Текст книги "Ладья отходит на рассвете (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Прощаясь, капитан обвел нас тяжелым взглядом:

– О том, что американца убили, знаем пока только я и вы! И мне кажется, будет лучше, чтоб об убийстве не знал больше никто. Кроме убийцы, разумеется.

– Или – убийц, – негромко заметил Ланской.

– Да уж, только этого нам и не хватало, – Иван Павлович задумчиво потер переносицу и покачал головой. – Ну, раз мы трое знаем правду… Так наметим план дальнейших действий!

– Да-да, конечно, – хмуро кивнул Буров. – Прошу после завтрака в мою каюту. Там все и решим.

Известие о смерти Симмонса, конечно же, всколыхнуло весь пароход. Эту печальную новость только и обсуждали – и в салоне первого-второго классов, и в буфете, в бильярдной, в столовке третьего класса…

Несмотря на заверение капитана, официально подтвержденного мной и Ланским, народ в большинстве своем в скоропостижный инфаркт не очень-то верил, связывая смерть инженера с той самой заразной болезнью, от которой маялись в изоляторе зараженные матросы.

Снова начал буянить товарищ Лобзиков, круглолицый толстяк лет срока пяти, письмоводитель из Рыбинска, упорно именовавший себя ответственным работником. На этот раз он нашел себе компанию в виде председателя речного профсоюза Ермолина и его дородной супруги, немедленно потребовавших от капитана высадить их на ближайшей же пристани!

Степан Лукич, конечно же, ответил категорическим отказом: во-первых, он вовсе не собирался нарушать установленный карантин, а во-вторых, судно-то стояло на ремонте и никуда не двигалось.

Подзуживаемый Лобзиковым и собственной супругой Ермолин все же не угомонился и обещался подать на имя «товарища капитана» официальную бумагу, по которой должно быть принято «важное процессуальное решение»!

Сразу после завтрака, на палубе к доктору подошел Ефим Якименко:

– Жаль американца! Хороший человек был… И республике бы нашей помог! Эх… Инфаркт, говорите?

– Да, инфаркт, – Иван Павлович коротко кивнул. – Так бывает, даже у молодых и вроде бы вполне здоровых. Внезапно!

– Все ж народ в это не верит, – закурив, покачал головой Ефим. – Говорят – зараза. Боятся! Как бы бучу не подняли. Есть, знаете ли, деятели!

– Вы про Ермолина с Лобзиковым?

– Про них… – выпустив дым, Якименко посмотрел вдаль, на маячивший в тумане берег: мрачные утесы, поросшие хмурыми елями и бурым осенними редколесьем. – Ну, вот и куда тут этих дурачин высадить? Ведь пропадут! Что же они, не видят что ли? Починим машину, тронемся… А там недолго уж – дня три-четыре. И все!

– Да уж, – доктор согласно кивнул. – Вечером капитан еще раз выступит, разъяснит. И старпом.

– От безделья все это, – докурив, убежденно промолвил парень. – Вот взять нас… Мы кочегарили… кочегарим… И товарищи военные… в таких чинах! – а тоже момент понимают. Караульную службу организовали, несут… Вот это я понимаю – красные командиры! А этих бюрократов, вроде Лобзикова, никак понять не могу. Панику разносят, ноют, воду мутят! Кто же их на руководящую-то работу направил? Как так? Эх, не все еще у нас в партии хорошо! Ничего… Мы, рабочий класс, все постепенно исправим! Ведь так?

– Конечно, Ефим! – поддержал Иван Павлович. – Именно так и будет. Сейчас же… надо народу разъяснять ситуацию. Да, американский инженер умер – прискорбно! Да, у некоторых – подозрение на тиф… Но ведь зараза локализована! Карантин установлен. Оснований для паники нет! Ну, вот хоть кто-нибудь еще заразился?

– Да, вроде, нет…

– Вот!

– Ох, товарищ доктор! Вы б не меня агитировали… а вон тех…

– Так надо нам вместе выступить! В поддержку капитана и всех наших действий. Еще раз все разъяснить! – Иван Павлович вдруг улыбнулся. – Выступите? Ну и Лена Уточкина вам поможет. У нее язык бойкий – все ж журналист.

Леночку нужно было выводить из ступора как можно скорее, смерть Джеффа подействовала на нее как-то уж слишком сильно. Впрочем, можно было понять – за последнее время они весьма сильно сблизились. Может быть, Ланской, намекая на их отношения, был в чем-то и прав.

