Текст книги "Дорога к фронту 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Пожалуй, теперь пора уходить, но только не по прямой, – могут догадаться, что мы тут оказались не случайно, навести истребители по рации и перехватить.

У меня же связь со штабом пропала. Уже пробовал перед заходом, – далековато, одни помехи.

Спрашиваю у ведомого:

– Леха, что рассмотрел?

Он ответил с небольшой задержкой:

– Вкопанные в землю цистерны.

– Уверен?

– Да. Борта чуть выступают. Округлые. И горловины торчат.

– Молодец. Идем домой. Смотри в оба.

* * *

На посадку мы зашли без построения «коробочки»[2], – топливо на исходе.

Данные разведки я передал еще на подходе к передовой, но все равно, завершив рулежку и передав машину Потапычу, бегом припустил на КП – докладывать.

В блиндаже царит оживление. Присутствуют командиры эскадрилий. Наша сейчас на прикрытии линии фронта, скоро должны вернуться.

– Скворцов! Докладывай. Давай сюда к карте! – командир полка жестом прервал уставной порядок приветствий.

Я подошел к столу. Капитан Васюков мне кивнул и немного посторонился.

– Вот здесь, – я указал квадрат и очертил сеть оврагов. – Здесь крупный склад ГСМ. Я видел автозаправщики и штабеля бочек. Сорокин рассмотрел цистерны. Тут и тут, – ставлю пометки, – скопления танков. Все прикрыто батареями двадцатимиллиметровых зениток. Огонь плотный.

Васюков насупился.

– Что же будем делать Николай Иванович? – капитан смотрит на нашего командира. – Штурмовики в ночь не пойдут. Пока договоримся, глядишь и утро уже.

Он прав. Планировать совместную со «Илами» операцию уже нет времени. Скоро начнет темнеть, а значит немцы снова смогут дозаправить танки, и с рассветом опять попрут на наши позиции, где войска едва зацепились за новые рубежи тонкой нитью укреплений.

Командир мыслит схожим образом.

– Не успеем, – он в сердцах тяжело стукнул кулаком по столу. Гильза от ШВАКа, прижимающая край карты, скатилась, упав с жалобным звоном.

– У нас есть три машины с установленными бомбовыми держателями, – нарушив субординацию, запальчиво высказался старший лейтенант Голованов.

– Дело! – оживился капитан. – Если б до заката ударить!

Командир второй эскадрильи Петр Чайнов взглянул на часы, сокрушенно покачал головой.

– Разрешите высказать соображения? – спросил я.

– Говори, – разрешил Земцов.

– Шести бомб не хватит. Система оврагов разветвленная. Склад на самом деле очень большой. И немцы наверняка разделили его на изолированные сегменты.

– Так в чем же твои соображения Скворцов? Говори яснее! Ближе к делу!

– Ударить надо вот сюда, – я указал на то ветвление, где лично видел бочки с горючим и заправщики, а Сорокин там же заметил вкопанные цистерны. – Это подсветит цель. При таком условии бомбардировщики смогут сориентироваться на очаг пожара и ночью нанести массированный удар.

– А ведь лейтенант дело говорит! – тут же оживился Васюков.

– Сейчас же свяжусь со штабом фронта! – поддержал мысль Земцов.

– Товарищ майор, разрешите лететь! – попросил я.

– Нет. Ты на сегодня свое дело сделал, – отрезал командир. – В пятый вылет не пущу. Отдыхай. Сорокину передай – молодец. Так, – он повернулся. – На штурмовку пойдет первое звено второй эскадрильи. Чайнов, твое звено их прикрывает! Готовьте машины. Подвешивайте бомбы. Взлет по готовности!

* * *

– Ну, что товарищ лейтенант? – на улице меня поджидает Сорокин.

– Вторая эскадрилья бомбить будет. Мы на сегодня все, – буркнул я, недовольный, что нас не берут.

– Но как же так? – ведомый тоже расстроился едва ли не до слез. Несмотря на усталость он горит энтузиазмом.

Я хотел ответить, но в этот миг, двигаясь наискось относительно взлетно-посадочной полосы, над разрушенным домом и акациями вдруг появился беззвучно планирующий, дымящийся «ЯК». Винт не вращается. Водорадиатор разбит, мотор перегрелся и заклинил. По бортовому номеру я сразу понял: «Захаров».

