулся. – Это не по-офицерски как-то, понимаете?

– Почему?

– Потому что среди военных принято иначе. Стреляться. Дуэли там, или поединки. Холодное оружие – шашки, штыки. На худой конец – драка. Но яд? Это… это по-бабьи как-то. Как в книжках, ей-богу. Офицер, который травит… Его свои же засмеют.

– А если он не мог стреляться? Если американец отказался бы от дуэли? Если побоялся или не счёл нужным? Цель то была другая – деньги.

– Все равно, как-то… сомнительно что ли…

Иван Павлович задумался. Буров говорил разумно. Офицерская честь – понятие сложное, но в одном оно едино для всех: открытое столкновение предпочтительнее скрытого удара. Тем более такого – тонкого, почти незаметного, требующего знаний и навыков, которых у строевого лейтенанта, скорее всего, нет.

– Но отметать нельзя, – повторил своё слово капитан. – Экзотика, редкость, но не невозможно. Всякое бывало. Я на той войне насмотрелся… Там и не такое творили.

– Значит, нужно с ними поговорить, – сказал Иван Павлович. – С комдивом, с комиссаром, с адъютантом. Осторожно, без обвинений. Просто понять, где они были, что делали, как отреагируют на вопросы.

– Согласен. – Буров вернулся к столу, сел. – Но сами понимаете, военные – народ особый. Просто так допрашивать их нельзя. Они к нам не относятся. Не в нашем подчинении. Могут послать.

– А вы пригласите их в гости. Для разговора. Как капитан судна – с командирами. Обмен мнениями.

– Попробую. – Капитан усмехнулся. – Но завтра утром. Сейчас уже поздно.

Он помолчал, закурил новую самокрутку.

Иван Павлович поднялся.

– Тогда до завтра, Степан Лукич. Завтра поговорим с военными.

– Давайте, доктор, – капитан кивнул. – Давайте. Вы же знаете. Время не ждёт.

Глава 7

Утром сгустился туман. Седой, похожий на вату, он окутал «Амазонку». Не видно ни реки, ни тем более берегов.

Иван Павлович поднялся рано. Ланской еще спал, уткнувшись носом в подушку и мерно посапывая. Доктор наскоро умылся, оделся и вышел на палубу.

Влажный, холодный воздух неприятно остудил спину, обволок лицо. Где-то в тумане закричала невидимая птица – резко, тревожно, словно предупреждала об опасности. С палубы доносились голоса матросов – перекликались, проверяли швартовы.

– Доброе утро, Иван Павлович! – окликнул его Якименко. Парень стоял у фальшборта с кружкой горячего чая, пар поднимался над жестяным краем. – Чай будете? У меня тут чайничек. Горяченький.

– Спасибо, Ефим. Не откажусь.

Якименко подал кружку. Чай оказался крепким, сладким – согрел сразу.

– Как там наши больные? – спросил Ефим. – Тифозные?

– Без изменений. Температура держится, но пока хуже не становится. Раненый кочегар пришел в себя вчера под вечер.

– Слава богу, – Якименко перекрестился и тут же смутился. – Тьфу ты, привычка деревенская. По-старому еще. А тот, второй… Николаев? Так и не нашелся?

– Нет.

– Плохо, – парень покачал головой. – Очень плохо.

Иван Павлович допил чай, вернул кружку.

– Ефим, ты слышал что-нибудь про карточную игру в вечер смерти американца?

– Слышал. Бабы болтали. А что?

– А что именно болтали?

– Да разное. Кто-то говорил, что этот, адъютант комдива, здорово проигрался. Чуть ли не все командировочные спустил. И будто бы он на Симмонса зуб имел. Только я в эти сплетни не верю, Иван Павлович. Адъютант, он при командире, человек подневольный. Ему бы скандалов не надо.

– Разумно, – кивнул доктор. Но про себя подумал, что проверить все равно стоит.

– Пойду, – сказал Ефим, допивая чай, – мне к механику нужно.