– Так ты с Леной поговоришь, Ефим? Только учти, она очень переживает. Как, наверное, и все…

– Да нет, не все, – Якименко нахмурился и пригладил усы. – Есть некоторые… которые даже рады! Ну, из-за Лены, понимаете?

– Вполне! – щурясь от выглянувшего из-за туч солнца, кивнул Иван Павлович. – Ефим… ты сказал – некоторые? То есть, не один?

– Хо! Конечно же, не один! – Ефим раскатисто расхохотался, поправив прикрепленный на куртку красный пролетарский бант. – Леночка тут многим голову вскружила! Нет, девчонка-то она хорошая, правильная… Просто некоторые товарищи много о себе мнят!

– Интересно, кто? – как бы между прочим уточнил доктор. Он уже давно собирался об этом спросить, да все никак не мог уловить подходящий момент. И вот, наконец, такой момент представился.

– Да хоть Коноплев, Федька, – Якименко пожал плечами. – Ну, чернявый такой, на цыгана похож. Да вы, верно, видели… Тоже в Сормово, на завод. Профессии никакой толком нет – а туда же! Строит из себя рабочую косточку. К Лене, вон, подвалил – будьте нате! Только она его отшила. Как и Трегубовича.

– Кого?

– Трегубович, Антон, из Костромы. Станочник. Там у него с начальством что-то не срослось, вот он и подался в Сормово, – пояснил Ефим. – Хорошие станочники везде нужны! Но, Трегубович наш парень, рабочий! Хотя за Леночкой – да-а… Приглянулась она ему сильно… Да многим… Ладно, пойду я, Иван Павлович. Говорите, выступить? Ну, подумаю, чего ж. А за Леной – зайду.

Ланской уже дожидался меня невдалеке от капитанской каюты.

– Ну, где вы ходите, Иван Палыч? Договорились же!

Повернувшись, он постучал в дверь.

– Входите! – послышался суровый голос.

Обстановка внутри была спартанская. Обычная двухъярусная койка, небольшой диванчик, кресло, стол, этажерка с журналами и книгами. Какие-то лоции, справочники… На стене – барометр и две картины с парусниками.

– Садитесь, товарищи, – Буров кивнул на диван. – Приступим! Правда, не знаю толком, с чего начать…

– С причины, Степан Лукич, – скромно подсказал доктор. – Установим причину, гораздо легче будет убийцу искать.

– Если мы вообще его найти успеем, – мой коллега скептически усмехнулся.

– Да, если успеем… – капитан потеребил седые усы и резко вскинул голову. – Хорошо бы успеть!

Ну, ясно, что хорошо бы… И для отчета, и для мнения начальства… для всего хорошо.

– Понимаете, обидно мне, – вдруг пояснил Буров. – Очень обидно! На моем судне – и такое! Стыд! Вот и хотелось бы разобраться самому… Насколько время позволит.

– Кстати, а сколько у нас времени? – Ланской покусал усы. – Три дня? Неделя?

– Думаю, дней пять есть, – отозвался капитан. – Пока машина – ремонт. Потом в пути… Условия, сами видите, какие! Туман, быстро не пойдешь. Так что где-то так и выходит.

– Понятно, – Петр Савельевич хмыкнул и посмотрел в иллюминатор, на затянутое серыми облаками небо. – Значит, пять дней. Так, говорите, причины? Прямо ума не приложу… Разве, как говорят французы – шерше ля фам?

– Имеете в виду Лену Уточкину?

Ланской ничего не ответил, лишь недобро прищурился, с этаким напускным цинизмом, словно бы Леночка была не журналисткой и вообще порядочной девушкой и комсомолкой, а какой-то феей разврата, упаси, Господи! Вот, зря он так…

– Для ухаживания за девушкой, уважаемый Петр Савельевич, нужно время, – скручивая самокрутку, негромко протянул капитан. – И для ревности – чтоб созрела – тоже. Или, полагаете, что все могло устроиться за день-другой?

– А почему бы и нет? – Ланской с деланным безразличием повел плечом. – Общество у нас на пароходе закрытое, свободного времени до черта! Чем еще и заняться-то, как не ухаживаниями? И этой вот самой ревностью! Тем более, девочка красивая… свободная…

Ну, далась ему Леночка!