Внутри все оборвалось. Вскочив на подножку стоящей у КП полуторки, я грохнул кулаком по кабине и крикнул водиле:

– Гони!

Машина Захарова быстро теряет высоту и скорость. Шасси выпущено, и это позволяет надеяться, что Илья в сознании.

Вот колеса коснулись бывшего колхозного поля. Скрипнули тормоза, и «ЯК» едва не скапотировал! Через десяток метров его вдруг резко развернуло.

Несемся по полю. «ЯК» остановился, кренясь на правое крыло. Плоскости и фюзеляж – в решето. Дымится, но не горит.

Я спрыгнул с подножки вскарабкался на крыло. Фонарь кабины заклинило.

– Монтировку!

Водила уже рядом. Вместе мы отжали фонарь, сдвинули его.

– Илья? Живой? Не ранен? Где болит? – крови вроде не вижу. Он сидит бледный, как лист бумаги. Пальцы рук мелко подрагивают.

– Ильюха!

– Нигде не болит… – едва слышно выдохнул он. – Я «Хенкеля» сбил… А Савва сгорел…

* * *

Постепенно начало темнеть. После осмотра я насильно привел Илью в столовую. Он еще не отошел от крайнего вылета. Ему надо выпить. И поспать.

В наступающих сумерках вдруг полыхнуло и взъярилось до небес далекое зарево.

Наши накрыли немецкий склад с топливом!

[1] ВНОС – посты воздушного наблюдения, оповещения и связи.

[2] Так называют стандартную траекторию полёта в районе аэродрома – обычно в виде прямоугольника в плане. Пилот следует по такому маршруту, чтобы грамотно зайти на посадку: последовательно выполняет развороты, выдерживая нужные курсы и высоты.

Глава 3

Фронт, – это особая, совершенно неповторимая среда. Жизнь и смерть переплелись тут так тесно, что кажется вросли друг в друга нервами.

Суровая обыденность чудовищных по своей сути событий сначала кажется гротеском, но затем ты втягиваешься в тяжелое, неровное дыхание фронта и становишься его частицей.

Утро наступило солнечное, но оно тонет в багряной мгле, – передний край густо истекает дымами, сквозь которые с трудом пробивается рассвет.

Здесь все – живое и мертвое, – зи́ждется на резких контрастах. Две оружейницы, – высокая, плотно сбитая Зоя и худенькая Аня – совсем еще девчушки, набивают ленту к авиационному «ШВАКу». Уже скрепленные снарядами звенья, словно тело металлической змеи, пологими волнами выбиваются из ящика, отливают мутными бликами и свисают, поблескивая двадцатимиллиметровыми жалами.

Рядом на куске брезента лежит механизм для выравнивания ленты.

Движения оружейниц точны и машинальны. Пальцы сбиты, ногти обломаны. Раскапотированный «ЯК» дает им тень ободранным в бою крылом. Винт машины застыл. На нем видны царапины.

Чуть поодаль, кинув реглан на травянистый взгорок, дремлет Лешка Сорокин, – мой ведомый. Его восковое, землисто-серое от усталости лицо, в утреннем свете кажется неживым, но это обманчиво. Вот он вздрогнул всем телом, что-то бессвязно пробормотал, но не проснулся.

Девчонки время от времени украдкой поглядывают в его сторону, о чем-то шепчутся. Это и есть – жизнь. Она будет кипеть назло всему, если только снаряд, пуля или бомба не поставят внезапную точку в порывах и чаяниях их юности.

Я врос в эту землю. Я дышу этой гарью, поднимаюсь в этот воздух, в лазурь бездонного неба, уже не мысля для себя ничего другого.

Обожженная степь проснулась рано. Со стороны переднего края слышна усиливающаяся канонада, временами сливающаяся в сплошной басовитый гул. До линии фронта уже рукой подать. Изредка неподалеку бухнет шальной разрыв, взметнется и опадет земля, но это не опасно. Я уже давно привык к обстрелам и даже не поворачиваю голову.

Бои идут страшные, напряженные. Наши отступающие части цепляются за каждый бугорок приволжских степей, овраг, речушку.

Моторы «ЯКов» уже прогреты. Сейчас на прикрытии войск – пара второй эскадрильи. Мы ждем сигнала.

Я растолкал ведомого. Жаль будить, но дрема перед вылетом тоже не дело.

