Текст книги "Дорога к фронту 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

[5] В августе 1942 года должность политрука в советском истребительном авиаполку существовала. Институт военных комиссаров был восстановлен 16 июля 1941 года и действовал до 9 октября 1942 года.

Глава 4

Это случилось спустя две с половиной недели после нашего прибытия на фронт.

От полка осталось меньше эскадрильи. Многие убыли по ранению, – схватки в небе кипят жесточайшие. На ходу сейчас всего пять машин, – остальные потеряны в боях, либо повреждены в такой степени, что годны лишь на запчасти.

О людях говорить сложно. Все мы в той или иной степени начали выгорать – от нечеловеческого напряжения и усталости. Чувствую это по себе. Почти не сплю.

Мне кажется что-то готовится. Грядет.

Не могу объяснить, откуда предчувствие. Точного знания нет, – историю я в свое время изучал лишь в общих чертах, да и то по необходимости. Теперь вот жалею, да поздно.

Наши войска удержали позиции и даже перешли в контрнаступление, но далеко отбросить немцев не удалось. Похоже на небольшую передышку.

Дислокация нашего полевого аэродрома для фашистов уже не секрет. День за днем нас пытаются блокировать на земле, но пока у них ничего не получается.

Смотрю на себя в зеркало. Осунулся. Стал резким в словах и суждениях. Надо бы побриться…

Уже вечереет.

– Андрей, пошли, пора на боковую, – ко мне подошел Захаров.

– Извини, пока не хочу.

– А надо!

– Ильюх, зачем мне спать? – отвечаю блекло. На злость к вечеру нет сил. – Пару часов перехвачу и ладно.

– Ты должен быть свежим к утру! – упрямится он.

– Я ничего не должен, кроме как воевать, – огрызаюсь скорее по инерции, чем с желанием спорить.

– Ошибешься в бою из-за усталости, кто виноват будет? – не унимается друг.

Он прав.

Чёрт, он прав, но ничего не могу с собой поделать. Выгорело все. Опустело. Тупая, изматывающая усталость тоже перегорела. Когда болтаешься на привязных ремнях, вцепившись в ручку управления, и крутишь, крутишь, крутишь на перегрузках, не давая себя убить, то после вылетов не остается ничего. Никаких эмоций. Нет даже боли в мышцах, – лишь потухший взгляд и какое-то нечеловеческое безразличие ко всему.

К нам подошел Потапыч, молча похлопал меня по плечу, а затем веско обронил:

– Летаешь ты, Андрей неплохо, а вот с настроем что-то делай. Иначе боком тебе вылезет.

Я кивнул. По-прежнему нет желания спорить. Да и правы они оба, – поспать действительно надо. Хотя бы немного.

– Пополнение будет? – тем временем поинтересовался Илья, зная, что техники всегда в курсе большинства дел и событий.

– Будет. На днях должны новые самолеты пригнать. Полк вроде бы хотят переформировать по новому штату. Три эскадрильи вместо двух. Слышал, как Земцов с Иверзевым об этом говорили, вот только в тыл нас отводить не собираются. Просто пополнят, насколько я понял.

– А кто самолеты пригонит-то? – уточнил Захаров.

– Так молодые летчики, ясно дело, – ответил старшина.

– С училища?

– Кто как. Кто с училища, а кто из госпиталя.

– В строй их надо будет вводить, – Захаров почесал затылок. – А как? В бою что ли?

– А вас с Андреем кто в строй вводил? – усмехнулся старшина.

– Ну так то сорок первый был.

– Так и сейчас, Ильюха, ситуация не лучше, – вздохнул Потапыч, констатируя очевидное. – Времени на раскачку ни у кого нет. Дай бог чтобы инструктора в их училищах были, как у Андрея. Помнишь? – он ткнул меня кулаком в плечо. – Словечки ты непонятные ввинчивал, все на своего инструктора сваливал, но летал-то хорошо! И сбивал…

Если б он знал какую стремную тему затронул.

– Пойду-ка я спать.

Потапыч одобрительно кивнул, но по-прежнему смотрит с прищуром.

– А как звали-то твоего инструктора, Андрюх?

Я буркнул что несвязное и пошел в землянку.

Моего настоящего инструктора звали «ви-ар». Это сокращение от словосочетания «виртуальная реальность».

