Текст книги "Дорога к фронту 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 8

Снаружи меня поджидал Зотов.

– Идем на разведку немецкого аэродрома, – я пристально взглянул на него. – Твоя работа?

Он лишь пожал плечами и коротко ответил:

– Когда бы я успел?

И то верно. Только накануне вечером мы с ним поговорили по душам, и на тебе… Если это не он подсуетился, то выглядит подозрительно. Или все же совпадение?

– Ладно. Слушай внимательно. Карту разверни.

Мы отошли в сторонку. Я быстро проинструктировал ведомого. Задание на самом деле сложное. Выполнять его придется в несколько этапов. Сначала – предварительная разведка с большой высоты, затем уточняющее пикирование с уходом в сторону нашей территории. Это в идеале, если не встретим прикрывающих аэродром немецких пар.

Слушая меня, Зотов заметно побледнел. Волнуется. Сложность задания он понимает вполне. Учитывая, что на «ЯКах» нет специальной разведывательной фотоаппаратуры, результат будет напрямую зависеть от нашей внимательности и зрительной памяти. Кроме прочего, обзор из кабины вперед-вниз затруднен. То есть, придется крениться на крыло и виражить, чтобы надежно просматривать и запоминать наземные объекты. А затем, уже по памяти нужно нанести все это на карту. Особенно – расположение стоянок самолетов и позиции зенитных батарей.

– Подойдем на трех тысячах, – сказал я.

Он вскинул взгляд.

– А что мы с такой высоты разглядим?

– Общие контуры. Расположение полос и стоянок. Следы подъездных путей к складам. Разве сам не понимаешь?

– Это в идеальных условиях, если нет дымки, – ответил он.

– Верно. Но подходить ниже нет никакого смысла. Потеряем преимущество и инициативу. Пока мы на высоте, то заходящие на посадку, либо взлетающие «мессеры» с хода нас не достанут. Не вытянут. Так что работаем по тактике «пике-горка». Максимально сохраняем энергию. Надеюсь, этот термин тебе понятен?

– Вполне.

– Хорошо. Тогда поступим так: внимание распределяем следующим образом, – я просматриваю стоянки самолетов и склады. Ты запоминаешь расположение зенитных батарей. Договорились?

– Да, понял.

– Держись цепко. Работаем только парой. Вопросы?

– Да в принципе все понятно… А что, если встретим… искомое? – спросил он.

Я ждал подобный вопрос.

– Иван, а как мы определим, кто есть кто? У них ведь на фюзеляжах ничего не написано. Если честно, то как идентифицировать искомое я пока не придумал. Не нахожу надежного способа. А ты? Есть идеи?

– Пока нет, – признался Зотов.

– Значит выполняем задание. Все остальное – по обстоятельствам.

– Тогда у меня вопросов больше нет, – ответил ведомый.

* * *

У самолетов нас поджидают техники. Зотов накоротко переговорил со своим и сразу же пошел к машине, а я остановился, приняв доклад у Потапыча.

– Компенсирующую пластину на руле направления доработали, но сам понимаешь, облета после этого не было, – сказал старшина.

– Да, понимаю, – ответил я. – В воздухе проверю. Еще что-то?

– В остальном порядок, – заверил он. – Радиаторы осмотрели и еще раз вычистили. Но все равно за температурой приглядывай, особенно в наборе высоты. Если мотор вдруг начнет сильно греться, то попробуй по возможности снизить нагрузку. Газ прибери и иди с небольшим снижением, – охладится быстро.

– Ладно, – я отвечаю односложно, ибо мысли уже в небе. – Давай кулак!

…

Сегодня солнце палит немилосердно. Летный комбинезон поверх гимнастерки я надевать не стал. У земли жара́ в кабине может стать просто оглушающей, а на больших высотах при резком падении температуры – потерплю.

Двигатель уже прогрет. Его проверяли и регулировали только что.

Парой выруливаем на старт. Есть разрешение на взлет, – начинаю разбег.