– Товарищ лейтенант? – он протер глаза, вскочил. – Что уже летим?

– Лицо водой ополосни.

Пока он умывается, я прохаживаюсь в нетерпении.

Накрытый маскировочными сетями фургон в капонире недалеко от КП, – это полевой пункт связи полка. Иду туда, ибо мы в готовности номер два. Моторы уже прогреты, но сидеть в кабинах, как дежурная пара, не обязаны.

Начало боевого дня всегда несет в себе толику неизвестности. Ситуация на линии фронта может измениться в любой момент. Там по-прежнему идут затяжные, изматывающие бои.

Подхожу к фургону. Часовой посмотрел искоса, но тут же отвернулся.

Дверь приоткрыта – жара. Внутри царит мягкий сумрак. Там все забито аппаратурой. Радиостанции, телефонные аппараты, коммутатор. В случае чего автономное питание, помимо аккумуляторов, может обеспечить двигатель машины.

Радисты работают с двумя радиостанциями РСБ-Ф, настроенными на ту же частоту, что и наши бортовые РСИ‑4. Провод, идущий к отдельному столбу, на котором закреплен громкоговоритель, позволяет слушать переговоры летчиков. Телефонисты с помощью коммутатора поддерживают внутреннюю сеть аэродрома. Дежурный офицер связи фиксирует в журнале переговоры, доклады и информацию, поступающую от постов ВНОС.

У нас в эскадрилье после нескольких дней ожесточеннейших боев осталось восемь пилотов. Половина – безлошадные, – их машины сильно повреждены. В том числе и Захаров. Так что фактически к вылету готовы четыре «ЯКа».

Накануне меня вызвал командир, коротко осведомил:

– Ближайшие дни будешь водить группу. Потом должно прибыть пополнение. Нам обещали выделить новые машины, но их еще нужно перегнать. А пока работаем слетанным составом. Перетасовывать никого не буду.

Тут Земцов абсолютно прав. Обстановка сложилась крайне напряженная. Менять состав более или менее слетанных пар нет никакого резона. Проще дать людям возможность отдыха между вылетами, сажая в кабины исправных самолетов смену летчиков.

Судя по суете, вдруг возникшей на пункте связи, только что поступило сообщение от наблюдателей. Я прислушался. Один из телефонистов схватил трубку, отрывисто и четко передавая сведения:

– «Хенкель-111», до сорока машин в квадрате 12–35. Высота 2500. Курс[1]90°.

Я тут же расстегнул планшет. Так, их скорость примерно триста-триста двадцать километров в час. Движутся на восток. Наш аэродром южнее. Быстро рисую простейший треугольник перехвата. Точка, где их заметили, курс цели, положение нашего аэродрома, время нашего подлета с учетом набора высоты, – получаю примерный рубеж атаки. Успеваем перехватить, если взлететь немедленно! Значит нам надо держать курс 315–320°. Это грубо, но уточню на подлете.

– Скворцов, ты еще тут? – с КП выглянул начальник штаба, привычно орет. – Поднимайтесь на перехват бомбардировщиков! Немедленно!

Бегом возвращаюсь к машине.

– Потапыч!

Он выставил кулак. Я стукнул по нему, надел парашют, застегнул лямки и залез в кабину.

Быстро произвожу привычные манипуляции. Командую:

– От винта!

– Есть от винта!

Двигатель схватил сразу. Со стороны КП взлетела ракета, – сигнал на разрешенный взлет. Благодаря радиосвязи не нужно бегать за уточнением задания.

Вижу, как Потапыч убрал колодки из-под колес и махнул мне рукой, – давай!

Па́рами выруливаем на старт.

Еще одна зеленая ракета. Начинаю разбег.

Взлетел. Земля быстро уносится вниз и назад. Убираю шасси и закрылки, полностью открываю масло и водорадиаторы и сразу же начинаю плавный набор высоты.

Вторая пара – лейтенант Мухамеджанов и сержант Урсулов, – тоже поднялась в воздух, пристраивается. Внимательно осматриваюсь, ложусь на расчетный курс и только теперь закрываю фонарь кабины.

Часть шумов тут же отсекло, как и порывы бьющего в лицо воздуха.

Идем на северо-запад с постоянным набором высоты. Как только стрелка альтиме́тра достигла отметки в две тысячи триста метров, переключаю ступень нагнетателя[2].