Летали мы много, а вот историю знали мало. В основном учили матчасть, так как с точки зрения физики, аэродинамики и прочих нюансов «достоверности» мой любимый симулятор поршневых самолетов времен Второй мировой был крайне жестким.

В цифровую эпоху, когда на поле боя уже царили беспилотники и другие роботизированные системы с элементами «ИИ», а в сети агрессивно развивались различные «нейронки», киберпространство росло быстро, я бы сказал – семимильными шагами, и возможностей для самореализации оно давало очень много.

Хотя, однажды под Ржевом Игнат Панфилов – он тоже был из моего времени, – задал один важный вопрос:

«Андрей, вот как ты умудрился поднять в небо „МиГ“? Честно – не понимаю, – сказал он тогда. – Ведь стик геймпада, – это же не ручка управления самолетом. Откуда взялся навык? Ты ведь по любым раскладам не мог взлететь».

Отчасти он прав.

Скажу честно: для нас, – виртуальных пилотов двадцать первого века, многие нюансы управления поршневыми истребителями выглядели совершенно не очевидными. Мы ведь не заканчивали летных школ и у нас не было инструкторов, знакомых с реальной техникой этого времени. Да и многие авиационные симуляторы, через которые я прошел в самом начале внезапно возникшего увлечения, отнюдь не блистали достоверной моделью физики полета. Скорее наоборот. Виной всему те «упрощения», что намеренно вводились разработчиками ради комфорта конечного потребителя.

Проще говоря, в большинстве симуляторов летать мог даже ребенок, а контроллеры, посредством которых управлялись виртуальные самолеты, вообще не имели ничего общего с понятием «достоверность». Тут Панфилов абсолютно прав. Их затачивали на максимальное удобство, ибо массовый пользователь не любит трудностей.

Только теперь понимаю: никто из нас по-настоящему не работал на выживание в виртуальных мясорубках догфайт-серверов. Всех объединяло несколько привычных стиков и кнопок, которые вообще никак не соотносятся с открывшейся мне теперь реальностью.

Так почему же я не погиб в первом настоящем вылете? Как смог оторвать самолет от земли, и при этом не разбился?

На самом деле все объясняется довольно просто. Есть некоторое количество так называемых «задротов» (термин совершенно не оскорбительный), к которым я себя относил. Поршневые истребители из развлечения постепенно переросли в хобби, а затем стали страстью, – в итоге обычный геймпад, как орган управления, меня уже не устраивал. Покопавшись в сети, я с удивлением обнаружил, что существует узкий рынок устройств, приближенных к оригиналу. И речь идет даже не о джойстиках для авиасимуляторов, а о настоящих ручках управления самолетом, авиационных педалях и комплектах для двигателя, позволяющих создать аналог кабины. Ну и плюс шлем «ви-ар», разумеется. Да-да, тот самый от «РусАтома», с недокументированным гнездом подключения стороннего девайса, благодаря которому мое сознание и оказалось в этом времени.

Этой ночью мне вновь не спалось, несмотря на крайнюю усталость после боевого дня. Почему-то в голову начали строем лезть воспоминания о будущем. Том будущем, которое еще не настало, но которое я теперь помню, как свое субъективное прошлое.

Мысли приходили отнюдь не праздные. Ответ на главный вопрос: настанет ли оно – то самое «будущее», или же история вдруг свернет на кривую тропку вероятностей, на самом деле по-прежнему остается открыт.

Лично мне доподлинно известно о двух силах, оказывающих воздействие на исторический пласт войны. Первая – это группы европейских реваншистов, которым сильная, независимая Россия, как кость попрек глотки. После открытия первых спорадических червоточин они быстро смекнули что к чему и попытались изменить цепь незыблемых событий. К счастью, у них ничего не вышло.

Вторая сила, – наши доморощенные дельцы теневого рынка, – те, кто оказался в теме и попытался банально нажиться на «экстремальном туризме». Здесь тоже кроется риск для истории, который пока что невозможно оценить.

Хотя, так ли это опасно? Неужели в рамках противостояния, где ежедневно гибнут десятки тысяч человек, некий «экстремальный турист» действительно может оказать влияние на историю?

Не знаю. Потому невольно, снова и снова возвращаюсь к такого рода размышлениям.

