Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

– Ножом под сердце, – осматривая труп, пробормотал Петр Савельевич. – Удар поставлен… Смотри, Иван Палыч! Сразу видно – профессионал! Мясник… или наш брат – медик.

Иван Павлович потер переносицу:

– Да-а… Удар… Что и говорить – удар. Э-эх бедолага! Лучше бы уж в приемник-распределитель.

Парнишка лежал на правом боку, скрючившись, мертвые глаза его неподвижно уставились в дощатую стенку ящика. Убитого тщательно обыскали – карманы были пусты. Ни документов, ни кошелька, лишь старый перочинный ножик.

– Что же он его за борт-то не выкинул, – сдвинув на затылок фуражку, озадаченно протянул Буров. – Так бы и считали, что с рыбаками сбег!

– Так, может, он и собирался, – кашлянув, обернулся Ланской. – Скажем, сегодня ночью. Да не успел!

– Да уж, – доктор Петров покусал губы. – Не вовремя ваш боцман сюда… А так – Петр Савельевич прав. Парень-то пропал под вечер, до ужина еще. На палубах народу много!

– Как-то ведь убийца его сюда заманил, – вздохнул Степан Лукич. – О-ох, грехи наши тяжкие! Три трупа теперь. Еще и пропавший Николаев. Вот это рейс!

Иван Павлович хмыкнул:

– Ну, себя-то так не корите! Мы же знаем – убийца тот еще зверь! Опытный, умный, хитрый…

– Кстати, Морозов со мной за киями пошел, – припомнив, подал голос Ланской. – Где-то около четырех. Так что, вполне может быть, я его последним живым-то и видел.

– За киями? – капитан вскинул голову. – В кладовку?

– Да. Василий Кузьмич мне ключи дал, – Петр Савельевич вдруг улыбнулся. – А то буденовцы наши два кия сломали! Кавалеристы – народ горячий, чего ж! Им что кий, что шашка, лишь бы помахать.

– В кладовку… – выбираясь вместе со всеми наружу, повторил Петров. – А дальше? Дальше-то куда он пошел?

– Да он и до кладовки-то не дошел! – Ланской неожиданно усмехнулся. – Пронимает, вдруг что-то вспомнил… Резко так! Сунул вдруг руку карман… Достал какую-то записку… Мне показалось, почерк был девичий, округлый. И немного духами пахло… этими, как их… ну, недорогими, цветочными… «Сирень», кажется… или «Фиалка»… Нет! Точно – «Сирень».

– Записка, ага… – покусал усы капитан. – Не так и много на «Амазонке» девиц. Найдем! А потом? Потом-то бедняга что делал?

– Так ушел же! – Петр Савельевич развел руками. – Извинился и ушел. Убежал куда-то в сторону третьего класса. Сказал – дела. Ну, ясно какие… Слушайте! А вдруг его не наш убийца, а какой-нибудь ревнивец убил? Такое ведь тоже могло быть.

– Да, могло, – согласился Иван Павлович. – Записка – это уже кое-что. Это могла быть ниточка! Жаль, что мы ее не нашли… А духи, говорите, «Сирень»?

– Да. Такие… дешевые. Да их в каждом ларьке продают, копеек по сорок. Флакончики такие, сиротские, без коробочки.

В глубокой задумчивости, Иван Павлович поднялся на верхнюю палубу. Об убитом по настоянию капитана договорились молчать. Тем более, до конца пути уже оставалось немного.

Записка. Писала девушка. Девушек среди пассажиров было четверо. Две крестьянки из Саратова, школьница с косичками… кажется, Аня, из Рыбинска… и… и журналистка Леночка Уточкина!

– Ну, что Иван Павлович, все размышляете?

Вспомни солнце… Оно и выйдет!

Доктор вздрогнул, увидев перед собой журналистку.

Та-ак… О трупе беспризорника ей, в любом случае, говорить ничего не надо. А вот кое-что расспросить, уточнить… Это, пожалуй, можно! Только осторожненько, без нажима.

– Лена, вы ведь были вчера в бильярдной? Ну, после обеда?

– Ну да, заходила, – девушка подала плечами. – Там ведь весело всегда. Приятель ваш, товарищ Ланской, проигрался… Злой бы, как черт! На меня смотрел, словно я в чем-то виновата. А потом за киями пошел. Да! Как раз еще и Мишка с ним увязался.