Постоянно осматриваюсь. Обычно перед появлением бомбардировщиков немцы высылают отдельные группы истребителей для так называемой «очистки неба». Пока никого не вижу. Но нельзя обольщаться.

Три с половиной тысячи метров. Мотор несколько раз чихнул. Аккуратно работаю ручкой высотного корректора, немного обедняя смесь. Звук двигателя сразу же стал ровнее, а язычки пламени на срезах выхлопных патрубков приобрели синеватый оттенок[3].

Внизу под редкими кучевыми облаками проплывает обозначенная дымами линия фронта.

А вот и они!

«Хенкели» движутся четырьмя крупными группами, разбившись на звенья. Эскадрильи бомбардировщиков эшелонированы по высоте от двух до двух с половиной тысяч метров. Сверху замечаю барраж истребителей, – их четверо.

Не вижу, где Чайнов? Он сейчас прикрывает войска и не мог уйти из квадрата!

Пётр меня как будто услышал и вышел на связь, верно оценив диспозицию сил:

– Скворец, работай по бомбардировщикам, мы прикроем!

– Принял.

Я выдержал секундную паузу, чтобы переговоры не сливались в единую фразу, и снова коснулся ларингофона, отдавая команду:

– Внимание, «Хенкели» впереди-ниже. Атакую ведущее звено! Третий, бери тех, кто дальше!

Порядок атаки, выхода из нее и боевого взаимодействия мы детально отработали заранее, еще на земле, рассматривая различные варианты развития событий. Сейчас все предельно ясно. Чайнов все сделал правильно, – грамотно сманеврировал, поджидая нас, и сейчас он заходит на истребители прикрытия с небольшим превышением, со стороны солнца.

Мы же, пользуясь заранее набранной высотой, вошли в пикирование, устремившись на строй «Хенкелей».

С самого начала, исходя из курса армады, было несложно предположить, что они будут бомбить переправу. Этого нельзя допустить, но бомбардировщики – цель зубастая. Особенно учитывая, что они эшелонированы по высоте, защищая друг друга. Огонь бортовых стрелков будет очень плотным. Нельзя ни секунды задерживаться в их секторах обстрела. Атаковать нужно на проходах. Скорость, стремительность и точность маневров, – лишь такой способ даст нам шанс заставить их сбросить бомбы, не доходя до цели.

Разгоняемся в пикировании. Выше завязался бой между парой Чайнова и четырьмя «мессерами» прикрытия.

«Хенкель-111» несложно отличить от других бомбардировщиков. При заходе сверху-сбоку отчетливо виден эллиптический профиль крыла без резких изломов, мотогондолы двух двигателей и остекление кабины пилотов, слегка ассиметричное справа, – это одна из характерных конструктивных особенностей, связанная с месторасположением штурмана.

Ну и конечно же верхняя турель с пулеметом «MG-131», калибра тринадцать миллиметров.

Стрелки нас заметили, и навстречу тут же потянулись трассы.

Дистанция быстро сокращается. Я пикирую на головной «Хенкель» сверху-справа, беру небольшое упреждение и вжимаю гашетку пулеметов, а миг спустя добавляю очередь из пушки.

Попал!

Остекление кабины брызнуло осколками. Бомбардировщик моментально потерял управление и начал резко задирать нос в кабрировании, – очевидно пилот в момент гибели рефлекторно дернул штурвал на себя.

«Сейчас потеряет скорость, уйдет в сваливание и штопором – к земле», – промелькнула мысль.

Его ведомые шарахнулись в разные стороны, нарушая боевой порядок и внося хаос в общее построение. Все это я спел заметить, отдав ручку от себя, проваливаясь ниже, чтобы избежать столкновения.

Пред глазами на миг плеснула багряная муть отрицательной перегрузки.

Разминулись. Стремясь сохранить преимущество, плавно вывожу машину в набор высоты.

Сорокин четко повторил маневр. Теперь мы снова рвемся ввысь, занимая удобную позицию для повторной атаки.

Осматриваюсь. Пара Чайнова плотно держит «мессеров» и, кажется, тех осталось трое.