– А я вот думаю, что машина и инженер – звенья одной цепи! – потер переносицу Иван Павлович. – Устроили диверсию, испортили машину. Американец взялся чинить…

Буров одобрительно покивал:

– Механик сказал – парень знающий, дельный…

– Вот! И я про то же, – продолжал доктор. – Может, поэтому его и убрали? Чтоб не помогал. И пропавший Николаев… А вдруг он никуда и не пропадал? Не сиганул в Волгу, а отсиживается где-то на пароходе? Имеет сообщников! Они его укрывают, помогают, кормят.

– Ну вы и скажете, Иван Павлович! При всем уважении…

Резко махнув рукою, Степан Лукич сунул в рот набитую махрой самокрутку и вытащил из кармана спички… Правда, не закурил, пожалел гостей – уж больно забористой была капитанская махорка.

– «Амазонка» не такое уж большое судно, – аккуратно положив самокрутку на стол, Буров скептически усмехнулся. – И народу нынче на ней мало – меньше сотни. Если б кто где скрывался – давно б обнаружили, доложили… Не-ет!

– Так, а если все же – сообщники? – не отставал доктор.

– Полагаете – из команды? – капитан скривился, как от зубной боли. – Вот уж вряд ли! Хотя… некоторых я и не знаю толком. Поговорю со старпомом и боцманом.

– По рации о поломке сообщили? – вдруг поинтересовался Ланской.

Степан Лукич потряс головой:

– Какая рация? Такие утесы кругом! А мощные радиостанции у нас лишь в Нижнем да в Ярославле! Далековато… На остальных пристанях – не на каждой! – мелочь, вот, как у нас.

– Так, может, послать кого с сообщением? – неожиданно предложил Петр Савельевич.

Капитан гулко расхохотался:

– На лодочке предлагаете? Или пешком? Так мы раньше него прибудем.

– Ах, ну, да, ну да, – заметно смутившись, Ланской потеребил бородку. – Я просто думаю – что еще сделать-то?

– А что тут думать? – поднявшись на ноги, Буров по-хозяйски прошелся по каюте. Его мощная фигура с широкими плечами и обветренное, с тяжелой челюстью, лицо, обрамленное седой бородою, невольно внушали уважение. – Починимся да пойдем потихоньку! А убийцу мы с вами будем искать… Осторожно и методично. Да-да, именно так!

В дверь неожиданно постучали. Вошел старший помощник в щегольском белом кителе, в котором частенько ходил, когда не был на вахте. Красивое – с узкими стрелочками-усиками – лицо его казалось несколько смущенным.

– Разрешите доложить, товарищ капитан? К вам делегация…

Буров удивленно вскинул брови:

– Кто-о?

– Товарищ Ермолин из профсоюза и с ним еще. Какая-то них к вам петиция…

– Что ж, пусть войдут!

Встав напротив дверей непоколебимой глыбою, капитан заложил руки за спину и искоса посмотрел на гостей:

– Я бы попросил вас чуть-чуть задержаться. Если конечно, можно…

– Да пожалуйста! – пожал плечами Ланской. – Обход мы уже провели, больных проведали. Так что – вполне… Даже интересно, что там у них за петиция?

– Входите, товарищи! – выглянув в коридор, старший помощник вежливо пригласил «делегатов» в каюту.

Первым, задрав подбородок и выпятив живот, вошел Ермолин, все в том же совеем полувоенном френче. Пухлое несколько обрюзгшее лицо его выражало уверенность в полном своем превосходстве и значимости. В руках товарищ Ермолин держал листок желтоватой бумаги с только что высохшими чернилами.

Следом за профсоюзным боссом показался круглолицый толстяк Лобзиков, тоже тот еще деятель! В сером своем пиджаке, галифе и крагах он выглядел весьма забавно, словно бы только что явился с какой-нибудь деревенской ярмарки.

Еще в делегаты взяли старичка интеллигента в длинном пальто и шляпе, и коренастого усача в черной тужурке, работника какого-то портового склада.

– Вот! – откашлявшись, недобро прищурился Ермолин. – Мы, так сказать, представители… А вот петиция! Прошу принять и дать четкий ответ как можно быстрее. Устно, а так же и письменно, в установленной советскими законами форме! Ибо мы – общественность – до глубины души возмущены всем происходящим.

Тут профсоюзник обернулся к своим за поддержкой:

– Верно, товарищи?