– А Миша… э-э… Кроме парней еще с кем-то общался? – пощелкал пальцами Иван Павлович. – Может, за девчонками какими приударял? Дело молодое…

– За мной пытался! – усмехнулась Леночка. – Да я его отшибла. Нужен мне такой ухажер, ага! Да вы ж знаете…

– А кроме вас? Может, к Ане? Или к тем, деревенским?

– Скорей уж, к Ане… Но, та совсем еще девчонка. А деревенские больно уж серьезные, строгие! С такими не забалуешь.

– Понятно, – доктор склонил голову набок. – Лена, что-то мне ваш голос не нравится. В горле не першит?

– Да вроде бы, нет… Хотя…

– И все же надо проверить! Пойдемте-ка к вам, я посмотрю. Чайная ложка найдется?

Леночке повезло, жила без соседей. Каюта не то чтобы люкс, но – второй класс, приличная. Две койки одна над другой, столик, два стула, тумбочки. На столах и тумбочке – карандаши, точилка, блокнотик… Еще губная помада, пудреница… и протенький флакончик дешевых духов «Сирень» производства саратовской парфюмерной фабрики «Красное знамя». На этикетке – веточка сирени и лаконичная надпись – «Духи 'Сирень».

– Хорошие духи, – взяв флакон в руки, улыбнулся доктор.

Сверкнув глазами, барышня улыбнулась в ответ:

– Да! Мне тоже нравятся. Главное – недорогие… И запах приятный. Есть еще «Ландыш», но они слишком уж резкие. А «Фиалка» – не очень стойкие.

– Но… «Сирень» – это обычный аромат?

– Ну да, обычный. Не удивлюсь, если тут у многих такие. Французские, знаете ли, не всем по карману! Мне так точно – нет. Ну, так сейчас и с нашим духами – без проблем. Прошла да купила.

Пошла, да купила…

Осмотрев Леночкино горло, Иван Павлович посоветовал девушке остерегаться ветра и сквозняков, после чего вышел на палубу. И снова задумался.

Конечно, можно было б спросить барышню напрямик – не писала ли она записку, не назначала ли беспризорнику встречу? Но… Лена же почти ответила на это вопрос. Сказала же – отшибла! Как еще понимать? Значит, не она… А, если все же она? И не признается… Если между ними что-то было? И Леночка не захотела огласки, и…

Тьфу! Стоп, Иван Павлович! Стоп. Эдак невесть до чего додуматься можно!

Что у нас тут еще за девушки? И не забывать еще про протрет возможного убийцы… Впрочем, портрет – это громко сказано! Только лишь со спины. Крупная фигура, длинный темный плащ. Седоватые, слегка вьющиеся, волосы… Хм… То же Буров вполне под это описание подойдет. Или – Петр Савельевич! Да еще среди пассажиров с дюжину человек подходящего типа найдется.

Что ж… Пока время есть можно и поискать, подсобить капитану. И начать с девчонок, их все же меньше. Тем более, журналистка, можно сказать, уже проверена… Хм… И каков результат? Что о ней думать? Да пока ничего…

Повезло. Деревенские подружки в ожидании ужина стояли на нижней палубе у парапета и дружно лузгали семечки. Обе осанистые, дородные, с красивыми круглыми лицами и румянцем на щеках, этакий народный, истинно кустодиевский, тип русских Венер! Да уж, есть, за что зацепиться взгляду. Грудь – так грудь, бедра, так бедра… Одеты были просто – длинные темные юбки, телогреи, косынки. И цветные полусапожки из замши. У одной – красные, у другой – коричневые.

– Здравствуйте, девушки, – подойдя, Иван Павлович галантно приподнял шляпу. – Как ваше здоровье? Кашель не беспокоит?

Девчонки подозрительно переглянулись… Она – смуглявая – вдруг прыснула смехом:

– А! Да это ж доктор! Здравствуйте, дорогой товарищ.

– Меня зовут Петров, Иван Павлович.

– Павлова… Маша!

– А я – Павлова Даша.

– Ого! Да вы сестры, что ли?

– Погодки

– То-то я и смотрю – похожи, – рассмеялся доктор. – В гости едете?

– Нет, на учебу, – смуглявая – Маша – по всему, была старшей. – В сельхозтехникум. От нашей сельхозартели. Я на агронома учусь.

– А я – на зоотехника!

– Молодцы какие! А что девчонки, не подскажете, хорошие духи в Нижнем можно купить? Но, чтоб не очень дорого. Супруге в подарок.

– Так вы ж, говорят, из Москвы? Уж там-то духов…

А девушки-то не дуры, ага!

– Хочется, знаете, чего-нибудь местного.