Якименко ушел. Иван Павлович отправился к капитану.

* * *

Буров уже проснулся и сидел за столом с неизменной самокруткой. Перед ним лежал список – судовая роль, подчеркнутые фамилии.

– Доброе утро, Степан Лукич.

– Здравствуйте, Иван Павлович. Садитесь. Ну что, попробуем разговорить этих игроков?

– Попробуем, – кивнул доктор.

– Под видом медицинского осмотра и поговорим. Только нее всех сразу. Сначала с комиссаром поболтаем. Он человек бывалый, умный. С ним проще будет.

– А адъютант?

– Адъютанта оставим на потом, так сказать на закуску. С ним нужно аккуратнее. Молодой, горячий. Может, ни в чем не виноват, а нагрубить – нагрубит. Распалится – толку не будет.

– Хорошо. Когда пойдем?

– Сейчас. Я уже послал матроса – пригласить товарища Ратникова сюда. Сказал – для консультации по поводу карантина и порядка на судне. Официально. Вы уж поддержите меня, для виду осмотрите его, сердце послушайте, прочие дела медицинские.

– Это сделаем.

Ждать пришлось недолго.

Комиссар Михаил Федорович Ратников вошел в капитанскую каюту спокойно, с достоинством. Это был человек лет сорока пяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Тужурка на нем была хоть и потертая, но чистая, выглаженная, сапоги начищены до блеска.

– Звали, товарищ капитан? – спросил он, оглядываясь. Увидел доктора, кивнул. – И вы здесь, Иван Павлович. Что-то случилось?

– Ничего особенного, товарищ Ратников, – Буров указал на стул. – Присаживайтесь. Доктор Петров проводит профилактический осмотр пассажиров – все-таки карантин, тиф. Решили начать с военных, как с организованной группы. Так сказать, показательный пример остальным.

– Понимаю, – комиссар сел, положил руки на колени. – Дело нужное. Что от меня требуется?

– Для начала – ответить на несколько вопросов. О самочувствии, контактах, – Иван Павлович открыл саквояж, достал блокнот и карандаш. – Как спалось? Нет ли утомления, головной боли, тошноты?

– Спал нормально. Голова не болит. Тошноты нет, – четко ответил Ратников.

– Аппетит?

– Нормальный. На завтрак ел кашу с маслом, – он повернулся к капитану, улыбнулся6 – Не в укор, конечно, но каша немного подгорела. Впрочем, вполне себе вкусная.

– С поварами нынче туго, – буркнул Буров. – особенно на флоте.

– Отлично, – произнес Иван Павлович. – Давайте измерю давление.

Доктор достал прибор, закатал рукав тужурки комиссару. Тот послушно протянул руку.

– Скажите, Михаил Федорович, – как бы между делом спросил Буров, пока Иван Павлович нагнетал воздух. – Вы вчера в бильярдной были?

– Был. Некоторое время. С Ермолаем Ивановичем, с адъютантом.

– И задержались там допоздна?

– Не очень. Часов до одиннадцати, наверное.

– Американского инженера там видели?

– Видел. Он играл в карты с Павлом, с адъютантом нашим.

– И как игра? – капитан небрежно поправил фуражку.

Ратников чуть помедлил.

– По-разному. Павел – парень горячий. Проиграл немного, погорячился. Сказал лишнее. Но потом извинился.

– Извинился? – переспросил Буров. – Значит, конфликт был?

– Не конфликт, а так… мелкая размолвка. Словесная перепалка. Кто за карточным столом не ссорится? Павел молодой, самолюбивый. Проиграть иностранцу для него обидно. Но все закончилось хорошо.

– Так значит, драки не было? – уточнил капитан.

– Что вы! Какая драка? Пожали друг другу руки и разошлись.

– А вы, Михаил Федорович, – спросил Иван Павлович, отпуская манжету тонометра, – не замечали за адъютантом какой-нибудь… нервозности? После игры?