Черт… А это что такое⁈

Через секунду я выругался еще крепче. Вторая пара, Мухамеджанов с Урсуловым, поступили по-своему, отклонившись от заранее оговоренной схемы атаки. Прекрасно понимаю в чем дело, – у Рустама сдали нервы. Он не смог надежно сбить «Хенкель» с пикирования и сразу же сделал крутую горку, сбросив скорость, а затем «повис» на хвосте у поврежденного бомбардировщика, – под перекрестным огнем бортовых стрелков других немецких машин!

Ору по связи:

– Третий, уходи оттуда! Рустам, уходи с «шести»! Уходи вниз!

Бесполезно… Поздно!.. Я едва не взвыл, когда «ЯК» Мухамеджанова, попав под огонь носовых пушек «Хенкелей», вдруг дернулся и начал заваливаться вбок. Оба лонжерона правого крыла перебило снарядами, и оно мгновенно подломилось. Самолет, теряя горючее из развороченного бака, начал падать, беспорядочно вращаясь…

Его ведомый, – сержант Урсулов попытался сманеврировать, но, получив несколько пробоин, пикированием вышел из боя.

Одна ошибка!.. Одна ошибка унесла жизнь лейтенанта, которого я знал еще с битвы за Москву… Он погорячился. Сдали нервы. Хотел во что бы ни стало сбить…

Высота набрана. Доворачиваю на «Хенкели» и начинаю короткое пикирование.

* * *

Время в бою то растягивается до субъективного ощущения вечности, то спрессовывается в долях секунд.

«Хенкель» поврежденный Мухамеджановым, сбросил бомбы и отвалил со снижением. Остальные сомкнули строй и ощерились, ожидая нашей атаки. Армада упорно прет к переправе, где скопились наши войска.

На связь внезапно вышел пост ВНОС.

– Весна, всем в квадрате – замечена группа из шести «мессершмиттов». Высота три тысячи. Курс 90°.

Знаю, Земцов нас не бросит! В воздух уже наверняка подняли дежурную пару. Они подойдут минут через пять-семь.

Это вечность по меркам воздушного боя.

С курса не сворачиваю. Сорокин цепко держится рядом.

Бортстрелки «Хенкелей» загодя открыли заградительный огонь с запредельных дистанций, которые, впрочем, быстро сокращаются. Огненные трассы несутся не только навстречу, они режут со всех сторон, перекрещиваются, бьют сверху, постепенно изгибаясь на излете траекторий в силу баллистики. Не прерывая пикирования, подруливаю педалями, – бросаю машину из стороны в сторону, пытаясь уклониться, но в общем – выдерживая прежний курс.

Это секунды. Они быстрее, чем мысль и дольше, чем жизнь…

Мой «ЯК» несколько раз ощутимо вздрогнул, вбирая шальные попадания, но рулей слушается. Все, хватит метаться.

Дистанция до бомбардировщиков стремительно тает. Подаюсь к прицелу. В сетке растет длинный фюзеляж и распластанные крылья. Визуальное восприятие слегка искажено из-за скорости пикирования. Дальность определяется легко. Ты знаешь ее наверняка, исходя из количества делений, которое занимает силуэт вражеского самолета.

Все это мелькает на уровне подсознания, не успевая оформиться в четкие мысли.

Пора! Резко выношу прицел на упреждение, примерно на один корпус, и… как будто замираю, прекратив любые маневры. Ни кренов, ни резких движений ручкой, иначе все зря…

Первую очередь даю коротко. Попал! Теперь чуть довожу по трассе – снаряды ШВАКа мутно режут воздух, вспышками впиваются в крыло, рвут дюраль, выбивают пламя из правого двигателя – горит! Горит, тварь!

Время вновь сорвалось в бешеном темпе. Едва успел уклониться и разойтись с тушей бомбардировщика.

Резко сваливаю машину к земле. Это почти как рефлекс. В момент атаки зрение становится «тоннельным» – есть ты и есть цель. Все остальное – лишь размытый фон. Пилоты немецких истребителей специально подгадывают такой момент, когда летчик поглощен атакой и ничего другого не видит, поэтому сразу по выходу я привык ломать траекторию.

Оглядываюсь. Машина Сорокина продолжает начатый при атаке курс. Вслед ему падает «Хенкель» с отрубленным хвостовым стабилизатором – молодец Леха тоже сбил, – а еще чуть дальше и выше вижу два стремительно растущих силуэта – на ведомого заходит пара «мессеров»!