– Тогда саратовские берите, – посоветовала младшая, Даша. – Они хорошие и недорогие.

– А вы какими пользуетесь?

– «Ландышем»! Одни на двоих берем.

– Да вы понюхайте!

Действительно… ландыш.

* * *

Старшеклассницу Анечку доктор обнаружил в салоне. Та сидела на диванчике и читала книжку – тоненькую изрядно затертую брошюрку в яркой красно-желтой обложке с к каким-то жутким рисунком, на котором то ли кого-то резали ножом, то ли душили, то ли вешали.

– Ого! – присев рядом, Иван Павлович вскинул глаза. – Нат Пинкертон! «Красное лицо». Нравится?

– Ну, так… От нечего делать почитать можно, – девушка застенчиво улыбнулась. – Тут у богатого пивовара в Нью-Йорке похитили и убивали дочь! Представляете, страсти какие? И вот, за дело берется сам Нат Пинкертон. Привлекает подружку убитой, фальшивые драгоценности… А дальше я пока не дочитала.

– Понятно!

Девушка застенчиво улыбнулась. Узкое бледное личико, веснушки, большие круглые очки в тонкой металлической оправе, синяя блузка с бантом, светлые косички с голубыми атласными ленточками. С виду – вполне серьезная барышня.

– Я – Иван Павлович Петров, доктор.

– Я знаю, – ярко блеснули очки. – Вы карантин объявляли.

– Не я, – мягко возразил доктор. – Капитан. Но – с моей подачи.

– Так это же все равно! – рассмеялась девочка. – Я – Самохватова Аня. В школе имени Третьего Интернационала учусь. У нас, в Нижнем.

– Домой, значит?

– Домо-ой… Повезло с пароходом!

– Что же вы, одна едете?

– Одна, – Аня развела руками. – Мы целой толпой в Рыбинск ездили. Ну, от школы, на Волжский комсомольский слет! А я приболела и на две недели слегла… Скарлатина!

– О! С этой болезнью не шутят.

– Так и меня сразу в госпиталь… – на тонких губах девушки неожиданно заиграла улыбка. – Там я к Пинкертону и пристрастилась… Много чего прочла. Интересно! Здесь вот – «Красное лицо». Еще говорят, «Воскресший покойник» был… Да вот не найду что-то.

– Так «Покойник»-то у меня! – рассмеялся Иван Павлович. – Кстати, я уже прочел. Там про схватку Пинкертона с безжалостным убийцей Рыжим Биллом! Кстати, хотите, так вам принесу?

– Ой! Хорошо бы!

– Анечка, вы где ужинаете?

– В третьем классе, в столовке. Там такие котлеты вкусные дают! И щи.

– Не забижают? Одну-то…

– Ну что вы! – Анечка фыркнула. – Парни-то все свои – рабочий класс!

– Поди, и вы из рабочих?

– Да! Папенька – токарь, а матушка – табельщица. А старший брат… Он на Сормовской верфи – бригадир!

Сказав, девчушка тряхнула косичками и с гордостью расправила плечи.

– Славно! – покивал доктор. – Поди, подарки вам дарит? Ну там, пудру, помаду… духи…

– Матушка говорит, помаду мне еще рано, – строгим голосом заметила Аня. – А духи я люблю. Особенно – «Сирень». У меня и сейчас полфлакончика есть… Знаете, веточка такая на этикетке.

Та-ак…

– Анечка… А вы с бывшим беспризорником Морозовым Михаилом, случайно, не знакомились? – доктор потер переносицу.

– С Мишкой, что ли? – улыбнулась девчонка. – Ну да. Такой он… неотесанный… и политически неграмотный, да! Но, я его просвещала. Устав комсомола читала, чтоб запомнил. И по истории кое-что… Мне кажется, он уже начал понимать, чем большевики от меньшевиков отличаются! И кто такие Аксельрод, Плеханов, Мартов… Но, все же…

Анечка вдруг замялась и замолчала.

– Что-что? – вскинул голову доктор.

– Все ж он меня начала избегать! – поправив очки, девушка скорбно поджала губы. – Увидит, и сразу куда-то убежит. Мол, по делам…

– И вы написали ему записку!

– Не-ет! – свернув стеклами очков, удивленно возразила Анечка. – Никакой записки я ему не писала. Вот еще!

– Не писали, значит…

– Да говорю же! Ой… Иван Павлович… А можно вас спросить? Медицине трудно учиться?

– А? Что? Ах… – доктор поспешно улыбнулся. – Ах, медицине… Ну-у, как вам сказать… Биологию хорошо знать надо, химию…

– Я – хорошо!