– Было немного, – признал комиссар. – Но это понятно. Деньги проиграл. Командировочные. Придется, поди, занимать теперь до получки. Кто ж этому радуется?

– Он что-нибудь говорил? Угрожал? – как бы невзначай поинтересовался Буров.

– Нет, – твердо ответил Ратников. – Что вы, товарищ капитан. Павел – военный человек, дисциплинированный. Сказал сгоряча за столом про нечестную игру, но тут же извинился. Больше ничего не говорил. И уж тем более – не угрожал.

– А после игры, – Иван Павлович делал вид, что записывает показатели давления, – вы не видели, куда пошел Симмонс?

– Он ушел спать. Сказал, что устал и хочет отдохнуть.

– А Праскухин?

– Вышел покурить. Вернулся через несколько минут, сел за столик, выпил коньяку… Я, честно говоря, не следил. Мы с комдивом обсуждали свои дела, – Ратников вдруг задумался. – Только я совсем не понимаю, как это все относится к медосмотру?

Буров замешкался, но помог Иван Павлович.

– Относится, и напрямую, Михаил Федорович, – уверенно произнес он. – Играли допоздна, а это значит не выспались. А отсутствие или нехватка сна очень сильно влияют на организм. К тому же сама игра – это нервы. А все болезни, как известно из-за чего? Правильно – из-за нервов. А человек проигрался – наверняка нервничал.

– Понятно, – кивнул Ратников, закуривая. – Теперь понятно. Это вы верно, Иван Павлович, говорите. Все болезни из-за нервов. Вы вот думаете, что раз я военный человек, то и нервы у меня железные? Ведь многие так думают. А это не так.

Ратников усмехнулся.

– Какие там железные! Вот, к примеру, в восемнадцатом году было дело. Под Царицыном.

Он расстегнул верхнюю пуговицу тужурки – словно ему стало душно.

– Мы тогда отступали. Деникин наседал, сил у нас почти не осталось, снарядов – кот наплакал. Я тогда комиссаром полка был. И вот, получаю приказ: держать позицию любой ценой. Любой ценой, – повторил он с нажимом. – А у меня в полку – триста штыков. Триста. И пулемет один, и тот на ладан дышит. А против нас – бригада отборная, с артиллерией.

Он замолчал, глядя в одну точку на стене.

– И что же? – осторожно спросил Буров.

– А то, – Ратников покачал головой. – Трое суток мы держались. Трое суток, товарищи. Без сна, без отдыха. Земля горела под ногами. Буквально горела. Потом подошло подкрепление, нас сменили. И тут меня скрутило. Никогда такого не было. А тут вдруг…

– Что именно? – спросил Иван Павлович.

– Затрясло всего. Руки ходуном ходят, зубы стучат, в глазах темнеет. Думал, конец мне. Полевой врач посмотрел, говорит – нервное истощение. Организм не выдержал. Отправили в тыловой госпиталь. Три недели отлеживался, пил какие-то настойки, бромид калия… Еле на ноги поставили. Да думаю и не эти отвары помогли. Мы там с товарищем санитаром спиртом еще немного подлечились. В общем, отошел.

Ратников затушил окурок, спохватился.

– Я, наверное, отвлекаю вас болтовней тут своей? Пойду.

– Спасибо, вы нам очень помогли.

– Да не за что, – комиссар пожал плечами. – Чем могу – тем помогу. Карантин – дело серьезное. Сами знаете, тиф шутить не любит.

– Вот именно, – подтвердил Иван Павлович, пряча тонометр в саквояж. – Осмотр закончен. У вас все в порядке, Михаил Федорович. Можете быть свободны.

Ратников поднялся, поправил тужурку. Улыбнулся, отдавая честь:

– Разрешите идти?

– Идите, – кивнул Буров.

Дверь за комиссаром закрылась. Капитан и доктор переглянулись.