Беру ручку на себя, – резковато, до потемнения в глазах. Времени на раздумья нет. Закладываю очень крутой и неправильный боевой разворот, бросая машину навстречу внезапной угрозе. На проходе даю отсекающую очередь из ШКАСов с расчетом сорвать их атаку.

Отбил! Немцы резким переворотом через крыло ушли вниз.

– Лёха клювом не щелкай! – ору, но быстро беру себя в руки и добавляю уже спокойнее: – Пристраивайся!

А самого трясет. Ничего не могу сделать. Дрожь мелкая, нервная – гуляет холодком по всему телу, как ей вздумается.

Осматриваюсь. На выходе из атаки мы отдалились от армады бомбардировщиков где-то на два-три километра.

Иду в разворот с набором высоты. Ищу взглядом «мессеры». Ага, вот они, – отошли в сторону, тоже тянут вверх.

Динамика бешеная. Жизнь и смерть ходят в небе рука об руку, поочередно заглядывая тебе в глаза.

Оцениваю диспозицию, затем бросаю взгляд на приборы. Чувствую, двигатель тянет заметно хуже… И точно – постепенно начал греться!.. Проклятье, – снижаясь забыл переключить ступень нагнетателя! На «МИГе» этот момент был удобнее, там стоял автомат.

Переключаюсь.

Драться, постоянно контролируя режимы работы мотора, нелегко. Иногда просто не хватает времени и концентрации внимания. Надо бы немного охладить двигатель, но для этого требуется снизить нагрузки и прекратить боевое маневрирование. Не вариант.

«Совки» радиаторов и так полностью открыты, большего из системы охлаждения сейчас не выжмешь.

Открываю фонарь кабины и выглядываю, чуть привстав над сиденьем. Мотор слегка дымит. Пока еще есть немного времени, успеваю движением ручки корректора отрегулировать смесь, ориентируясь на звук работы мотора и цвет язычков пламени на срезах выхлопных патрубков.

Потапыч, спасибо тебе за науку…

Закрываю фонарь. Ну, «Яшка» не подведи… Держись…

Неумолимо сближаемся с «мессерами». Они всеми силами пытаются отсечь нас от бомбардировщиков.

И снова повторюсь – это всего лишь мгновенья маневрирования. Рассказывать о них дольше, чем прожить.

Выше и сзади пары «мессеров» внезапно появились еще две точки. Вынырнули из-за сиротливого облака, пикируют с высоты. Интуитивно, по атакующей траектории понимаю – наши. Коротко приказываю ведомому:

– Уклоняемся! Повторяй!

Опускаю нос самолета, разрывая наше с «мессерами» встречное схождение.

Они дали очереди, но те прошли выше. В результате мы сохранили скорость, а немецкие пилоты теперь вынуждены разворачиваться под атакой подоспевшей нам на помощь пары.

Снова «климбим»[4]. Сленг из прошлого все реже прорывается даже в мыслях, но от некоторых словечек пока еще не отделался.

«Атаковать бомбардировщики. В бой с истребителями вступать только в крайнем случае», – такой приказ мы слышим едва ли не ежедневно.

Четыре эскадрильи «Хенкелей», несмотря на потери, упорно ползут по небу, выдерживая курс. До переправы уже недалеко. Скоро посыпятся бомбы.

Снова и снова осматриваюсь. Уже появились первые зенитные разрывы, пока неплотные, пристрелочные.

Впереди блеснул изгиб водной глади. Отчетливо вижу несколько барж. И железнодорожные ветки подходят близко…

Переправа живет, пульсирует.

«Хенкели» будут бомбить по площадям. Через несколько минут там все превратится в кипящий огненный котел.

Движок по-прежнему греется. Работает надсажено, с изломанным звоном. «Если что – доберу высоты и пойду на таран» – мысль промелькнула блекло, почти обыденно. Наверное, в такие вот секунды запредельного напряжения нервов и начинается их «выгорание».

Догнать… Догнать и сбить. Хотя бы еще одного…

В кабине отчетливо воняет перегретым маслом. Его уже начало выбивать из-под уплотнителей мотора, забрызгивая козырек. Все. «ЯК» не выдержал…

До ближайшего «Хенкеля» еще метров восемьсот, не меньше. Слишком далеко для прицельной стрельбы. Даю очереди из ШКАСов, но мимо. Далеко…

– Лёха, атакуй! Сам!