Как мне себя вести, если вдруг встречу человека из своей эпохи? Пройти ли мимо, заманить ли в лесок и там пристрелить? Сложные и не очень приятные вопросы. Но ответ на них должен быть выработан заранее.

С одной стороны, какую пользу или вред способен принести одинокий «турист», чья матрица сознания была перемещена по темпоральной червоточине? Целенаправленного и злонамеренного влияния на историю я сейчас не рассматриваю.

Здесь другая эпоха, отстоящая от моего времени на расстояние технологической пропасти. У человека двадцать первого века совершенно другая ментальная выносливость. Проще говоря – людей, действительно подготовленных к встрече с прошлым, крайне мало. Вряд ли кто-то из «туристов», за сутки-двое пребывания тут, сможет оказать существенное влияние на ход событий. Скорее это время пройдет для него в жесточайшей психологической адаптации, с которой способен справиться далеко не каждый.

Значит при случайной встрече мне достаточно просто наблюдать, не выдавая себя, а вмешаться придется если только начнет происходить что-то совсем уж скверное?

Да, наверное, так…

С тем я и уснул.

* * *

Утро наступило пасмурное.

Накануне стояла жара, а тут вдруг начал лениво накрапывать моросящий дождик, однако вылеты никто не отменил.

Светать начинает около четырех утра, а солнце поднимается в пять. Сегодня его не видно за пеленой облачности. С рассветом наш аэродром не пытались штурмовать. Молчат зенитки. Работы для БАО заметно убавилось, – ложные цели на месте, новых воронок нет.

К семи часам небо понемногу стало разъя́снивать, и нас вызвали на КП для постановки боевых задач.

Учитывая, что дежурная пара уже в кабинах, то на КП нас явилось пятеро.

Земцов почему-то не в духе, несмотря на затишье

– Захаров, ты с Плугиным на подмене, – хмуро распорядился он. – К обеду заступите дежурной парой. Скворцов, Сорокин, идёте на прикрытие линии фронта. Чайнов, ты сегодня в резерве. Вопросы?

– Никак нет, – я ответил за всех.

Наш участок линии фронта уже изучен досконально. Посты наблюдения с утра помалкивают. Во вражеских налетах вдруг наступила странная пауза. Может быть, погода в районе немецких аэродромов совершенно испортилась, и они не взлетают?

Ну поживем – увидим.

Идем к машинам. Сорокин, как обычно, достает всех глупыми шуточками. Думаю, у него такая защитная реакция на стресс внезапно проявилась. Сейчас он пристал к Ивану Плугину:

– Товарищ старший лейтенант, вот немцы, заметив, что вы в кабине едва помещаетесь, дрейфят, наверное, да?

Иван Плугин у нас богатырского телосложения. Кабина «ЯКа» действительно кажется для него тесноватой.

– Сорока, да иди ты!.. – беззлобно огрызнулся он.

– Нет, ну я серьезно!

– Вот у немцев и спроси. По рации[1].

– Ага. Так они и ответят. А потом меня товарищ Иверзев к стенке поставит… – Сорокин скорчил кислую физиономию и, глядя на него, все вдруг расхохотались. Даже я улыбнулся. Мой ведомый – уникум. Не унывает никогда и нигде, несмотря на невзгоды. Да его шуточки порой бывают неуклюжи, но взрыв смеха посреди постоянного напряжения дорогого стоит.

Мелкий дождь тем временем закончился, облачность разошлась, но осталась легкая дымка и длинные белые гряды примерно на пятистах-семистах метрах. Значит видимость будет чуть хуже чем обычно, а наземные ориентиры окажутся сильно размыты.

«Облачность уменьшилась с 7–8 до 2–3 баллов», – так зафиксируют изменение погоды в летных журналах.

– Хватит хохмить. По машинам, – я подтолкнул ведомого в направлении капониров и снова улыбнулся.

Немного отпустило. Спасибо тебе, Лёха…

* * *

Двигатель завелся сразу. Я же начал рулежку, когда на стоянке самолетов вдруг появился дым.

Сбрасываю газ, зажимаю тормоз. Оглядываюсь.

Машина Сорокина задымила! Двигатели наших «Яков» успели порядком износиться. Это происходит из-за частых боевых вылетов, жары, и экстремальных нагрузок, которые неизбежны во время боя. Только бы не вспыхнул!