Зотов, как и вчера, держится уверенно.

Со стороны Сталинграда наш полевой аэродром плавно обнимает изгиб Ахтубы. До города около тридцати километров по прямой, и все это пространство занимает пойма. Множество проток, е́риков, озер, стариц, зарослей кустарника и небольших лесов формируют ландшафт, где изобилуют естественные укрытия, а водные пути позволяют быстро и незаметно перебрасывать грузы.

По другую сторону от аэродрома видны колхозные поля. С запада и востока близко подступают села. Обилие растительности в прибрежной полосе позволяет надежно маскировать самолеты, склады и расположение личного состава эскадрилий, – я машинально просматриваю местность внизу, подмечая многие характерные особенности рельефа, – как бы настраиваюсь на предстоящее задание, хотя в голой степи все будет выглядеть иначе.

В постепенном наборе высоты проверяю сделанные Потапычем регулировки. Хорошо. Теперь шарик указателя поворота и скольжения держится по центру.

Обстановка в небе пока что более или менее спокойная, и тем тревожнее вдруг проявилось плохое самочувствие. Зрение на несколько секунд потеряло резкость, голова закружилась, а по всему телу выступил липкий пот.

Дает, дает о себе знать недавняя контузия…

Внезапно перехватило дыхание и, силясь его восстановить, я одной рукой расстегнул ворот гимнастерки.

Вроде бы отпустило. Я открыл фонарь кабины. Набегающий поток воздуха быстро изгнал духоту.

Подходим к Волге. Ориентируюсь по густым дымам, затем – взгляд на приборы.

Вокруг стало сумеречнее. Мой медальон (всегда ношу его при себе на тонком прочном шнурке), выбился из-под расстегнутого ворота и неожиданно взморгнул едва заметной искоркой индикации[1]!

Однако!..

Все признаки недомогания как рукой сняло. Мое устройство переноса долго оставалось статичным. Кругляш уже давно стал лишь символом сделанного однажды выбора.

Тем не менее искорка света, появившаяся и угасшая в глубине полупрозрачного материала мне сейчас точно не померещилась! Но что же она означает⁈

На ум приходит только одно объяснение… Надо его проверить…

Выхожу на связь и коротко приказываю ведомому:

– Внимание!.. Делай как я!..

Встаю в пологий вираж. Иван повторил мой маневр.

Под плоскостями вновь блеснула водная гладь. Пересекаем Волгу в обратном направлении.

Вновь вспыхнула и тут же угасла крохотная искра.

В разговоре с Зотовым я не покривил душой. «Возвращаться» мне некуда. Сделав выбор эпохи, я с этим сжился, однако устройство-то своих функций не утратило!..

Значит, внезапная индикации может означать только одно, – сейчас я пересек рубеж темпоральной червоточины⁈ Ничем другим неожиданную активность медальона я объяснить не могу!..

Доподлинно мне известно лишь о двух аномалиях, способные к устойчивым переносам сознания, – «Петровской» и «Дрезденской». Первая названа по деревеньке, расположенной в окрестностях Ржева, а вторая географически охватывает Дрезден и его пригороды.

Получается, существует еще и «Сталинградская червоточина» и, судя по индикации, ее границей является водораздел⁈

Неожиданное и надо сказать – ошеломляющее наблюдение.

Как именно формируются временны́е проколы, доподлинно неизвестно. Есть теория, что они напрямую связаны с информационной природой Вселенной, но для меня такая физика – темный лес. Хотя почему темный? Матрицы сознания по любым критериям являются высшей формой организации информационных структур.

Мысль скользнула дальше.

«Выходит, что к возникновению червоточины может привести накал событий, при котором происходит массовое разрушение матриц человеческих сознаний⁈»

Догадка окатила жаром.

Но, стоп. Выводы делать пока рано. Да и не моя компетенция, однако факты надо учесть и запомнить. Возможно, при определенном стечении обстоятельств я смогу воспользоваться сделанными сегодня наблюдениями, либо передать их кому следует?