– Что скажете? – спросил Степан Лукич, раскуривая самокрутку.

– Сказал не все, – ответил Иван Павлович. – Не потому, что врет, а потому что не хочет выносить сор из избы. Для него репутация части – святое.

– Согласен. Конфликт, выходит, все же был. Но драки – нет. Адъютант злился, но не перешел границ. По крайней мере, при комиссаре.

– И главное, – добавил доктор, – Ратников не видел, чтобы Праскухин выходил следом за Симмонсом. Но и не отрицает, что тот выходил курить. В тамбур.

– Значит, адъютант мог выйти в то же время, что и американец. И даже пойти за ним.

– Мог, – подтвердил Иван Павлович. – Но необязательно. Нужно поговорить с Праскухиным. Под видом того же медосмотра. Как и договаривались. Я его осмотрю, а вы, Степан Лукич, будете задавать вопросы. Осторожно, между прочим.

– А если взбеленится?

– Военные люди привыкли к субординации. Скажем, что это общий порядок – всех контактировавших с больными осматриваем. Отказаться не сможет – неудобно перед товарищами.

Буров усмехнулся, выпустил клуб дыма.

– Хитрите, Иван Павлович. Ох, хитрите.

– Профессия такая, – повторил доктор, пряча улыбку. – Зовите адъютанта.

Павел Сергеевич Праскухин вошел неохотно, с настороженным видом. Молодой – лет двадцати пяти, не больше. Чернявый, с густыми бровями и небольшими усиками, закрученными в тонкие колечки.

«Гимнастерка сидит ладно, сапоги начищены, но под глазами темные круги – не спал, видать, ночь, – отметил про себя Иван Павлович, разглядывая гостя. – Держится напряженно, взгляд бегает по сторонам – то на капитана, то на меня, то на дверь. Подозрительный тип».

– Звали, товарищ капитан?

– Присаживайтесь, Павел Сергеевич, – Буров указал на стул. – Доктор Петров проводит профилактический осмотр. Карантин, тиф… Сами понимаете.

– Я здоров, – отрезал Праскухин, но сел.

– Я в этом не сомневаюсь, – мягко сказал Иван Павлович, доставая термометр. – Простая формальность. Всех осматриваем, и военных в первую очередь. Показательный пример для остальных пассажиров.

– А почему именно меня? – Праскухин сузил глаза. – Комдива осмотрели? Комиссара осмотрели?

– Ратникова уже осмотрели. Комдив Ермолай Иванович – следующий.

– И что, у них все в порядке?

– У товарища Ратникова – да, – спокойно ответил доктор. – А у вас сейчас посмотрим. Возьмите термометр.

Адъютант неохотно взял стеклянную трубку, сунул под мышку. Сидел, набычившись, и не сводил с доктора подозрительного взгляда.

– Давно служите, Павел Сергеевич? – как бы невзначай спросил Буров.

– А зачем вам? – тут же отреагировал Праскухин.

– Просто интересуюсь. Военные люди – народ особый. Уважаю.

Праскухин помолчал, потом буркнул:

– С семнадцатого. В Красной гвардии был.

– На фронтах?

– На разных.

– Под Царицыном?

– Пришлось.

Вопросы капитан задавал простые, житейские, но адъютант отвечал односложно, словно боялся сказать лишнее. На каждый вопрос – «зачем?», «почему вас это интересует?», «какое это имеет отношение к моему здоровью?». Буров переглянулся с доктором – тот едва заметно покачал головой. Не идет разговор. Тупик.

– Давайте послушаем легкие, – сказал Иван Павлович, вынимая термометр. – Температура нормальная. Раздевайтесь до пояса.

Праскухин скривился, но гимнастерку снял. Доктор приложил стетоскоп к груди – спереди, с боков, сзади. Дышал адъютант ровно, но в какой-то момент Иван Павлович уловил характерный звук – свистящий, на выдохе.

– Еще раз глубоко вдохните… выдохните… – повторил он. Звук повторился. – Павел Сергеевич, у вас что, астма?