– Да-да, все верно! – наперебой загалдели вошедшие.

Ермолин приосанился и заважничал еще больше:

– Так что прошу, товарищ капитан!

– Что ж, глянем… – развернув петицию, Буров пробуравил ответственного товарища суровым взглядом потомственного волгаря. Настолько холодным и неприветливым, что показалось, будто в каюту ворвался промозглый ноябрьский ветер!

Ермолин невольно поежился…

– Сесть не предлагаю, сами видите – некуда… – еще раз оглядев делегацию, усмехнулся Степан Лукич. – Разрешите прочесть вслух?

– Как вам будет угодно.

– Товарищ старший помощник! Прошу… – капитан передал бумагу Мещерякову. – А то меня горло что-то хрипит… бывает…

– Петиция, – откашлявшись, глубоким баритоном зачитал старпом. – Мы, как представители пассажирского товарищества парохода «Амазонка» выражаем свое возмущение… свирепствующими на корабле опаснейшими болезнями… а так же равнодушным отношением к этому со стороны капитана, товарища Бурова… Кроме того, пароход вышел в рейс неподготовленным, что выразилось в поломке машины и затянувшемся надолго ремонте. Вызывает законные вопросы и смерть американского гражданина, так же случившаяся на «Амазонке»… Гхм.

Старпом снова откашлялся и продолжил:

– Мы, как представители пассажирской общественности, требуем следующего. Первое: немедленно починить машину. Второе: высадить всех опасно зараженных больных в ближайший фельдшерский пункт. Третье: как можно быстрее связаться по радио с портом Нижнего Новгорода и вызвать быстроходный катер для эвакуации пассажиров. Четвертое: запретить нахождение на палубе первого класса пассажиров из третьего, как возможных заразителей…

– Кого-кого? – не выдержал Иван Павлович.

Отвлекшись от чтения, Мещеряков недоуменно пожал плечами:

– Заразителей! Тут так написано.

Ермолин обдал доктора уничижительно-презрительным взглядом и оттопырил нижнюю губу, от чего стал сильно похожим на представителя выродившегося рода Габсбургов.

– Продолжайте, Аркадий Юрьевич! – скрипнув зубами, недобро прищурился капитан.

– В случае невыполнения законных требований оставляем за собой право на игнорирование всех распоряжений капитана парохода «Амазонка» товарища Бурова, а так же на иные действия. В дальнейшем же будем ставить вопрос в пароходстве: о соответствии товарища Бурова своей должности… Все, товарищ капитан!

– Хорошо, – хмыкнув, Степан Лукич пригладил седую шевелюру. – Отвечаю по пунктам. Первое. Машину мы чиним, прилагаем к этому все усилия. Если кто-то из товарищей делегатов может в этом помочь и что-то ускорить – пожалуйста! Против не будем… Есть механики?

– Причем тут механики? – взвизгнув, Лобзиков трусливо спрятался за спины остальных.

– Тогда я продолжу… – повел плечом капитан. – Итак, второй пункт. Высадить всех больных в фельдшерский пункт где-то на берегу не представляется возможным из-за отсутствия такового.

– Но, будет же по пути! – профсоюзник наклонил голову и задышал тяжело, словно бык, почуявший где-то невдалеке яловую телку.

– Предлагаете нарушить карантин? – тут же выступил Иван Павлович. – Ну, товарищи… Это, знаете ли, чревато!

– Но-но! Вы это… не ностальгируйте! – поежился Ермолин. – Ничего такого мы не имели ввиду. Так что не ностальгируйте и не угнетайте обстановку!

Делегаты опасливо попятились.

Иван Павлович едва сдержал усмешку. Похоже, товарищ Ермолин, как многие советские бюрократы, совершенно не знал значения некоторых слов, употребляя их лишь для пущей важности.

– Пункт третий, – невозмутимо продолжал Степан Лукич. – Связаться по радио мы пока что ни с кем не можем, ввиду маломощности передатчика. Вызывать же катер нет никакой нужды – в любом случае мы дойдем быстрее. Четвертый же пункт… это, товарищи, шовинизм и барство!

– Вы… вы… не угнетайте, товарищ Буров! Не угнетайте! – дернулся Ермолин. – А то мы сами… угнетем!

– Далее, – капитан осади его одним взглядом. – А далее, товарищ, прямые призывы к бунту! А бунт на корабле сами знаете – нарушении всех законов!