К самолету уже со всех ног бегут техники. Углекислотных огнетушителей в хозяйстве аэродрома нет, – снабжение сбоит. Так что в ход пойдут асбестовые полотна, – так называемая «кошма», и очень мелкая водная смесь с бромэтиловым составом.

– Кран подачи топлива перекрывай! – кричу, хотя Леха слышать меня не может.

Но, к моему облегчению, он все сделал правильно и сразу же выбрался из кабины. Топливо, к счастью, не вспыхнуло.

Несмотря на нервозность ситуации, Сорокин издали сделал мне знак, – все нормально!

Да где там «нормально»!.. Наверняка теперь вместо него пойдет Чайнов, а вернее – это я пойду с ним.

Но судьба распорядилась иначе. Ко мне подбежал посыльный.

– Товарищ, лейтенант… – он запыхался, едва может говорить, – Приказ майора Земцова – взлетать немедленно! К линии фронта подходит девятка «Юнкерсов»! Вам приказано завязать бой![2]

Я лишь кивнул. Ситуация не новая. Все понятно. Надо постараться проскочить мимо «мессеров» прикрытия, не связываясь с ними, и атаковать бомбардировщики. Наши подтянутся следом. Но почему приказ мне одному? Вижу, как дежурная пара пошла на взлет, но не повернула к линии фронта, а начала набирать высоту над аэродромом.

Значит на подходе не только девятка «Юнкерсов», о которой мне сообщили!

А кто же тогда подтянется ко мне? Чайнов? Да больше некому. Свободная машина осталась только одна.

Отбросив лишние вопросы, я вырулил на исполнительный старт и начал разбег.

* * *

Взлетел. Набираю высоту, одновременно взяв направление к линии фронта.

Ближе к передовой, примерно на двух тысячах метров появились белоснежные кучевые облака. Между дымкой, оставшейся после дождя и ими сейчас расположилась прослойка чистого неба примерно в километр.

Облака мне сейчас как раз кстати. Маскируясь ими, можно подойти к цели и неожиданно спикировать.

Постоянно осматриваюсь. «Юнкерсов» пока нигде не видно. Неужели уже отбомбились и ушли?

Касаюсь ларингофона:

– Вьюга, нахожусь в квадрате. Цель не вижу. Прошу уточнить направление.

Вместо ответа наземных наблюдателей в эфире раскатились сильные помехи. Гроза где-то поблизости что ли?

Странно.

Лечу на уровне кучевой облачности. Надо бы подняться чуть выше: а вдруг группа из другого полка перехватила «Юнкерсы» еще до линии фронта? Если так, то хочу убедиться.

Внезапно среди кучевых облаков промелькнул и исчез силуэт «мессершмитта». Мир мгновенно выцвел, а градус напряжения подскочил. Произошла резкая мобилизация сил.

'Видел ли он меня? Не факт… И почему один? Обычно немцы летают парами. Отбился от своих? Выходит из боя?

Сомнительно. Из боя они обычно выходят в пологом пикировании. Так удается удержать высокую скорость, необходимую для отрыва от преследования.

Свободный охотник? Тогда снова вопрос: почему один? Без ведомого крайне рискованно, – никто не прикрывает в момент атаки'.

Напряженно размышляя, я снова пошел в набор высоты. Кучевые облака теперь остались чуть ниже. Креню машину на одно крыло, просматривая пространство под собой, затем слегка задираю нос «ЯКа», чтобы увидеть происходящее сзади-снизу.

Трасса!..

Резко бросаю машину вправо. Снаряды пронеслись мимо, но тут же ударили повторные очереди.

Немец из разряда «асов», – это очевидно по почерку пилотирования. Работает хладнокровно. Даже мой резкий маневр его ничуть не смутил, – он довернул с какой-то нечеловеческой точностью, за доли секунд успев провести повторную атаку.

Со смертью я сейчас разошелся на волосок. Левая плоскость ободрана. Набегающий воздушный поток треплет разлохмаченные попаданиями волокна перкаля[3] в местах повреждений. Но это – мимолетные впечатления, фиксируемые машинально.

Ухожу в защитное маневрирование.

Где же он?