* * *

Через несколько минут мы снова легли на заранее намеченный курс. Неожиданные события меня резко мобилизовали, и недомогание отступило.

Интересно получается. А ведь Зотов мне ни словом не обмолвился о существовании еще одной зоны темпорального переноса!..

Почему? Не знает о ней или же умолчал? Надо будет обязательно выяснить.

Мое внимание снова переключилось.

Внизу идут городские бои.

Сталинград распластан под плоскостями кварталами руин. Под обломками зданий после массированной бомбардировки города все еще тлеют пожары, и сотни дымов поднимаются в небеса.

Воздух прогорклый. Под по́логом мглы то и дело сверкают разрывы.

Вскоре изломанная линия фронта осталась позади.

Мы набрали три тысячи метров. Цепко слежу за обстановкой. В отдалении заметна крупная группа немецких бомбардировщиков, – они собираются в тылу над захваченной территорией, чтобы сформировать построения перед налетом. Издалека это выглядит как роящиеся в небе точки. Наверняка там есть «мессеры» прикрытия, но нас они пока игнорируют. Слишком далеко.

По-прежнему выдерживаем курс. Уже прошли около тридцати километров. За расстоянием приходится следить по наземным ориентирам. Так же я засекаю время и, зная скорость, могу в уме высчитать пройденный путь.

Еще минут через пять мы подошли к области поиска.

Я осматриваю пространство внизу. Зотов контролирует небо.

По-прежнему удерживаю три тысячи метров. Предварительную разведку веду в плавном вираже.

С высоты птичьего полета интересующий нас участок местности поначалу был похож на выгоревшее лоскутное одеяло, но затем его характер изменился. Теперь внизу появились более плавные, близкие к естественным формы. Невозделанные из-за войны сельхозугодья здесь разделяют пропыленные проселочные дороги, – они видны хорошо и вьются весьма прихотливо.

Нередко встречаются выделяющиеся пятна растительности. Насколько понимаю у них два типа происхождения. Первый – это детали ландшафта, такие как неглубокие овраги, канавы, а кое-где и малые речушки. Все, что содержит или способно задерживать влагу, обрамлено кустарниками, деревцами и более пышной травой. С большой высоты это видится как плавно изгибающиеся темные полосы, разделяющие желтоватый фон выгоревшей под солнцем степи.

Второй тип – населенные пункты. Там наблюдаются правильные геометрические формы улиц и приусадебных участков, а под сенью деревьев просматриваются крошечные домики.

Но это лишь фон. Взгляд ищет конкретику. Аэродром, как его ни маскируй, должен выделятся на фоне окружающего ландшафта известными любому летчику признаками.

Снова и снова просматриваю землю. Спустя некоторое время левее и дальше нашего курса мне удалось различить три едва приметные, пересекающиеся под острыми углами линии, – ровные и никак не обоснованные ландшафтом.

Надо уточнять. Пока еще рано делать выводы…

По мере приближения стало понятно: мы действительно обнаружили немецкий полевой аэродром. Причем огромный, оборудованный не одной взлетно-посадочной полосой, а несколькими, пересекающимися под острыми углами, и замыкающими в свой периметр внушительных размеров летное поле!

Значит, тут базируется много самолетов и наверняка – разных типов!

Я коснулся ларингофона:

– Внимание!

Почти тотчас же заговорили зенитки. Сначала появились отдельные редкие черные облачка, а затем огонь резко усилился, – появились сплошная завеса разрывов.

Ныряем ниже, разгоняясь в пикировании.

К разрывам «восемьдесят восьмых» теперь добавились огненные змеи малокалиберной зенитной артиллерии.

Внизу шестерка «мессеров». Первая пара уже идет на посадку, – летное поле позволяет, а четверо стоят в пологом вираже, но скорость они уже потеряли.