– Не носта…

– Попрошу не перебивать! – Буров не повышал голоса, но «делегаты» сразу же присмирели. Даже Ермолин.

– Во избежание бунта и прочих эксцессов, – буднично продолжал капитан. – Я, капитан пассажирского судна «Амазонка» Буров Степан Лукич… данной мне советскими законами властью приказываю… Взять бунтовщиков под арест до конца рейса! Товарищ старший помощник, прошу исполнять!

– Есть, товарищ капитан! – вытянулся помощник.

– Как… как – под арест?

Пухлое лицо Ермолина налилось кровью. Остальные его сотоварищи, наоборот, побледнели, а Лобзиков даже попытался незаметно просочиться в дверь… Однако же, неудачно.

– Сопроводите арестованных в курительный салон, – все с той же невозмутимостью распорядился Степан Лукич. – А если попытаются противодействовать, приказываю применить силу. Зовите матросов, Аркадий Юрьевич!

Мещеряков снова вытянулся:

– Граждане! Попрошу!

– Ну-у… я этого так не оставлю! – неожиданно тонким голосом закричал профсоюзник. – Я, знаете, не кто-нибудь! Я – ответственный работник! Ишь, ностальгируют они… Узнаете еще! Я… Я с самим товарищем Томским знаком! Председателем ВэЦэЭсПэЭс!

– Я тоже Михаила Павловича знаю, – неожиданно улыбнулся доктор Петров. – Приходилось по работе встречаться. Кстати, он как-то сетовал – развели мол, в Поволжье, гнилой тред-юнионизм!

– Вы это… угнетаете…

Слово «тред-юнионизм», судя по всему тоже не было хорошо знакомым товарищу Ермолину, но он явно что-то такое слышал… и считал опасным.

– Комиссию к вам скоро пришлют, – как бы между прочим, продолжал Иван Павлович. – Из Москвы. Проверить, как там у вас дела с развитием рабочей демократии, с кумовством… Поди, все кругом свои да наши? Родственники-свойственники? А? Ничего, комиссия разберется!

При этих словах Ермолаев заметно сник и, опустив плечи, покорно поплелся по коридору вместе со остальными арестованными.

– Ну, Иван Павлович – сильно! – одобрительно усмехнулся Ланской. – А про родственников Ермолина откуда знаете?

Доктор пожал плечами:

– Так… предположил…

В дверь снова постучали:

– Товарищ капитан?

– А! Василий Кузьмич! Заходи… Что у тебя?

В каюту вошел небритый здоровяк в торчащей из-под синей робы тельняшке и со свистком на шее – боцман.

– Там это, товарищ капитан… – как многие в Поволжье, боцман сильно напирал на «о». – Инцы… Инсты…

– Инцидент! – помог Степан Лукич.

– О! Он самый! А короче – драка!

Глава 6

Иван Павлович и Ланской переглянулись. Не успели арестовать одних бунтовщиков – появились новые.

– Драка? – переспросил Буров. – Где? Кто? С кем?

– В третьем классе, у камбуза. Там эти… товарищи из Спасска. С рыбинскими. Слово за слово – и пошло.

– Кто зачинщик?

– Да кто ж его разберёт? – Боцман пожал плечами. – Говорят, из-за девки. Из-за этой… журналистки, Ленки.

Ланской усмехнулся в усы, покосился на Петрова.

– Кто именно знаешь? – не унимался с расспросом Буров.

– Да те же, товарищ капитан. Коноплёв этот, чернявый, – боцман вытер лоб рукавом. – И Трегубович, станочник. Вот этот, из Спасска. Ефим Молодцов, кажись? Нет, Якименко. И ещё двое – из рыбинских, которые с ними кочегарили.

– Якименко? – нахмурился Иван Павлович. – Ефим? Сознательный парень. Не ожидал от него такого.

– Ага, сознательный, – кивнул капитан. – Но если из-за девки, всякий с ума сойдёт. Ладно. Пойдём, разберёмся.

– Я с вами, – Петров поднялся. – Вдруг раненые.

Буров кивнул, на ходу одёргивая китель.

Боцман вывел их по узкому коридору, потом вниз по трапу, потом по главной палубе к корме, где находился третий класс. Сейчас это место напоминало поле боя.

У камбузной двери стояли люди – матросы, кочегары, несколько пассажиров из второго класса, прибежавших на шум. В центре, окружённые полукольцом зевак, двое.