– Так вы что же, в медицинский поступать собираетесь?

– Да! – твердо заявила девчушка. – Я в тифозном бараке практику проходила. От школы.

Иван Павлович лишь руками развел:

– Ну, коли так…

– Товарищ доктор! Можно сказать? – юная собеседница сделал важное лицо.

Оставалось только кивнуть:

– Ну… говорите.

– Вот, был объявлен карантин… А ведь за ним плохо следили! Пассажиры туда-сюда шастали, общались…

Одна-ако! Вот уж чего-чего, а замечаний от пассажиров по поводу несоблюдения карантинных норм, доктор никак не ожидал! А вот – поди ж ты…

– Нет, я видела, ваш коллега… не знаю, как его звать… третьего дня бегал по палубе, что-то там вытряхивал…

– Книжки обсуждаете? – в салон неожиданно заглянула Леночка. – О! Нат Пинкертон! А мне Шерлок Холмс больше нравится.

Анечка растянула губы:

– Я Конан-Дойля тоже люблю… Просто здесь Пинкертон попался. Иван Павлович! Так вы мне «Покойника»-то принесете?

– Кого-кого? – вздрогнув, журналиста округлила глаза.

– «Воскресшего покойника», – понимаясь, пояснил доктор. – Тоже про Пинкертона. Сейчас принесу.

* * *

– Иван Палыч! – на палубе коллегу перехватил Ланской. – Хочу напомнить – нынче твоя очередь делать обход.

– Ах, да, да зайду… – доктор рассеянно поморгал. – Сейчас, саквояж прихвачу только…

Больные с подозрением на брюшной тиф. Трюмный машинист Резников и два сменных кочегара. За которых нынче пахали простые рабочие парни из Спасска и Рыбинска. Ну, а что было делать-то?

Брюшной тиф в средне-тяжелой стадии. Вместо стационарас полным набором лечебных мероприятий – корабельный лазарет-изолятор. Оральная регидрация, щадящая диета, симптоматические средства – жаропонижающие и спазмолитики. Обильно питье и полужидкая пища с достаточным количеством калорий. Супы, бульоны, молочные продукты, каши, паровые котлеты, овощные пюре… Электролиты, коллоидные растворы… хлорид ртути, сулема…

И строгий постельный режим… который тут не очень-то соблюдался…

– Играете? – осмотрев больных, доктор кивнул на засаленную колоду карт на столике.

– А что еще делать-то? – потянулся машинист Резников, длинный костлявый блондин лет сорока. – Тут либо карты, либо пялься в иллюминатор… Хорошо – на палубу выходит, интересно иногда бывает на людей посмотреть.

– Хм… – убрав стетоскоп, доктор поднял глаза. – И кого же вы там видели? Место– то такое… Тут и не гуляет никто!

– Да вот, третьего дня, коллега ваш пробегал, Петр Савельевич, – припомнило Резников. – Я уж думал – к нам, а он – мимо. Где-то под вечер уже. Темнело, а фонари еще не включили. Что-то такое нес… не помню только, что…

– Нес, говорите? Ага-а…

Ланской. Третьего дня. Под вечер. Как сказала Аня – «что-то вытряхивал»! Так, может, не вытряхивал, а выбрасывал? Что ж, подозреваем всех! И Петра Савельича – тоже.

* * *

В столовой третьего класса на ужин давали скоромную солянку, яичницу и жареного леща с редиской, заправленной маслом. Анечка сидела в дальнем углу, пила чай с коржиком и о чем-то болтала с Якименко и Трегубовичем.

– Ну, вот… И тогда доктор Уотсен ему и говорит…

Доктор присел рядом:

– Всей честнОй компании – приятного аппетита!

– О, Иван Палыч! – протянул руку Ефим. – К нам забрели? Кого-то ищете или так, с санитарными целями?

– Анечке вот книжку хочу отдать.

– Ой! Принесли? – обрадовалась девчонка.

Иван Павлович развел руками:

– Да не совсем… Она в медкабинете у меня, не в каюте. Так, если мы с вами прогуляемся…

– С удовольствием! – быстро допив чай, просияла Аня. – А в медкабинете какое-нибудь оборудование есть? Покажете?

– А вот там и посмотрите! Ну, что же, идем?

Откровенно-то говоря, в судовом медпункте, окромя стетоскопов да автоклава для кипячения шприцов, никакого другого оборудования не имелось. Что и понятно – судно-то речное, от цивилизации не оторванное. Правда, вот сейчас… Но сейчас – иное дело, можно сказать – форс-мажор!