Кручу головой. Пытливо осматриваюсь. Высотной пары на прикрытии аэродрома у немцев не оказалось. Поблизости правда есть несколько отдельных кучевых облаков, но вряд ли за ними кроется опасность. Никто ведь не предполагал, что мы появимся тут среди бела дня, так далеко от линии фронта. Решение созрело мгновенно.

– Атакуем! Бьем на проходе идущих на посадку! Твой – ведомый!

– Принял, – голос Зотова прозвучал хрипло.

Мой расчет прост. Шестерка «мессеров» – это много. Если позволить им спокойно отойти в сторону и набрать высоту, то у нас сразу же возникнут проблемы и станет не до разведки. Но если внести сумятицу, тогда вынужденные перестроения и маневры противника не дадут им восстановить паритет по высоте и скорости, а также заставят замолчать большинство зениток. Это непосвященному небо кажется бездонным и бесконечным. На самом деле в нем довольно тесно, особенно в ограниченном пространстве над аэродромом.

Мы же после атаки в пикировании сохраним скорость и сразу отойдем с быстрым набором высоты, сохраняя изначальное преимущество.

Мысли проносятся вихрем.

Корректирую траекторию, с расчетом выхода на «огневое решение». Пара, что шла на посадку попыталась дать газ и начать набор высоты. Не успеют… Оставшаяся четверка развернулась на нас, но им с хода не набрать нужную скорость, да и ракурсы для стрельбы у них крайне неудобные.

Зенитки практически смолкли. Все, как и думалось. Боятся задеть своих…

Примерно с тысячи метров стали различимы группы капониров, укрытых маскировочными сетями, а метров с пятисот – силуэты самолетов. Уверенно опознаю «Junkers-88», вижу узкие вытянутые силуэты «Bf-109», дальше – ряд широких крыльев «He-111», а в одном из укрытий – даже «Bf-110»! Не знал, что они еще в строю. Здесь под Сталинградом встречаться с ними не приходилось…

Растительность тут довольно скудная, несмотря на близость населенного пункта, и большинство машин прикрыто лишь маскировочными сетями.

Все это – лишь несколько секунд восприятия. Всегда поражался, сколько подробностей способен различить и запомнить наш мозг в мгновенья наивысшего нервного напряжения, но знаю по себе – важные нюансы в буквальном смысле «впечатываются» в память.

Все, что нужно, мы уже увидели. Осталось выжить и уйти к линии фронта.

Пара, что шла на посадку, уже начала набирать скорость. С коротких дистанций по некоторым подробностям строения понимаю: нам противостоят «Bf-109G2», – эти машины недавно появились на вооружении Люфтваффе.

Мы уже пронеслись над летным полем. Теперь внизу небольшое село, овраг, кустарник и речушка. Пара немцев вновь сделала попытку набрать высоту, но мы догоняем их уверенно. Четверка «мессеров» тянется следом, но пока что отстает.

Открываю огонь.

Немец попался опытный, резко отвернул, – вытянул маневр на предкрылках, не сорвался в сваливание.

Да и черт с ним…

Зотов тоже не сбил. Немудрено. Все же ситуация крайне рискованная, немцы попались сообразительные, а наше внимание рассредоточено между многими опасностями.

Выхожу на связь с ведомым:

– Зенитки рассмотрел?

– Да!

– Значит, идем домой!.. Максимально сохраняй скорость!..

Война – это тяжелая работа. Тяжелая и физически, и морально. Закрутиться с «мессерами» над их аэродромом, сбив одного или нескольких, и героически погибнув, – крайняя степень глупости. Выполнить задание и выжить – вот что является настоящим мерилом успешности.

* * *

Далеко уйти нам не дали.

Здесь придется пояснить: долго сохранять набранную в пикировании скорость при горизонтальном полете невозможно, она все равно понизится до возможностей мотора. Двигатели у немецких самолетов мощнее, и максимальная скорость у земли у них больше[2]. Догоняют медленно, но терпеливо. По-видимому, мы крепко нагнали на них страху внезапной атакой и сильно зацепили самолюбие.