Первый – чернявый, с цыганской внешностью, в рваной кожаной куртке, с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Коноплёв. Второй – светловолосый, коренастый, в серой толстовке, с широкими плечами грузчика. Трегубович. Чуть поодаль, тяжело дыша, стоял Якименко.

Их держали матросы.

– А ну разошлись! – рявкнул боцман, проталкиваясь сквозь толпу.

Народ расступился. Буров шагнул в центр, обвёл драчунов тяжёлым взглядом.

– Ну, – сказал он негромко, но так, что все услышали. – Кто мне объяснит, что здесь происходит?

– Он первый начал! – выкрикнул Коноплёв, вытирая разбитую губу. – Пришёл, увидел, что мы с Леной разговариваем, и полез.

– Врёшь! – Трегубович рванулся вперёд, но матросы удержали. – Я подошёл по-соседски. А он руку на неё положил. Она отшатнулась, я и заступился.

– Никто ни на кого руку не клал! – Коноплёв сплюнул кровь на палубу. – Она сама ко мне подошла. Спросить хотела…

– О чём спросить? – прорычал Буров. – И где вообще виновница?

Из толпы вышла Лена – растрёпанная, с красными щеками, в своей неизменной телогрейке, накинутой поверх платья. Глаза её горели.

– Я хотела спросить у него, почему он вчера так странно смотрел на меня у дверей Джеффа. А он…

– Что – он? – Буров посмотрел на Коноплёва.

– Ничего я! – чернявый дёрнул плечом. – Смотрел – и всё. Не запрещено, что ли?

– Смотрел! – Лена топнула ногой. – Высматривал что-то! И спрашивал: где был Джефф, что делал, с кем говорил. Я ему ответила, что не знаю. А он…

– А я поверил, – усмехнулся Коноплёв. – Как же.

Иван Павлович и Буров насторожились. Выспрашивал? Интересно…

– Так, – Буров подошёл к нему почти вплотную. – Ты, товарищ, что же, интересовался американцем? А зачем он тебе?

– Всякий интересовался, – Коноплёв отвёл взгляд. – Он же иностранец. Вдруг шпион?

– Шпион? – переспросил капитан. – Который приехал нам помогать? Которого мы сами пригласили?

– А я почём знаю? Я не из приглашающих.

Буров отошёл, посмотрел на Трегубовича.

– А ты чего полез?

– Заступился за девушку, – Трегубович разжал кулаки, тяжело выдохнул. – Увидел, что она боится, что отшатнулась. Подошёл. А этот сразу в морду.

– Понятно. – Капитан повернулся к Якименко. – Ты, Ефим, тоже дрался?

– Не-а. – Ефим мотнул головой. – Разнимал. Даже ремень порвал. Отхватил еще ни за что!

Буров посмотрел на него, потом на остальных.

– В общем, так, – сказал он. – Коноплёв и Трегубович – в курилку. Под арест до выяснения. Якименко – свободен. Остальные – по каютам. Ещё одна драка… Гальюны будете драить! Поняли?

– Поняли, – буркнул Коноплёв.

– А чего я-то? – возмутился Трегубович. – Я заступился…

– А ты кулаками размахивал, – жёстко ответил Буров. – Нечего. Шёл бы к капитану, доложил. А ты – в драку. Тоже хорош.

Трегубович опустил голову, замолчал.

Боцман и двое матросов взяли Коноплёва под руки, поворачивая, чтобы увести. Тот пошёл, понурив голову, покорно – казалось, смирился. Но в последний миг, когда они поравнялись с Трегубовичем, чернявый вдруг резко дёрнулся, вырвал правую руку из захвата матроса и, не целясь, размахнувшись, ударил станочника в лицо.

– Ах ты, сволочь! – заорал Коноплёв, налетая на Трегубовича всем телом.

Тот не ожидал – попятился, споткнулся о чей-то чемодан, стоявший у стены, и они оба рухнули на палубу, сцепившись, как два разъярённых пса.

– Разнимай! – рявкнул боцман, но матросы замешкались – драчуны катались по полу, выставив вперёд кулаки и норовя ударить коленом в пах.

Коноплёв был ниже ростом, но вертлявый, как угорь. Он извивался, пытаясь зайти с боку, целя в скулу. Трегубович, тяжеловесный, сильный, действовал медленнее, но каждый его удар, если достигал цели, был страшен. Один такой пришёлся Коноплёву в плечо – тот зарычал, но не отступил, навалился снова.