Праскухин напрягся.

– А вам откуда знать?

– У меня стетоскоп в ушах, – усмехнулся доктор. – Свистящие хрипы на выдохе – классический признак. Приступы бывают? Удушье, нехватка воздуха?

Адъютант помолчал, потом нехотя кивнул.

– Бывает.

– И давно?

– С восемнадцатого года.

– С восемнадцатого? – переспросил Иван Павлович. – А что случилось в восемнадцатом?

Праскухин отвел взгляд, закусил губу. Было видно – не хочется ему говорить. Но доктор смотрел спокойно, терпеливо, по-врачебному. И адъютант вдруг выдохнул – не то сдался, не то решил, что скрывать уже бесполезно.

– Под Петроградом было. Юденич наступал. Мы оборонялись. Немцы помогали белогвардейцам – как сейчас помню. Применили газы.

– Газы? – насторожился Буров.

– Да. Ветер в нашу сторону дунул. Не ожидали мы. Противогазов на всех не хватило. Я на передовой был, в окопе. Налетело облако – зеленоватое такое, с запахом… не передать. Горло схватило, глаза слезятся, дышать нечем. – Праскухин невольно потер шею. – Еле выполз. Трое суток в лазарете откачивали. А после того – началось. Только простужусь чуть, или переволнуюсь – сразу хрипы, кашель, дышать трудно. Врачи сказали – бронхиальная астма. На всю жизнь. А тут еще утром этот туман. Из-за него.

– Отравление газами действительно может дать такое осложнение, – задумчиво сказал Иван Павлович. – Хлор, фосген… Повреждают слизистую бронхов, потом развивается гиперреактивность. Приступы часто?

– По-разному. Раз в месяц, а то и чаще. Особенно когда нервничаю.

– А в последние дни были?

Праскухин вдруг снова напрягся, взгляд стал жестким.

– А вы зачем спрашиваете? Какое это отношение к тифу имеет?

Иван Павлович пожал плечами с самым безмятежным видом.

– Бронхиальная астма – хроническое заболевание. В условиях карантина, при ограниченных запасах лекарств, я должен знать, кому и какая помощь может понадобиться. Мало ли, вдруг приступ случится ночью, а у меня ни эфедрина, ни адреналина под рукой. Ответственность, знаете ли.

Праскухин посмотрел на него исподлобья, но возразить не нашелся.

– На прошлой неделе был, – буркнул он. – В Рыбинске. Сильный. Еле отошел.

– И после этого вы сели на пароход? Сырым осенним рейсом? – в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.

– Дела службы, – отрезал адъютант. – Не я себя посылаю.

– Понятно, – Иван Павлович кивнул и сделал пометку в блокноте. – Павел Сергеевич, вы сказали, что астма обостряется от переживаний и стресса. Не могли бы вы вспомнить, что именно вызвало тот сильный приступ в Рыбинске? На прошлой неделе.

– Какая разница? – буркнул адъютант. – Приступ – он и есть приступ.

– Разница все же есть, – мягко возразил доктор. – Если я знаю причину, я могу помочь ее избежать в будущем. А на пароходе, сами понимаете, с лекарствами туго. Лучше предупредить, чем лечить.

Праскухин помолчал, пожевал губу.

– Какие-то неприятности были, – нехотя ответил адъютант. – Рабочие моменты.

– С кем-то из сослуживцев?

– Нет. С местными.

– В Рыбинске?

– Да. С одним… типом. Из портовых.

Иван Павлович кивнул, делая пометку в блокноте.

«Вот ведь какой скользкий! Ну ничего, и не таких раскалывали».

– А здесь, на пароходе, ничего не беспокоило? Нервы, я имею в виду. Ведь путешествие, карантин, неизвестность…

Праскухин дернул плечом.

– Нормально все.

– Вы, кажется, вчера вечером в бильярдной были? – как бы невзначай спросил доктор. – Я проходил мимо, видел свет.