На стенах в медпункте висели портреты медицинских светил и старый, пожелтевший от времени «Санитарный листок», посвященный профилактике острых кишечных инфекций.

– Полезная вещь! – войдя, оценила Анечка. – Только надо бы его в салоне повесить. А еще лучше – в бильярдной. Там народу много, а сюда вообще мало кто и заглядывает! Так бы прочли, рисунки бы посмотрели… Глядишь, и руки бы мыли почаще!

– Отличная идея!

Только несколько запоздалая…

– Ой, а это Пирогов? А тот, с бородой – Павлов! – девушка перешла к портретам. – Ого! А это кто? Сам товарищ Семашко?

– Нет, Анечка, это Пастер! – рассмеялся доктор. – Товарищ Семашко – человек скромный, и своих портретов бы в медпунктах не потерпел бы! Вот «Санлистки» – другое дело.

– Иван Павлович! А вы с товарищем Семашко знакомы?

– Мы, Аня, с Николаем Александровичем в одном наркомате работаем. В Наркомздраве. Да! Вот тебе книжка…

– Ага! Спасибо!

Усевшись на топчан, девчушка тут же принялась листать тоненькую брошюрку…

– Анечка! – присев рядом, доктор потер переносицу. – Помните, вы говорили о том, что третьего дня видели на палубе моего коллегу, доктора Ланского?

Отложив книжку, девушка тряхнула косичками:

– Ну, фамилию его я не знаю… Но, видела, да! Правда, мельком… Это уже под самый вечер было. Погода мерзкая – и я сразу в каюту… Он меня и не заметил даже.

– Говорите, он что-то вытряхивал? А не вспомните – что?

– Одежду какую-то… Темную. То ли пиджак, то ли толстовку… Да я не присматривалась, честно-то говоря.

Глава 22

Ланской… Петр Савельевич Ланской, другу, товарищ и коллега – агент бывшего КОМУЧа, эсеровский шпион и безжалостный убийца⁈ Это просто не укладывалось в голове.

Сославшись на дела, Иван Павлович специально припозднился на ужин, чтобы не встречаться взглядом с коллегой. Конечно, и в бильярдную тоже не пошел…

Но, ведь, ближе к ночи Петр Савельевич явится в каюту. Правда, можно притвориться, что крепко спишь. Ну, а завтра?

А завтра, все по-хорошему, уже придем в Нижний! Крайний срок – послезавтра с утра.

Укрывшись от всех в медпункте, доктор принялся размышлять, для наглядности рисуя на листке бумаги чертиков простым «черновским» карандашом. Кстати, у Ланского – «Штеблер», которым была напфисана анонимка на старпома. И, скорее всего, Петр Савельевич врет, что взял карандаш в салоне. Не-ет! Это его личный… свой…

Изобразив очередного чертика, Иван Павлович вдруг подумал – а что вообще он знает о своем коллеге?

Сорок девять лет. Санитарный инспектор при транспортном отделе Наркомздрава. Едет в Москву с пакетом санитарных предписаний и отчетами о вспышках тифа. Бывший военный врач, имевший доступ к закрытым противоэпидемическим материалам. Сам Ланской называл себя человеком «между мирами». Не дворянин, но образованный; не чекист, но связан с властью; не ученый-кабинетник, а практик, видевший фронт, тиф, лагеря, эшелоны смерти…

Все так… Но, если все же коллега не тот, за кого себя выдает, то… Что здесь правда, а что – нет?

Потерев переносицу, доктор попытался понять – что такого несуразного в биографии Ланского? Кстати, та была известна лишь с его слов. Да и «биография» – слишком уж громко сказано. Так, кое-что рассказал, как бы между прочим… и довольно-таки скупо.

И все ж таки… К чему можно придраться, если уж действовать по принципу «каждое лыко в строку»?

Итак… не дворянин… Однако, ловко играет в бильярд! И видно что давно научился. А где бы мог научиться разночинец? Далее… Ланской что-то говорил такое, совсем недавно… Черт, что же, что?

Доктор потер виски и вдруг улыбнулся. Вспомнил! Про Ната Пинкертона зашел разговор… и… И Петр Савельевич сказал, что зачитывался приключениями знаменитого сыщика в корпусе. В корпусе! В кадетском?