Как бы там ни было, а по моим расчетам они подойдут достаточно близко для прицельного огня прежде, чем мы пересечем линию фронта.

У «ЯК-7Б» немного выше маневренность и в данном конкретном случае, – мощнее вооружение.

Мы по-прежнему идем парой, а они сильно растянулись в преследовании. Здесь ключевую роль играет мастерство пилотов. Те, кто опытнее, смогут держать оптимальную скорость, когда другие отстанут.

Надо бы стряхнуть их с хвоста!.. Что там Земцов говорил про наши зенитные батареи, этой ночью выставленные на новые позиции?

Планшет с картой у меня на колене, под рукой. Не ослабляя внимания, просматриваю сделанные еще перед вылетом отметки.

Надо доворачивать круче вправо, а это неизбежная потеря скорости. Не хотелось бы усугублять и так непростую ситуацию. Но какие варианты?

Неплохо бы заставить немцев маневрировать, а самим лечь на нужный курс и вывести их прямиком на зенитки. Чем не план?

Я оглянулся, оценил размеры силуэтов. Четверо представляют опасность. Еще двое слишком далеко – точки.

Да. Пожалуй, это единственный выход.

– Второй, приготовься. Идем в боевой разворот с короткой атакой.

Беру ручку на себя, чувствуя, как «ЯК» резко задирает нос. Запас скорости хороший и машина сама рвется ввысь. Одновременно даю крен и педаль. Перегрузка вдавила меня в спинку сиденья, а земля под крылом поплыла, переворачиваясь. Каждый оборот винта подталкивает машину вправо, но я компенсирую это рулем направления, не допуская сваливания. Шарик указателя скольжения дрожит, но держится по центру – координирую правильно.

Зотов повторил маневр, но вышел из него слишком близко ко мне…

– Не жмись близко! Меня зацепишь!

Он услышал, выправил дистанцию и вовремя – схождение уже началось. Идем на встречно-пересекающихся курсах.

Коротко громыхнули очереди.

Чувствую сильный удар в фюзеляж, но не понимаю откуда прилетело…

Четверка «мессеров» проскочила ниже. Одного, кажется, задели, – есть белесый след пробитого водорадиатора!

Машина рулей слушается. Надо дожимать гансов, пока еще двое не подошли!..

Пользуясь небольшим преимуществом по высоте, делаю полубочку, переворачивая «ЯК» через крыло. На миг самолет оказался «вверх колесами». Чувствуя шум крови в ушах, прибираю газ и одновременно беру ручку на себя. Две-три секунды, и моя машина уже летит в противоположном направлении, разгоняясь за счет пикирования.

Зотов уверенно повторил мой маневр.

«G2» врубили форсаж. Вижу, как их выхлопные патрубки густо плюнули дымом, но это уже не сможет помочь. По крайней мере не в ближайшие десять-пятнадцать секунд.

Стремительно сближаемся. Одна пара немцев почему-то бездумно полезла ввысь, а двое других отвалили в вираж, видимо таким образом надеясь зайти нам в хвост, но они не успеют. Учитывая, что пилоты опытные и полными лохами себя до этого не показали, здесь явно кроется какой-то подвох!..

Они с кем-то скоординировались по рации, как пить дать!..

По спине вдруг продрало ледяным ознобом. Я успел кинуть взгляд вверх и назад. Еще два «мессера» валятся на нас из поднебесья!

Бросаю в эфир:

– По команде резко расходимся!

– Принял… – голос у Зотова напряженный, выцветший.

– Давай!

Он свалил машину влево, а я вправо, – так условились заранее, еще на земле.

«Мессера» открыли огонь. Снова – сокрушительные удары… «ЯК» вздрогнул, вбирая попадания. Да как же так⁈ Как же фашист смог попасть с такого неудобного ракурса, да еще при моем активном защитном маневрировании⁈

Ручка управления сразу же стала очень «тяжелой».