– Был, – адъютант ответил слишком быстро. И тут же добавил: – Не долго. Посидел, поиграл немного.

– В карты?

– В карты. А что? Карты не запрещены.

– Конечно, не запрещены, – улыбнулся Иван Павлович. – Я к тому, что азартные игры – это тоже стресс. Особенно когда проигрываешь. Сердце колотится, давление скачет, дыхание сбивается… Для астматика – сущий вред.

Праскухин побледнел. Совсем чуть-чуть, но доктор заметил.

– Я не проигрывал, – сказал он глухо.

– Правда? – Иван Павлович приподнял бровь. – А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.

– Какие деньги? – Праскухин сжал кулаки. – Кто вам сказал?

– Никто не говорил. Я же говорю – вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?

Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.

– Слушайте, доктор, – сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. – Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение – к вашим больным?

– Самое прямое, – не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. – Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг – заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?

Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.

– Я спрашиваю о картах, – продолжал Иван Павлович, – потому что любой сильный эмоциональный всплеск – это риск. Ссора ли, обида, гнев – организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.

– Никакой ссоры не было, – сказал Праскухин, глядя в сторону. – Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.

– Кому проиграли?

– Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.

– И что вы сказали лишнее?

Праскухин дернул щекой.

– Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.

– А он?

– Что – он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… – адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.

– Значит, конфликт был исчерпан?

– Да. Полностью.

– И вы не держали на него зла?

– Нет, – слишком поспешно ответил Праскухин.

Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.

– А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.

– Я не врач, – сказал он хрипло. – Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.

– Говорят, – кивнул доктор. – А вы что думаете?

– Я… – адъютант сглотнул. – Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.

– Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.

– Это не повод, – начал Праскухин и вдруг осекся.

– Что – не повод?

Праскухин молчал.

– Ничего, – выдохнул он наконец. – Осмотр окончен? Я могу идти?

– Можете идти, Павел Сергеевич, – сказал Иван Павлович, отступая к столу. – Осмотр закончен.

Праскухин уже взялся за дверную ручку, но доктор словно вспомнил что-то:

– Да, совсем забыл. Вы сказали, что астма у вас с восемнадцатого, после газов. Чем вы её обычно лечите? Эфедрин, говорите?

– Эфедрин, когда есть. Но дорого. А так… – адъютант помедлил, пожал плечами. – Тетка у меня в деревне, травница. Она мне травы даёт. Завариваю, пью.

– Травы? – Иван Павлович сделал шаг навстречу, в голосе – одно только профессиональное любопытство. – Какие именно? Я интересуюсь как врач. Народная медицина порой очень эффективна.

Праскухин чуть расслабился – видимо, решил, что опасность миновала, и теперь можно говорить о вещах безобидных.

– Не знаю я названий. Она даёт – я пью. Горькая такая, настойка. Маленькие листья, ягоды чёрные… Красавкой вроде называется.

Иван Павлович замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только внутри – всё оборвалось.

– Красавкой? – переспросил он как можно более безучастно.

– Ага, – адъютант пожал плечами. – Я в этом не разбираюсь. Помогает, и ладно. Приступы реже стали.

– Да, – кивнул доктор, – при астме красавка расширяет бронхи, снимает спазм. Толковая ваша тётка.

– Она у меня знающая, – в голосе Праскухина впервые прозвучало что-то тёплое. – Её во всей деревне уважают.

– И много у неё такой травы? – как бы невзначай спросил Иван Павлович. – Красавки?

– Да всегда есть. Я перед отъездом новый пузырёк взял. Мало ли, в дороге случится приступ.

– Пузырёк с собой?

– Ну да. В саквояже.

– Иван Павлович, что за красавка такая? – осторожно спросил Буров, не понимая о чем вообще идет речь.

– Трава такая, – очень спокойно ответил доктор, глянув на капитана. – Ее еще по-другому называют… белладонной.