Ведомый рванулся вперед, быстро сокращая дистанцию до цели. Открыл огонь.

В этот момент движок моего «ЯКа» окончательно захлебнулся.

Не дотянулся я… Не дотянулся…

Слово «обида» здесь не подходит. Чувство куда более темное и сильное. Неважно, что я сбил двоих в этом бою. Неважно, что делал все, – значит сделал недостаточно!.. Первые разрывы бомб уже вспухли внизу.

Вижу, как два «Хенкеля» задымили, попав под плотный зенитный огонь.

С трудом заставляю себя отвести взгляд от переправы, взять управление, вернуться в реальность.

Температура масла зашкалила. Двигатель встал, но, что если попробовать его завести? Водорадиатор вроде бы не выкипел… Белесого следа за мной нет…

В небе идет воздушный бой. Подоспела еще одна группа наших истребителей.

Тишина кажется всеобъемлющей. В зазорах негерметичной кабины тонко посвистывает ветер. Лопасти винта лениво вращаются под напором набегающего воздуха, – значит еще не все потеряно. Есть слабая надежда, что движок не «словил клина», а остановился по какой-то другой причине. Планирую.

Высоты должно хватить. Скорость уже значительно упала, хотя машина идет с небольшим снижением. На всякий случай намечаю площадку для аварийного приземления, благо в степи подходящих мест хватает.

Регулятор постоянных оборотов выставляю по нанесенной Потапычем риске. Это необходимо для запуска.

Движениями плунжера шприца заливаю порции топлива, – сначала в помпу, затем в цилиндры. Открываю кран пневматического самозапуска, вжимаю и удерживаю кнопку вибратора.

Винт несколько раз провернулся. Мотор чихнул, патрубки густо плюнули дымом. Еще раз…

Схватил!

Осторожно добавляю оборотов. Понемногу, постепенно. Работает!

Беру курс на свой аэродром.

* * *

Обратный путь окончательно сжег нервы.

Напряжение не отпускает. Двигатель работает неровно, козырек фонаря кабины забрызган почерневшими пятнами и разводами, – почти ничего не вижу, но фонарь пока не открываю, зная по опыту, что если высунуться, то горячим маслом может обжечь лицо.

Высота постепенно падает. Для ее набора недостаточно мощности поврежденного мотора, приходится идти низко.

Временами наступает состояние безразличия, какой-то отстраненности от событий. Плохой звоночек. Чтобы воевать, надо жить.

Наконец показались знакомые ориентиры.

Захожу на аварийную посадку. В небо взлетела ракета, затем еще одна, – меня видят, полоса свободна.

Скорость на минимальном допустимом пределе. Выпускаю шасси и выключаю мотор, чтобы тот не дай бог не вспыхнул.

Снова навалилась тишина и это тонкое режущее по нервам посвистывание. Открываю фонарь кабины, – теперь уже можно. Чуть привстаю над сиденьем, выглядываю поверх и вправо.

Земля всего в паре метров… Выравниваюсь… Еще чуть ниже… Полоса стремительно несется навстречу. Снова осторожно подтягиваю ручку, приподнимая нос машины.

Касание…

Пробег… Скрип тормозов. «Як» покачнулся и окончательно остановился в конце взлетно-посадочной полосы.

Вдруг навалилась оглушающая усталость, словно все силы теперь уже окончательно иссякли. С трудом расстегиваю привязные ремни, выбираюсь из кабины на крыло, затем спрыгиваю на землю и невольно бросаю взгляд на свою машину.

В капоте зияют две внушительные, вогнутые внутрь пробоины.

Почему-то сразу легче. Хорошо помню те удары попаданий на втором заходе. Просто не знал, куда именно прилетело. Получается это не я спалил двигатель…

Теперь надо как-то стряхнуть липкое безразличие. Я похлопал «ЯК» по оцарапанному, забрызганному маслом фюзеляжу, и начало отпускать.

«Ничего браток. Держись. Залатают. Нам с тобой жить и воевать дальше…»

* * *

Канонада не утихает.

Настроение за ужином по большей части подавленное. Сегодня полк снова понес тяжелые потери. Из боя не вернулись Мухамеджанов и Урсулов, и еще сержант Митрофанов из второй эскадрильи. Несмотря на количество сбитых нами «Хенкелей», уцелевшие бомбардировщики все же прорвались к переправе. Слишком много их было.