С трудом доворачиваю на наши зенитные батареи, но до линии фронта тянуть еще несколько километров. Внезапно появившаяся пара «мессершмиттов» сломала все мои расчеты. Как же я их проморгал⁈ И Зотов ничего не заметил!..

Такова цена малейшей оплошности в воздушном бою.

Только что ты атаковал и вот сам стал целью!..

Бросаю взгляд на приборы. Температура воды и масла пока в норме. Снова осматриваюсь. Плоскости целы. Мне сейчас нужна скорость.

Зотов пристроился. Немцы, – те, что преследовали нас от аэродрома – отстали. У одного из них действительно пробит радиатор, – несколько минут и выкипит, а дальше клин двигателя… Но мне от этого не легче… Пара, что атаковала с высоты в пикировании, заходит снова…

Оглядываюсь. На фюзеляже ведущего немца уже знакомая мне геральдика!.. Это тот самый, что сбил меня недавно, над линией фронта!.. И снова он продемонстрировал нечеловеческую точность стрельбы из крайне неудобной позиции!..

Похоже мне не уйти…Принять бой не смогу, машина сильно повреждена и едва держится в воздухе. Но стоит попробовать дотянуть до своих. Надо отсылать ведомого, иначе погибнет зазря…

Но он меня опередил:

– Я отобью… – это Зотов.

Коротко отвечаю:

– Развернись под него, сымитируй атаку и сразу уходи!

Линия фронта здесь, в степи, четко обозначена дымами. До нее осталось чуть. Там наши зенитки. Надеюсь, что дотяну…

А Зотов-то молодец!.. Четко все выполнил. Заставил фашиста отвернуть, снял с моего хвоста!.. Ас тот или нет, но жить ему хочется и нервы не железные!..

Кручу управление заслонками радиаторов. Ставлю их «по потоку» и снова тяну к фронту в пологом пикировании.

Немецкая пара потянулась следом, но внезапный и плотный зенитный огонь со стороны наших позиций заставил их передумать.

«Мессеры» развернулись и пошли вглубь своей территории не солоно хлебавши…

– Второй, молодец!.. Четко отбил!..

– Тяни, я буду рядом!.. Если что – подскажу!..

Снова бросаю взгляд на приборы. Двигатель понемногу начал греться, но теперь можно открыть радиаторы. До аэродрома не так уж и далеко. Ориентиры тут хорошие, – машина кое-как слушается, – сяду!..

* * *

Пока летели над поймой вымотал все нервы. Садиться тут некуда, а прыгать – высота уже слишком мала.

На всякий случай заранее открываю фонарь кабины. Если что – потяну на горку и попробую выпрыгнуть.

Но разливы и леса не бесконечны. Вдалеке наконец-то показался аэродром.

Узнав ориентиры, доворачиваю для посадки. Взлетела ракета. Меня заметили. Ждут.

Мой «ЯК» покачивается, словно подвыпивший грузчик.

Выпускаю шасси. Пневматика отработала штатно. Обе лампочки на приборной панели зажглись. Слышу характерный гул и ощущаю вибрации из-за резко ухудшившейся аэродинамики.

Аккуратно снижаюсь. Выравниваюсь относительно земли. Взлетно-посадочная полоса стремительно несется навстречу. Ничего… ничего… Сяду…

Касание…

Удар о землю оказался просто сокрушительным!.. Я не успел ничего сообразить, как машину вдруг резко развернуло вокруг оси. Раздался лязг, грохот и взметнулась густая пыль.

Меня резко швырнуло вперед. Болью располосовало грудь.

Сознание «поплыло». Дышать трудно.

Надо отстегнуться… Выбраться… Движок может вспыхнуть…

Почему-то нет сил. Не могу толком пошевелиться…

Пока я осоловело таращился по сторонам, на крыло вскарабкался Потапыч и наклонился ко мне:

– Живой⁈

– Да вроде…

– Где болит?