Только что заходил на меня сверху и чуть сбоку, а значит после неудачной атаки провалился немного ниже и сейчас начал выстраивать повторный заход…

Облака мгновенно стали враждебными. Они скрыли «мессершмитт» за своей пеленой, но и мне дали несколько секунд передышки. По опыту знаю, – немец ненадолго потерял меня из виду, но уверенно предполагает, где я окажусь спустя десять-пятнадцать секунд.

Выстрелить он сейчас по мне не может. Ему мешает облачность. Из мглы, льнущей к фонарю кабины, прицелиться нереально. Атака будет на открытом участке, там, где он меня надежно увидит…

Да вот же он!..

«Мессер» промелькнул близко, выше-правее. Я успел заметить эмблему на фюзеляже, в виде щита с какой-то геральдикой, но не суть… Мысли поглощены боем. Траектория читается… Сейчас он пробьет облако и резко довернет, заходя на меня снизу-сзади, из плохо просматриваемой зоны…

Упреждаю его маневр.

Трассы резанули внезапно. Из облака. Ну или с самого его края, хотя мне мгновенно стало не до того. Удары в фюзеляж сокрушительные. Двигатель захлебнулся и встал. Правая плоскость в решето.

По сути, меня спасла мышечная реакция. Заметив трассы, я не думал, – тело сработало машинально. Успел дать левую педаль и отклонить ручку, сваливая машину к земле. В результате снаряды, вместо того чтобы прошить кабину, ударили в двигатель и в правую плоскость…

Жив… И вроде бы не ранен… Я с трудом вырвал «ЯК» из падения, стабилизировал машину и перешел в планирование.

Земля быстро приближается. Сбит наглухо… Прыгать поздно, высоты уже не хватит… Резко маневрировать тоже нельзя, – плоскости изорваны снарядами, разобьюсь…

Открываю фонарь кабины. Вариант остался только один, – идти на вынужденную, садиться «на брюхо».

Левее-ниже промелькнули изломы траншей. Передовая…

Ищу более или менее ровный участок перепаханной снарядами, истекающей дымами земли, но где там… Стремительно приближаются силуэты двух подбитых танков, даже не успеваю понять чьих. В последний момент резко подтягиваю ручку на себя, приподнимая нос самолета, и сразу же отпускаю ее, упираюсь руками в элемент силового каркаса кабины, чтобы не разбить голову о прицел.

Сокрушительный удар едва не погасил сознание. Взметнулись клубы пыли. «ЯК» развернуло и потащило боком.

Остановился…

Почти ничего не вижу и не соображаю. Непослушными пальцами на ощупь расстегиваю привязные ремни и кое-как переваливаюсь через бортик, выбираясь из кабины.

Я едва успел сползти по переломанному крылу и скатиться в ближайшую воронку, как взметнувшееся облако пыли прошили перекрестные очереди немецких «MG».

* * *

Нейтральная полоса, где я совершил вынужденную посадку, щедро нашпигована металлом.

Неподалеку высятся выгоревшие остовы двух немецких танков. У одного башня съехала вбок.

Из поднебесья накатывается изматывающий душу вой. Ударили разрывы мин, но вой не стих, лишь стал гуще. Кажется, что смерть рушится прямо на тебя. Инстинктивно хочется вскочить и бежать, но я лишь вжимаюсь в осыпающийся скат воронки.

Разрывы ложатся совсем близко. Пулеметы замолчали, но от этого не легче.

Мир вдруг начал терять резкость, отдаляться, глохнуть… но минометный обстрел вскоре прекратился, – так же внезапно, как и начался.

Приподнимаю голову, осматриваюсь. Снимаю шлемофон. С него сыпется земля. Контузило, но не сильно. Все плывет перед глазами.

– Ну, ты там как, живой, летун? – окрик донесся со стороны наших позиций.

Сплевываю. На зубах что-то скрипит. Дышать тяжело…

Кое-как набрал воздуха, кричу:

– Да, живой!..

– Тогда сиди и не рыпайся!.. До темноты.

– Прикройте!.. Я добегу!..

– Не, не добежишь. У фрицев все пристреляно!.. Срежут!.. – ответил невидимый мне боец. Из траншеи он осмотрительно не высовывается.

– Так если за танками, то не прострелят!..