– Хватит! – крикнул капитан, шагнув вперёд.

Но драка уже захватила всех, кто был рядом. Кто-то из матросов попытался схватить Коноплёва за шиворот, но тот дёрнулся, и матрос едва не упал. Якименко, стоявший поодаль, вдруг бросился в самую гущу, схватил Трегубовича за плечи, пытаясь оттащить.

– Отойди, Ефим! – прохрипел тот, не разжимая кулаков.

– Не лезь! – крикнул Коноплёв, лягаясь.

Тут подоспел боцман. Кряжистый, сильный, он просто влез между ними, раздвинув драчунов своими широченными плечами, как стену.

– А ну, кончай балаган! – гаркнул он, схватив Коноплёва за ворот и приподняв над палубой. Тот задергался, но удержаться не мог – повис, как куль с мукой.

Второй матрос навалился на Трегубовича, прижал к стене. Третий помог боцману удержать чернявого.

– Оба – под замок! – приказал Буров. – В разные каюты, чтоб не видели друг друга. Якименко, помоги!

– Есть, – Ефим поспешно кивнул.

Коноплёва выволокли первого. Он больше не сопротивлялся, только дышал тяжело, зло оглядываясь. Трегубовича увели следом.

На палубе стало тихо. Только тяжело дышали матросы да взволнованно переговаривались зеваки.

– Расходитесь! – крикнул боцман. – Всё уже, концерт окончен.

Толпа стала расходиться. Лена стояла у стены, опустив плечи, глядя в палубу.

– Вы как, Леночка? – спросил Иван Павлович, подходя.

– Нормально, – ответила она тихо. – Только… почему они такие? Почему лезут, спрашивают, смотрят? Я же ничего не знаю…

– Значит, они думают, что вы знаете, – сказал Иван Павлович. – Или боятся, что узнаете.

– Чего бояться? – Лена подняла голову. В глазах её стояли слёзы, но она держалась.

– Не знаю, – честно ответил Иван Павлович. – Но вы будьте осторожны. Не ходите одна. С Якименко договоритесь, пусть провожает.

– Спасибо, Иван Павлович. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Она ушла.

Капитан стоял у фальшборта, курил, смотрел на тёмную воду. Иван Павлович подошел к нему.

– Угораздило же, – сказал он, выпуская дым. – Ещё и эти вояки. Страсти наружу лезут. Накаляется обстановка, Иван Павлович. Сильно накаляется.

Он бросил окурок за борт, повернулся и пошёл к себе.

– Пойду.

– Идите, – кивнул Иван Павлович. – А я еще тут побуду, воздухом подышу. Голова кругом идет.

* * *

Вечер спускался на Волгу медленно, нехотя. Солнце уже село за дальний берег, но полоса багрового зарева ещё тлела над горизонтом, отражаясь в чёрной воде кровавыми бликами. Пароход стоял на якоре, и только ленивая рябь иногда пробегала по поверхности, тревожа отражения редких звёзд, проступающих на темнеющем небе.

Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на воду. Размышлял о случившемся сегодня. Навалилось всякого. Американец, отравление, белладонна. Изощренная конечно смерть. Мысли не шли – они ворочались тяжело, как камни, ворошили что-то в душе, не давая покоя. Кто же его убил? А главное зачем?

Шагов доктор не услышал, так был погружен в думы.

– Доктор, – голос внезапной гостьи был визгливый, срывающийся на высокие ноты. – Доктор, я к вам! Иван Павлович кажется?

Он обернулся. Перед ним стояла Анастасия Ивановна Ермолина, супруга того самого председателя профсоюза, которого сегодня капитан посадил под арест. Болонка Ермолиной, маленькое, нервное существо, семенила рядом на коротких лапках, то и дело принюхиваясь к палубным доскам.

Ермолина стояла перед ним – дородная, в тёмном пальто, накинутом на плечи поверх вечернего платья, в шляпке с вуалью, которая придавала ей сходство с дореволюционной купчихой. Лицо раскраснелось – то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева.

– Здравствуйте, Анастасия Ивановна, – устало сказал Иван Павлович. – Что-то случилось?

– А вы ещё спрашиваете⁈ – Она поднесла к глазам кружевной платочек, хотя по лицу не было видно ни слезинки. – Моего мужа арестовали! Арестовали, как какого-то… как последнего бандита! Это произвол, доктор! Произвол и беззаконие!