– Нигде. Помоги отстегнуться.

Потапыч наклонился, расстегнул привязные ремни и помог мне выбраться из кабины.

Я кое-как спустился с крыла. Все тело ломит, будто дубиной по ребрам отходили.

– Товарищ лейтенант! – ко мне спешит наш военврач. – Ранены⁈

– Нет.

– Все равно на осмотр!

– Да, обязательно. Как только результаты вылета доложу.

Оборачиваюсь к Потапычу:

– Шасси подломилось? – вижу, что мой «ЯК», как раненая птица припал на одно крыло.

– Да ты чего, Андрей, сигнальных ракет не видел⁈ Ты ж на посадку зашел с одной выпущенной стойкой!.. Мы думали ты ранен и не понимаешь, что делаешь!.. Почему же на брюхо не стал садиться⁈

– Обе лампочки горели, – я и сам оторопел от такого расклада. – Ну да «мессера» дважды прошили фюзеляж, но думал, что все нормально…

– Да на машине места живого нет. Сплошные дыры!

Он прав. В фюзеляже зияют внушительные пробоины. И проводку где-то закоротило раз обе лампочки горели. Но я сам виноват. Проморгал. Выжил, по сути, каким-то чудом. Даже не зацепило. А вот стойку шасси выбило и заклинило. А ведь я на посадку заходил, как путный, думая, что все исправно!..

Вдоль взлетно-посадочной полосы уже ползет трактор. Мою искалеченную «семерку» оттащили в сторону. Через минуту взлетела ракета, и Зотов пошел на посадку.

Дышать по-прежнему трудно. Сильно болят ребра.

Я дождался пока ведомый сядет и закончит рулежку. У него всего пара пробоин в плоскостях.

Иван вылез из кабины, нашел меня взглядом и помахал рукой. Молодец. Сегодня он меня реально выручил!..

* * *

Идем на доклад.

Эх, машину жалко… Всего два вылета, и теперь, наверное, спишут на запчасти. Не хотелось бы остаться безлошадным…

Зотов держится скромно.

– Спасибо, Ванек. Ты меня сегодня спас.

– Да, что ты, брось, – он смутился.

– Ладно, ты «мессер» размалеванный видел?

– Со щитом и гербом на фюзеляже? Видел конечно. На него и разворачивался.

– Как он тебе показался?

– Ну, я толком ничего прочувствовать не успел. Он ведь отвернул.

– А меня он второй раз сбивает. Причем внезапными атаками с очень неудобных ракурсов. Какая-то нечеловеческая точность стрельбы.

Зотов остановился, как вкопанный.

– Думаешь, наш клиент?

– Знаешь, теперь уже не исключаю.

– У него бортовой номер «4», – сказал Зотов. – Я успел заметить. И символика геральдическая. Попробую вечером по памяти нарисовать. Хотя если еще раз встретим, узнаю и так.

– Надо встретить. Обязательно надо. У меня теперь к нему счет.

Зотов почему-то хмуро промолчал, задумался.

На КП нас задержали примерно на полчаса. Помимо подробного доклада пришлось чертить схемы немецкого аэродрома и значками помечать, где и что удалось обнаружить.

В конечном итоге я справился первым. Зотов все еще чертит позиции немецких зенитных батарей. Похоже будет планироваться массированный налет.

Заметив, что я завершил, Иверзев забрал схемы просмотрел их, хмыкнул и велел:

– Ты, Скворцов, сейчас топай к Измайлову. Пусть он тебя осмотрит.

– Так точно. Разрешите идти?

– Давай, иди, и чтобы все указания военврача выполнял. А то знаю я вас.

Спорить я с ним не хочу. Не то настроение, да и устал очень. И еще досада затаилась глубоко внутри. А если честно – самолюбие сильно задето. Второй раз подряд меня сбивает один и тот же немец. Хотя – я сам виноват. Оба раза его проморгал, а это уже закон воздушного боя – не заметил противника, и ты сбит!