– Минометы!.. Говорю – сиди, коли жить хочешь!.. Ночью вытащим!.. А пока – не шуми!.. А то снова накроют!..

Понимаю. И оно мне не надо. И так голова трещит.

– Ладно. Понял…

Вроде бы все стихло. Немцы угомонились. Я дополз до края своего случайного укрытия и осторожно выглянул.

Пыль уже улеглась, только свежие воронки в земле курятся дымком. Между нашими и немецкими позициями тут приблизительно метров пятьсот-шестьсот. Я нахожусь где-то посередине.

Действительно, могут запросто срезать. Эффективная дальность стрельбы немецкого «MG» позволяет. Эффективная – это когда можно попасть по одиночной цели. В бою среди разрывов и дымов она падает. Прицельная, конечно же, намного больше, но это уже про беспокоящий огонь или стрельбу по скоплениям пехоты… – мысли проносятся быстро, мозг сам, помимо воли подтягивает прочитанную когда-то информацию.

«Значит, без вариантов, придется ждать до сумерек», – я подался назад.

Ладно. Лишь бы выбраться живым. Кто же меня сбил? О воздушных снайперах и асах фон Рихтгофена, действовавших в небе над Сталинградским фронтом, я конечно же знаю. Смущает, что немец был один. Совершенно непохоже на образ действий опытного немецкого летчика, – они поодиночке не летали. Хотя, конечно, случиться может всякое…

В общем, нечего сейчас ломать над этим голову… Надо думать, как выходить к своим? Хотя бы маршрут перебежек наметить что ли?

Я снова подполз к краю воронки и осторожно выглянул. Надо бы добраться до подбитых танков. Под ними наверняка найдется хорошее укрытие, – такое уже проходил под Ржевом. А что? После короткого минометного обстрела рытвины все еще истекают дымком. Если вжиматься в землю, то немцы и не заметят. А оттуда уже смогу осмотреться повнимательнее и решу, как быть дальше.

Пополз…

Дыхание сразу сбилось, пот течет ручьем, планшет и кобура сильно мешают. Дополз до свежей воронки. Земля прогорклая, – пахнет взрывчаткой.

Кое-как отдышался. Пустую кобуру передвинул назад, к пояснице. «ТТ» держу в руке.

Со стороны немецких траншей вдруг донеслись гортанные выкрики:

– Da kriecht einer! Pass auf, verdammt!' (Смотри там, кто‑то ползет! Черт возьми!)

Я затих, вжался в землю.

– Hans, schieß ihn nieder, sofort! (Ганс, подстрели его, немедленно!)

– Das ist ein Russe, leg ihn um! (Это русский, уложи его!)

Звуки чужой речи вызвали прилив неконтролируемой ярости.

Туго, отрывисто, короткими очередями вновь ударил «MG». Рассыпалась трескотня винтовочных выстрелов. Пули вспороли край соседней воронки. Несколько рикошетов визгливо отскочили от танковой брони.

Значит не видят. Стреляют наобум.

Пришлось затихнуть. Прав был тот пехотинец. Видать бывалый.

Я уже начал забывать, каково это, – в бою, на земле. После прорыва танков к нашему аэродрому и скитаний по немецким тылам под Ржевом мне больше не доводилось попадать в подобные передряги.

Я переждал короткий обстрел. Вскоре всплеск интереса у немцев снова иссяк.

Лежу. Думаю, скоро полдень. Часы у меня остановились. В небе парят несколько стервятников. Хотя есть ли стервятники в приволжских степях? Не помню… Вернее не знаю…

Время тянется очень медленно. Невыносимо хочется пить. Сколько же ждать? Когда же закат?

Ишь чего захотел. Солнце-то еще почти в зените.

Не в силах лежать, я снова пополз, теперь – к подбитым танкам. Не могу мотивировать свой поступок здравым смыслом, но таиться на дне воронки, слушая немцев – невыносимо.

Танки оказались очень плохим укрытием. О том, что внутри могут оставаться тела убитых танкистов, я вспомнил, но поздно. От запаха тлена к горлу моментально подкатил ком, и пришлось ползти дальше, от бугорка к бугорку, от воронки к воронке – тихим сапом, пока впереди, за пожухлыми султанчиками степных трав не появились брустверы наших траншей.

Сколько прошло времени – не знаю, но когда меня подхватили руки красноармейцев, силы уже совершенно закончились.