Болонка, почувствовав настроение хозяйки, залилась тонким, надрывным лаем.

– Тише, Зося, тише, – Ермолина нагнулась, погладила собачку по головке. – Доктор, вы должны понимать – мы люди не бедные, не какие-нибудь… у нас связи в Нижнем Новгороде, в Москве даже! Мы будем жаловаться! Будем! В прокуратуру! В партийные органы! Самому Семашко!

– Жалуйтесь, – равнодушно ответил Иван Павлович. – Ваш муж подписал петицию с призывами к бунту на корабле. Это нарушение дисциплины. Капитан поступил по закону.

– По закону⁈ – Анастасия Ивановна вдруг перестала притворно всхлипывать, голос её стал твёрже, злее. – А где был закон, когда убили американца? Где был закон, доктор?

Иван Павлович насторожился.

– Что вы имеете в виду, Анастасия Ивановна? С чего вы решили, что американца убили?

– То и имею. – Она подошла ближе, понизила голос. – Не инфаркт это был. Не сердце. Я женщина простая, но не глупая. Американец бегал по палубе, здоровый был, сильный. А наутро – мёртв. Вы мне, доктор, сказки не рассказывайте. Я все вижу. Я женщина наблюдательная.

– И все же, – осторожно произнес Иван Павлович. – С чего такие умозаключения?

– В тот вечер, когда он умер, – продолжала Ермолина, – американский инженер играл в карты. В бильярдной. С двумя военными.

– С какими военными?

– А вы не знаете? – Она усмехнулась, покачала головой. – Те самые, которые с комдивом. Один – комиссар, фамилия Ратников. Второй – адъютант, кажется, порученец. Молодой такой, чернявый, усики колечком. Я не запомнила фамилию. Но они всё время вместе.

– И что же?

– Играли. В покер, не иначе. Грешное это дело, не даром в писании говориться…

– Анастасия Ивановна, – перебил ее доктор. – Я прошу вас, по существу.

– Так я и говорю. Играли. А американец, видать, мастер был. Выиграл у этого адъютанта хорошую сумму. Тот побелел весь, губы закусил. Усиками своими зашевелил. Ну ей-богу, как насекомое стал. Потом поднялся из-за стола, бросил карты и говорит: «Так не пойдёт. Здесь нечестно играют». Так и сказал, представляете? Американец ему – спокойно так, по-английски, но мы поняли – мол, везёт, ничего не попишешь. А тот своё гнёт. И комдив его успокаивает, и комиссар, – Ермолина перевела дух. – Нет. Схватился за кобуру. Еле оттащили.

– Схватился за кобуру? – переспросил Иван Павлович. – Вы уверены?

– Своими глазами видела, – твёрдо сказала Ермолина. – Я оттуда за колонной смотрела, а они меня не видели. Он руку на кобуру положил, и глаза у него такие стали… красные, страшные. Я думала – стрелять будет. Молилась все время.

– И что дальше?

– А дальше комдив его вывел, увёл куда-то. Потом адъютант вернулся, сел с американцем доигрывать. Но тот уже не хотел. Встал, собрал деньги, поблагодарил и ушёл. А адъютант за ним вышел следом. Через несколько минут вернулся – злой, красный, как рак. Крикнул буфетчице: «Коньяку!» Выпил стакан, закурил и ушёл к себе. А утром американца нашли мёртвым.

А вот это уже становилось интересно. Вот тебе и мотив, все весьма просто. Для военного человека, да ещё при комдиве, проиграть иностранцу – обидно вдвойне. А если денег тех не было? Если занимал? Если отдавать нечем? Вот решил убить, чтобы деньги не отдавать. И отравил американца.

– Вы рассказывали кому-нибудь об этом? – спросил Иван Павлович.

– Никому, – Ермолина прижала болонку крепче.

– Это хорошо. Пока никому не говорите об этом.

– Да я и не собиралась. Я вообще не об этом с вами пришла говорить. Я про мужа своего…

– Анастасия Ивановна, давайте потом, – вновь перебил ее доктор. – Да и не ко мне это вообще, не я сажал под арест вашего мужа. Лучше к капитану подойдите.

Иван Павлович как можно скорее пошел прочь.

– А где же капитан? – крикнула ему в след Анастасия Ивановна.