Лазарет нашего полка расположен чуть в стороне от аэродрома. Метрах в двухстах. Палатки хорошо замаскированы. Раньше мне здесь особо делать было нечего, ссадины и так проходили, а от ранений бог миловал.

Наш военврач 3-го ранга Михаил Терентьевич Измайлов человек добродушный, внимательный. Меня он осмотрел досконально, но, к счастью, от полетов не отстранил. Сказал, что, судя по всему, трещин в ребрах нет, только ушиб. Дал мне какую-то мазь, объяснил, как пользоваться и велел обращаться, если сохранится боль и стесненное дыхание. Видимо решил, что раз моя машина разбита, то в ближайшие дни мне так и так в воздух не подняться. Это он зря так рассудил. Зная Потапыча, я не удивлюсь если мою семерку быстро вернут в строй.

А Потапыч-то легок на помине! Оказывается, он уже поджидает меня подле лазарета.

– Ну, ты как, Андрей?

– Ребра целы. В общем жить буду, – я хотел отшутиться, но он почему-то очень мрачен, даже не улыбнулся, смотрит исподлобья.

– В чем дело? Совсем плохо да? Не восстановишь машину?

– Восстановлю. Завтра к вечеру будет готова.

– Тогда чего такой мрачный?

– Нет повода для веселья. Пойдем, покажу кое-что.

– А просто сказать не можешь?

– Не могу. Показать надо. А дальше уж сам решишь, что с этим делать.

– Ладно, пошли, – я встревожился. Потапыча мало что может по-настоящему огорчить, а уж тем более – ввергнуть в уныние и тревогу которые сейчас написаны на его лице.

Мою «семерку» уже отбуксировали на площадку для ремонта. Удивительно, но вокруг машины – никого.

Потапыч кряхтя подлез под маскировочную сеть и вернулся оттуда с каким-то предметом в руках.

– Вот. Вытащил из силового набора фюзеляжа, – он протянул мне неразорвавшийся снаряд. – Сам думай, что с эти делать.

Я внутренне похолодел.

– Какой был ракурс стрельбы?

– Ноль-четыре. Ну или одна четверть в крайнем случае, – ответил он.

– То есть без вариантов? Потапыч, ты уверен?

– Да, Андрей, без вариантов. Все остальные пробоины расположены под совершенно другим углом. И они от немецких снарядов.

«Вот же засада…»

На моей ладони увесисто лежит неразорвавшийся снаряд от нашей авиационной пушки ШВАК. А значит выпустил его по мне Зотов.

– Я обязан доложить, – Потапыч по-прежнему хмурится.

– Знаю, что обязан. Но пока – погоди. Сам с ним поговорю.

– Андрей, это не шутки!

– Да не шутки. Но Зотов сегодня меня спас. А вот перед этим, после боевого разворота, на схождении с «мессерами» он ошибся в пилотировании и очень плотно прижался к моей машине.

– Думаешь случайный выстрел?

– Надеюсь, что да. Со всяким могло случиться.

– В общем, сам решай.

– Ладно. Не нервничай. Разберусь.

[1] Скворцов в августе 1941 отдал свой «медальон» Захарову, но когда тот получил ранение и ненадолго убыл в госпиталь (это было под Москвой), то Андрей обнаружил медальон в его вещах. Существовала серьезная опасность утраты, и он решил оставить устройство переноса при себе, хотя бы до конца войны. С тех пор он носит его на шнурке, на шее.

[2] У’Bf-109G2' – Daimler-Benz DB 605A. На боевом режиме (до 30 минут) у земли он выдавал около 1310 л. с. У «Як-7Б» – М-105ПФ. Его максимальная мощность на номинальном режиме у земли – примерно 1180–1210 л. с. Максимальная скорость у земли: «Bf-109G2» – около 530 км/ч (в боевом режиме). У «Як-7Б» – порядка 514 км/ч. Конкретные показатели могут меняться в зависимости от многих факторов.