И еще был о книжках разговор… Об индейцах. Ланской еще вспоминал, как в детстве строил вигвамы в имении. В имении! Значит – помещик? Тогда логичнее было бы служить «белым», а не эсеровско-меньшевистскому КОМУЧу! Хотя, нынче все так перемешалось, что не знаешь, кто и где! Бывший царь вон, целый таксопарк открыл… Частный перевозчик!

Так… Иван Павлович покусал губы. Теперь – к главному. Причины убийства американского инженера ясны из случайно попавшегося письма. Мог ли Ланской подставить Праскухина с этой его беладонной? Вполне! Как и старпома с габардиновыми штанами! Взять у того же боцмана ключи… Как брал от кладовки… А вот это проверить! Спросить!

Далее… Зачем агенту убивать Ермилина? Ну, тут понятно – подкинуть пузырек и отвести подозрения от себя. Мог ли? Мог. Имел все возможности! Он же считался своим… Мало того – был посвящен во все секретные дела! Чем и пользовался…

Что еще? Иван Павлович нарисовал рогатого черта и усмехнулся – художник из него был тот еще! Ланской же… Зачем он хотел убить Леночку? Тоже ясно. Слишком уж активно вела себя журналистка, вполне могла о чем-то догадаться, выйти на след, пусть даже и случайно…

И все же, какой гад! Устранить девушку… просто так, на всякий случай! Это железные нервы надо иметь. Впрочем, Петр Савельевич как раз такой и есть – железный. Если он вообще Петр Савельевич. И – Ланской ли? Ну, придется пока так называть.

Несчастный беспризорник Мишка Морозов… Тут яснее ясного. Видел агента в момент избавления от улик. Пусть и со спины. Да еще и хвастал, что может узнать. При всех, в бильярдной… Ланской тоже слышал. И немедленно принял меры. Хитро все рассчитал… Ишь ты, любовную записочку выдумал, духи… Эх, Мишка, Мишка… Меньше бы болтал, дольше бы жил!

Теперь – к загадкам. Попавший пьяница Николаев. Он тоже убит? Был как-то связан с Ланским? И тот заставил его убрать кочегара и испортить машину? Или Петр Савельевич сам испортил… Как и – чуть позже – гребное колесо… Зачем? Тянул время! Связной – бакенщик – вовремя не явился, вот и тянул. А когда бакенщик появился – уже можно было спокойно плыть дальше… Вот с письмом, конечно, вышло не очень! Подставился, что и говорить. Ну да тут – случай, дело непредсказуемое.

Так… теперь – пиджак. Был ли у Ланского пиджак из темного габардина? Да, вроде бы, серый только… Ну да, серая пара… Нет, еще, кажется, темная курочка была… Вот тут бы хорошо прояснить…

Черт! А если – зря все? Если Петр Савельевич вообще ни при чем? Просто надежный хороший человек, никакой не шпион и не убийца…

Но, ведь – пиджак-то он выбросил! И на своего коллегу покушался…

Рассказать обо всем капитану? Посоветоваться… Эх, еще бы хоть один штрих. Для пущей уверенности.

Штрих…

Ждать, пока он снова не попытается убить Леночку? Цинично ловить «на живца»? Ну, это уж слишком. Да и Ланской не дурак, знает, что девушка под наблюдением. Так что себе дороже выйдет.

* * *

С недавних пор, а, точнее сказать, с момента невольного ночного купания, Леночку Уточкину плотно опекал старший помощник Мещеряков. И нельзя сказать, чтобы журналистка тяготилась этой опекой, пусть даже это и вызывало недобрые ухмылки Коноплева и Трегубовича. Бурную деятельность свою девушка не прекратила, а наоборот – пустилась в расследование со всеми силами, явно спеша доделать задуманное до окончания рейса.

Погруженный в раздумья, Иван Павлович явился на ужин одним их последних, и, скушав без особого аппетита яичницу с горошком и ветчиной, запил холодным чаем. Товарищ Ланской, как пояснил стюард, сразу после ужина отправился в бильярдную.

Что ж, тем лучше… Иван Павлович потер переносицу, подумал – не поделиться ли всеми своими подозрениями с капитаном? Или, все-таки, рано? Да нет, не рано, ведь не сегодня-завтра уже и Нижний Новгород, конец затянувшегося пути.

– Иван Павлович, вот вы где! – прервал думы звонкий голосок журналистки. – Все еще ужинаете? А я везде вас ищу!

Девушка выглядела взволнованной… и довольной. Поверх короткого темно– голубого платья с низкой талией и отложным матросским воротничком был накинут модный жакетик, явно перелицованный из мужского пиджака.