Молча выпили, помянув погибших.

Сорокин сегодня сбил двоих, как и я, но сидит горбясь, по большей части молчит, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

Нет. Так никуда не годится.

Сумерки сгущаются, и чувствуя, что надо как-то сломать этот тяжелый настрой, я вдруг сказал, подчиняясь внутреннему наитию:

– Илья, ну-ка тащи скрипку!

– Надо ли? – Захаров смутился и замялся.

– Тащи, говорю!

– Ну, ладно, сейчас…

Я обернулся к лопоухому сержанту из батальона аэродромного обслуживания. Даже фамилию его припомнил:

– Астафьев, давай гармонь! Кто на гитаре играет? Есть инструмент?

Мой внезапный порыв вдруг подхватили. Видимо он оказался очень убедительным и главное – заразительным. Вскоре инструменты уже принесли. Старшина Потапов взял в руки гитару и перебором извлек несколько аккордов.

– Ну? – он вскинул взгляд. – Давай, Андрей, напой, что ты там задумал? Только душевно, да?

Вот же засада. Сам ведь напросился.

– Сейчас попробую, – я отчаянно откашлялся.

На самом деле строки давно сложились. Они родом еще из-под Ржева… Стихи я написал еще под Москвой. Правда композитор из меня «никакой», но спеть, наверное, смогу. Надеюсь, что смогу…

И я начал. Сначала тихо и вдумчиво, а капелла:

…

Чем ближе к фронту, тем мертвее лес,

Внизу щепа, руины, да траншеи…

…

Старшина взял несколько аккордов и пошло душевнее, как он выразился. Гитара задала ритм, и я его подхватил.

…

Мы даже в полдень в сумерках летели,

От чада, что растекся до небес…

…

И вдруг вступила гармонь. Астафьев растянул меха, а затем начал подыгрывать – коротко и резко.

В столовой быстро стал собираться народ. Подтянулись летчики, бойцы батальона аэродромного обслуживания, техники.

…

Вокруг разрывы, в плоскости осколки,

Прошито небо трассами огня…

А из-под солнца деловито, с толком,

Два «мессера» заходят на меня…

…

И тут заиграла скрипка. Как оказалось у Захарова исключительный слух. Он сразу же попал в мелодию, ёмко, по существу, а я продолжил:

…

Нет, сволочи, так просто не возьмете,

Пожить еще я толком не успел…

На перегрузке в правом развороте,

На упрежденье выношу прицел…

…

– Ну что это такое? Что за буржуазный декаданс? – на звуки скрипки явился капитан Иверзев.

Декаданс? Да еще и буржуазный? Надо же – какие слова он знает…

На начштаба зашикали. В том числе и командир полка, который оказывается пристроился на табурете, пальцами отбивая такт мелодии.

…

Усталый ШКАС сожрал огрызок ленты,

Вслед за фашистом потянулся дым,

А я поймав всю ненависть момента,

Все ж довернул вдогонку за вторым…

…

Скрипка внезапно стихла, а перебор струн гитары почему-то стал медленным, и я невольно подчинился этому ритму:

…

Но он бежит, не принимая боя,

Над кромкой леса немца гонит страх,

А мой движок – весь в оспинах пробоин,

Дымит… Видать спалил на виражах…

…

И снова вступили гармонь со скрипкой, – удивительный, изымающий душу дуэт.

Затем ударил гром аплодисментов и раздался голос политрука нашей эскадрильи[5]:

– Вот! Вот, товарищи! Вот как надо жить и воевать, выкорчевывая фашистскую нечисть!..

Его фразы потонули в одобрительном гуле голосов. Настроение у всех резко поднялось, а что еще надо на фронте?

– Давай еще раз, Скворцов!

– Так им, гадам!

– Браво! Бис!

Старшина Потапов снова заиграл перебором.

[1] Курс, здесь и далее по тексту – угол между направлением движения и севером.

[2] Суть в том, что по мере набора высоты воздух разрежается, и чтобы мотор не «задыхался», пилот вручную переключает ступень нагнетателя – с первой на вторую (и обратно при снижении), чтобы поддерживать нужное давление наддува.

[3] С ростом высоты давление воздуха падает, смесь становится слишком богатой. Корректор помогает вручную обеднять смесь, чтобы двигатель работал стабильно.

[4] «Климбить» (сленг) означает «набирать высоту».