* * *

– Вот же неугомонный ты, товарищ лейтенант!.. Я тебе шо кричал? Погодь до темноты. А ты? – седоусый старшина отчитал меня, как мальчишку, нисколько не смущаясь званиями. – Вот вдарила бы ихняя артиллерия, да и нас бы поубивало. Ты ж не понимаешь шо ли, что смерть за собой тащишь, сынок?

– Извини, отец. Где ваш командир? Мне со своими надо связаться, в полк сообщить, что живой.

– До вон, на правый фланг иди, – он зачем-то махнул рукой, будто тут можно заблудиться. – По траншее топай. Блиндаж увидишь, там КП. Капитан Сермяжин. Ему доложишься. Там и связь.

– Спасибо, отец.

– Топай, топай…

Я не стал задерживаться, лишь чуть отдышался, напился воды из солдатской фляги и пошел. Мне действительно надо доложить в полк, что живой. И попутку какую-то найти. Не пешком же до аэродрома добираться?

Метров через сто я вышел к окопанному орудию. Сначала взглянул мельком, но затем остановился – не могу взять в толк, что же тут неправильно? За что именно зацепился взгляд?

Позиция «ЗИС-3»[4] была оборудована на небольшом взгорке.

Зачем это нужно? Взгорок дает ряд несомненных преимуществ: расчет отлично просматривает местность, а линия огня располагается выше пехотных траншей.

Я подошел ближе. Щит орудия едва выглядывает над капониром. Станины закреплены в землю, колеса наполовину скрыты бруствером. По бокам в небольших ответвлениях расположились снарядные ящики, прикрытые мешковиной. У казенника я заметил так называемый «расходник», – пять снарядов, аккуратно уложенных на брезенте.

Позиция удобная. Сектор обстрела отличный, но в расчете всего два человека, вместо шести. Смуглый лейтенант и красноармеец. Оба сидят, привалившись к лафету и дремлют. Их гимнастерки выгорели и пропитались солью, – вижу белесые разводы на вылинявшей ткани.

Наверное, лейтенант почувствовал направленный на него взгляд, потому что вздрогнул и открыл глаза. Затем нехотя встал, потер веки и протянул мне руку.

– Искаков. Командир орудия. Какое-то дело ко мне, товарищ лейтенант? – он взглянул вопросительно.

– Скворцов, – я пожал его ладонь. – Извини, что разбудил. А почему вас двое? – чтобы не молчать поинтересовался я, потому что никакого дела у меня к нему не было.

– Побили вчера наш расчет…

В этот момент со стороны немецких позиций вдруг донесся тяжелый, раскатистый рокот. Он прозвучал глухо, низко и мощно.

– Ложись!!! – оба артиллериста тут же ничком бросились на землю.

Я чуть замешкался, и лейтенант резко дернул меня за ногу, повалил. В этот миг послышался тонкий свист и какой-то шелест, а затем рявкнуло, – близко, мощно, слитно, – стеной.

– С-суки!.. – Искаков, сплюнул ругательство. – Атака!.. Трофим… К орудию!..

Я внезапно оказался не у дел. Двое артиллеристов принялись действовать слажено, без лишних слов.

Снаряд вошел в казенник. Клиновой затвор «ЗИСа» автоматически закрылся. Лейтенант припал к прицелу, крутанул рукоятки, расположенные слева от ствола, – сначала вертикальную наводку, затем – горизонтальную.

Я выглянул поверх бруствера.

По нашим траншеям молотят разрывы. Работает несколько немецких гаубичных батарей. Все вокруг затянуло дымом и пылью…

– Танки! – стылый крик раздался над обожженной зноем землей.

Легкий ветерок смял мглу.

Я еще толком не успел ничего разглядеть, как вдруг ударила яркая красноватая вспышка. Моментально глохну. Тяжелый грохот ощущается не столько ушами, сколько грудной клеткой. Ствол «ЗИС-3» резко подался назад и тотчас же вернулся в исходное положение. Экстрактор выбросил дымящуюся гильзу.

– Снаряд! – лейтенант вновь крутанул один из верньеров наводки.

Единственный боец расчета еще не успел убрать горячую гильзу, и я метнулся к брезентовому полотнищу с боеукладкой.