– Помните, я все хотела составить полную раскадровку? – Леночка уселась рядом, за стол, поедая доктора взглядом. – Кто там где стоял… Так вот! Я ее, наконец, сделала! Таки да!

– Как, как вы сказали? – несколько изумился Иван Павлович. Последнее выражение было для журналисточки как-то не очень характерно. Верно, нахваталось от кого-то…

– А что я сказала? Ах, это… – барышня расхохоталась, сверкнув изумрудами глаз. – Так тут ведь, Иван Павлович, с кем поведешься! Нет, еврейских «местечек», насколько я знаю, на Волге нет. Ну, тех, о которых писал Шолом Алейхем. «Тевье-молочник» и прочее… Местечек нет. Но, люди-то есть! И – очень хорошие люди. Вот хоть товарищ Штильман, чертежник с нашей Сормовской верфи! Он-то мне и помог… Все вспомнил, все по местам расставил! Ну так – глаз-алмаз! На то и чертежник. Да такой, что получше иного инженера будет!

– Ну-ну-ну! – обрадовался доктор. – Рассказывайте же, Лена, рассказывайте! Заинтриговали, что и говорить.

– Прям здесь?

– Ну, а что? Никого посторонних нету… Если, конечно, товарищ Мещеряков не припрё… внезапно не пожалует.

– Не, не пожалует. У него сегодня – вахта! – Леночка хлопнула в ладоши. – Вот тоже – хороший человек оказался. А я ведь была готова его убить! Нет, честное пролетарское! Ну да нынче не о нем речь… Иван Павлович! А давайте Рувима Генриховича позовем! Он вам все очень четко расскажет… разложит, буквально по полочкам…

– Рувима, э…

– Ну, товарища Штильмана! Чертежника.

– А-а-а!

– Так я сейчас сбегаю, позову?

Не дожидаясь ответа, журналистка вскочила на ноги и тут же унеслась прочь. Иван Павлович лишь головой покачал. Хоть ему не было еще и тридцати, однако, по сравнению с нынешней молодежью – молодежью Гражданской и НЭПа – доктор почему-то считал себя старым! Наверное, потому что не испытывал такую искреннюю наивность и тягу ко всему новому. Его поколение, поколение двадцать первого века, все же было куда более прищемленным, прагматичным, циничным… Каждый – сам по себе. Какие уж там мечты о всеобщем народном счастье! А у этих… вот у этих – у Леночки, у той же Ани, у студенток-крестьянок – такие мечты имелись! И они в них верили.

Вот этой общности, этой искренней вере, Иван Павлович по-настоящему завидовал! Доброй белой завистью. И был сейчас очень рад, что он ему довелось жить в это время! Жить, а не прозябать, по мере сил участвуя в строительстве нового мира. Который, как доктор надеялся, простоит вовсе не семьдесят лет, а гораздо, гораздо больше! Ибо сей, нарождающийся прямо на глазах, новый – именно новый! – мир был куда как добрее и лучше, нежели тот… настоящий.

Приятно было сознавать, что и он, доктор Петров – посланец из будущего! – приложил к этому руку. Да еще как приложил! Несмотря на то, что действовать приходилось сверхосторожно, в разумных пределах…

– Ну, вот и мы!

Вбежав, Леночка представила худого несколько сутулого мужчину лет сорока с узенькой мушкетерской бородкой и пышною рыжеватою шевелюрой.

– Вот он! Рувим Генрихович. Он сейчас нам все…

– Штильман! – чертежник протянул руку. Умные карие глаза его смотрели на собеседника вполне доброжелательно и серьезно. – Да мы знакомы, кажется…

– Но так, шапочно, – пожав руку, рассмеялся доктор. – Так вы, значит, помогли Леночке в реконструкции?

Штильман развел руками:

– Таки да! По мере моих скромных сил.

Кроме специфических «местечковых» словечек, речь Рувима Генриховича отличалась правильностью и хорошим слогом, он не картавил, не «окал» и не тянул слова.

– Что ж, начнем… – Штильман вытащил из кармана блокнот и вдруг хлопнул себя по лбу. – Черт! Карандаш забыл.

– Так возьмите мой! – тут же предложила Леночка. – Хороший, «Кох-и-нур»!

– «Кох-и-нур»? – чертежник поцокал языком. – Одна-ако! Такой и у нас-то не всегда сыщешь. Впрочем, ладно… Итак, Иван Павлович, смотрите… Этот вот – палуба, это – рыбаки… – делая наброски, кратко пояснял Рувим Генрихович. – Это – бедолага инженер… Лена… Вот – ваш покорный слуга! А вот здесь – камера! Вот линия захвата кадра… Вы не думайте, я здесь все точно рассчитал… По просьбе товарища Уточкиной.

– Не сомневаюсь! – кивнув, доктор хохотнул и потер руки.

– Итак, кто же угодил в кадр? – окинув всех заговорщическим взглядом, продолжал Штильман. – Лена, рыбаки… а за ними – как раз на глубине резкости – ваш коллега, доктор Ланской… и с ним – мой сосед, товарищ Николаев… бывший слегка навеселе.

– Вы… Вы знали Николаева? Ну, того, кто пропал? – Иван Павлович вскинул брови.

– Не то, чтобы очень хорошо. Но, знал, да… Он ведь в соседней каюте жил. С товарищами.

– И, значит, Николаев стоял рядом с Ланским?

– Не просто стоял. Они о чем-то беседовали… – Рувим Генрихович потряс бородкой. – И еще мне показалось, будто они хорошо знакомы. Понимаете, товарищ Ланской что-то вроде как выговаривал Николаеву, в чем-то укорял. Верно, упрекал в увлечении Бахусом. А Николаев оправдывался.

– Вы ничего не путаете, дорогой товарищ? – чуть помолчав, переспросил доктор. – Точно так все и было?

– Выглядело именно так! Я ведь чертежник… Привык к точности! – засмеявшись, Штильман вдруг подмигнул журналистке. – Хороший у вас жакетик! Не у моего дядюшки перешивали?

– Нет, это я сама! – девушка довольно улыбнулась и приосанилась. – А кто ваш дядюшка?

– Как, вы не знаете Самуила Фридмана? – брови чертежника изумленно поползли вверх.

– А! – хлопнув в ладоши, Леночка тряхнула головой. – «Фридман и Ко»? А сейчас – «Ателье имени Парижской коммуны»?

– Именно так, – Рувим Генрихович скромно опустил глаза. – Таки да! Знаменитый портной Самуил Ипполитович Фридман – мой родной дядя по матери! О, он знавал разные времена. Не брезговали и просто перешивать, перелицовывать… Да и сейчас еще. Я вот вижу ваш жакетик… Да! Иван Павлович…

Что-то вспомнив, Штильман быстро глянул на доктора:

– Вот ваш коллега, товарищ Ланской… Он тогда – в кадре – тоже был в перелицованной курточке. Явно перешитой из дорогого пиджака. Темный такой габардин в мелкий рубчик…

– Что-о⁈ – ахнул Иван Павлович.

– Ну, понимаете, габардин – ткань плотная, сносу нет. Тем более, цвет немаркий. Пиджак-то по нынешним временам надевают редко, берегут. На выход только. А куртку можно каждый день носить!

Что же, выходит, Ланской покушался и на своего коллегу⁈ Да, так… Но, это не точно? Хотя, кто может точно судить?

Встретившийся на палубе боцман подтвердил, что частенько давал Ланскому ключи от подсобных помещений, целую связку. Бильярдные кии почему-то частенько ломались…

* * *

Вернувшись в свою каюту, Иван Павлович улегся на койку и принялся думать, вновь и вновь пытаясь реконструировать все жуткие события, произошедшие на «Амазонке» за этот роковой рейс.

Отравление Симмонса – агент решил избавиться от слишком умного и знающего инженера. Быть может, даже предварительно с ним поговорил, не советуя ехать на верфь. Предлагал денег? Угрожал? Увы, вряд ли это когда-то станет известно. Разве что Ланской расскажет все сам. Когда прижмут… И расскажет только соответствующим органам. А, может – просто посмеется и не поведает ничего!

Симмонс и все остальные – понятно. Иван Павлович потер переносицу… Но, как же Ланской осмелился напасть на него? Не побоялся быть узнанным… Так ведь просто решил устранить! По принципу – все концы в воду. Как поступил с Николаевым. И то же самое пытался проделать с коллегой… с журналисткой, с беспризорником Морозовым. Со всеми теми, кто мешал… или даже гипотетически мог помешать, догадаться… Однако, решительный малый!

Почему Иван Павлович его не помнил? Ведь он же служил с Петром Савельевичем в одном наркомате. Должны были встречаться на совещаниях. Правда, транспортный отдел… Ланской мог быть в отъездах, и довольно часто. Но, товарищ Семашко-то доне бы его знать! Или кто-то из отдела кадров… Да, скорее всего – и знали. Как вполне добросовестного сотрудника и опытного врача.