– Бронебойный! – выкрикнул Искаков, но я не понял, и он резко добавил: – Красная полоска!

Схватил. Подношу!

Лязгнул затвор. Трофим (фамилии не знаю) уже держит в руках спусковой шнур.

– Огонь!

Зажимаю уши. Орудие вздрогнуло, даже слегка подпрыгнуло, взметнув пыль.

С болезненным любопытством вытягиваю шею.

Дым черный, пыль серая, – она вздымается вслед за немецкими танками, а вдоль земли стелются сизые выхлопы. Фигурки пехоты кажутся неприметными на этом фоне. Они перебегают небольшими группами по двое-трое, двигаясь вслед за броней.

Из глубины немецкой обороны вновь ударили гаубицы. Их минометы работают, не останавливаясь. Сверкают разрывы.

– Снаряд! Бронебойный!

Подношу.

Лязг гусениц неумолимо наползает на нас. Дистанция сокращается. Не знаю были ли поблизости другие наши орудия, – из-за ограниченной видимости бой дробится на рваные фрагменты восприятия…

– Бронебойный! – закричал командир орудия.

Теперь уже могу отличить. В расходнике снарядов с красной полосой больше нет. Метнулся к ящикам, укрытым мешковиной, – точно, они.

Хватаю, возвращаюсь.

Трофим мешковато привалился к стенке капонира. Под ним уже натекла густая лужа крови. Лицо бледное, мертвое…

Остро пахнет порохом. Казенник орудия слегка дымится в открытом положении.

Лейтенант Искаков как будто не в себе. Припал к прицелу, и говорит, то криком, то шепотом, словно вокруг него полный расчет:

– Двести пятьдесят… идет бортом!.. бронебойный!.. в стык плит!.. Заряжающий, мать твою!..

Досылаю снаряд. Кричу:

– Есть!

– Огонь!

Я отступил на шаг, подхватил конец спускового шнура, дернул.

Орудие рявкнуло. Удар тяжелый, будто раскололся огромный камень. Дульный тормоз выбросил гаснущее пламя, а пороховой дым моментально перехватил дыхание. Ствол откатился и тут же вернулся.

Немецкий танк резко встал, будто споткнулся. Башня прекратила вращение. Из-под люка вдруг повалил черный дым.

– Бронебойный! – Искаков вновь прильнул к прицелу. – Левее, пол деления! Не дать ему развернуться!

Дальше все вдруг потонуло в багряной пелене.

Разрыв ударил близко. Очень близко. Земля взметнулась, на миг заслонив весь белый свет серо-черным по́логом, и вдруг как будто бы застыла в воздухе. Словно мое субъективное время остановилось или выключилось.

Почти ничего не соображаю. Не могу дышать. Чувствую, как по лицу сочится кровь. Отчаянно взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, я упрямо попытался продавить эту вставшую стеной мглу, как вдруг время снова сорвалось в прежнем ритме. Из скрученного ударными волнами дыма неожиданно выскочила фигура в форме мышиного цвета. Как же так? Они же были еще далеко!..

Капонир разбит. Орудие перевернуто. Искаков мертв.

Пошатываясь, пытаясь идти и одновременно – хватая перекошенным ртом загустевший воздух, я машинально вскинул руку и выжал спуск. «ТТ» ударил сухо. Немец упал, но из мглы тут же выдавило еще двоих.

Они открыли огонь, но не в меня. Поблизости кто-то вскрикнул, затем раздался мат, а под ноги фашистам прилетела РГД-33 с цилиндрической ребристой «рубашкой».

Падаю ничком. Ударил еще один близкий взрыв. Вновь навалилась глухота, лишь пульс крови в ушах звучит, как набат.

Оказывается, и тут на земле бой измеряется секундами, в которых спрессовываются жизнь и смерть.

– Летун, не вставай!

Кажется, что «Дегтярев» ударил над самым ухом. Горячие гильзы, дымясь полетели в пожухлую траву. Одна обожгла мне щеку.

Где-то поблизости раздался отчетливый лязг гусениц. Ему вторит еще один такой же звук. Я привстал, стряхивая землю с головы и плеч, как вдруг совсем рядом ударило танковое орудие. Затем вдруг раздался звонкий до невыносимости металлический звук и снопом сыпанули искры.