Текст книги "Дорога к фронту 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Медленно оборачиваюсь.

Наш «КВ»!

Секунду назад мне казалось, что все кончено. На наших позициях почти никого не осталось в живых. Удержать их выглядело делом невозможным.

– Летун! Не тормози! Пехоту отсекай, иначе танку хана! – знакомый старшина сунул мне в руки «Дегтярев». Рядом на бугорок легла металлическая переноска, с выштампованной красной звездой. – Давай, сынок!

Он скатился в осыпавшуюся траншею и тут же скрылся из виду. «КВ» крутанулся на одной гусенице, поворачивая. Вновь оглушительно рявкнуло его орудие. Я успел заметить на борту башни длинный глубокий шрам – он еще дымится. Вот откуда был сноп искр! Немецкий бронебойный снаряд зацепил по касательной…

Руки слушаются плохо. Я прополз несколько метров, пристроился на краю свежей воронки. Открываю огонь. Бью короткими очередями. В переноске еще три диска, но надо экономить. Вдруг поднимутся еще в одну атаку?

Издалека донеслась короткая канонада. Немцев прижало огнем нашей дальнобойной артиллерии. В поле перед траншеями теперь дымят несколько подбитых вражеских танков. Остальные начали откатываться.

«КВ» вдруг рыкнул мотором и лязгнул гусеницами, резко сдавая назад, под небольшой уклон, за тем взгорком, где была позиция нашего орудия. И вовремя. Сразу три снаряда прилетели со стороны немецких позиций. Один не разорвался, разметав землю, словно огромная пуля.

И все. Бой вдруг закончился. Как-то внезапно и обыденно.

«КВ» развернулся и пополз назад, в тыл.

Я немного выждал, затем подхватил переноску с дисками и кое-как добрался до разорванной свежими воронками траншеи. Там оказались двое – старшина и ефрейтор, – он откапывал из-под оползня земли противотанковое ружье.

– Куда же он⁈ – спросил я, подразумевая наш танк.

– Как куда? Пополнять боекомплект и другим помогать, – старшина привалился к стенке окопа, жадно припал к фляге, сделал несколько глотков, а затем протянул ее мне.

– А мы? Как же мы тут без танков? Орудие-то разбито!

– Эх, летун, на земле ты пороха не нюхал, сразу видно. Ты уж не серчай, товарищ лейтенант. Это я так, по-отцовски. Кто ж тебе танк насовсем выделит? Им «дыры» в обороне затыкают. А мы что? Мы ж отбились, верно?.. Вот стемнеет – орудие откопаем. А потом окопаем, если еще годное. Глядишь, а к утру может подмогу пришлют. Удержимся, не впервой, – он похлопал меня по плечу и добавил:

– Пошли, летун, проверим, кто жив еще. Сдается, наш КП разбило.

[1] Технически неверно. Наши станции «РСИ-4» – коротковолновые (КВ), а немецкие «FuG-16» использовали ультракороткие волны (УКВ).

[2] В документах того времени часто встречаются примеры одиночных вылетов, в том числе и на перехват. Иногда одиночный самолет завязывал бой, а другие подходили позже.

[3] Авиационный перкаль – тонкая, но очень прочная хлопчатобумажная ткань из длинноволокнистого хлопка. В конструкции крыла «ЯК-1» использовалась бакелитовая фанера, обклеенная перкалем. Сверху наносился аэролак с пигментом, чтобы получить нужный цвет.

[4] Официально «ЗИС-3» приняли на вооружение 12 февраля 1942 года.

Глава 5

КП действительно оказался разбит.

Из-под земли во все стороны торчат бревна. Накаты разметало. Похоже было прямое попадание, – снаряд разорвался изнутри. Старшина это тоже понял. Он тяжело вздохнул и устало присел на одно из бревен:

– Сермяжин хороший командир был. Крепкий. О солдатах радел. Заботился. Но и нагоняя мог дать – будь здоров, – глаза старшины блеснули. Он украдкой вытер скупую слезу.

– Как величать-то тебя? – я присел рядышком.

– Мохов я. Павел Кузьмич.

– Вот что, Пал Кузьмич. Побуду я у вас до утра. Ну или пока подмога не подойдет.

– Эт хорошо. Без командира никак. Худо без командира. Но тебе ж в часть надо?

– Связаться бы мне с полком, – я кивнул. – Не хочу, чтобы хоронили до времени.

– Тож, верно. Ну а ты? – он достал кисет и закрутил «козью ножку». – Ты у нас кто будешь, лейтенант?

– Андрей Скворцов.

– А по батюшке?

– Алексеевич.

– Так вот Андрей Лексеич, нету связи-то. Провода-то вишь осколками порубило. А радиостанция на КП была. Смекаешь?

– Смекаю, – я взглянул на положение солнца, затем перевел взгляд на немецкие позиции. Получили по зубам, твари… притихли. – В общем, останусь пока. Ненадолго. Пошли народ собрать. Посыльного в тыл надо отправить. Где штаб-то ваш?

– А откуда ж мне знать?

– То есть как? – я остановился у излома осыпавшегося хода сообщения.

– Так побили нас сильно у железной дороги, – старшина неопределенно указал в направлении позиций, уже несколько дней занятых немцами. – Отступали мы. От батальона почитай только три десятка душ осталось. Траншеи-то эти не мы рыли. Пришли, встали, – ротный наш Сермяжин командовал. Вот такие дела. Кто справа, кто слева, где штаб полка – не знаю.

– Значит так, – я быстро прикинул, что можно сделать. – Сейчас собираем бойцов. Затем по сумеркам откапываем орудие. Если исправно – хорошо. Нет, значит так продержимся. Какой участок вы обороняли?

– Дык, метров восемьсот. КП как раз был по центру.

– Ладно отец, разберемся. Организуем пару опорников, продержимся.

– Опорников? А что это? – удивился он незнакомому термину.

– Опорные пункты, – скупо ответил я. – С флангов пулеметчики путь окапываются. Орудие в центре поставим. Сманеврируем огнем. Но с соседями обязательно надо связь наладить. Хотя бы узнать, кто сейчас на флангах?

– Сделаем… Но лучше тоже по сумеркам, – старшина, кряхтя пошел дальше. Возраст у него уже солидный.

Мы прошлись по полузасыпанным траншеям. Артподготовка перед немецкой атакой была очень сильная. Весь наш передний край перепахан.

От сводной роты осталось тринадцать человек. И еще раненые – семеро. Из них четверо тяжелых.

– Есть какой-то транспорт? – спросил я.

– Лошадь. И подвода, – ответил один из бойцов. – Лошадь там за пригорком навязана. Слышал я как ржала, рвалась, но вроде уцелела.

– Проверь, бегом.

– Есть…

Я обернулся к сержанту с перебинтованной головой, приказал:

– Раненых – на подводу. Отправить в тыл. Возглавишь обоз.

– Есть возглавить… – он, превозмогая боль, тут же встал и начал отдавать распоряжения, а я вытащил из планшета тетрадный листок, быстро написал донесение, и отдал ему:

– Пойдете вот сюда, – я отметил на своей карте ближайший населенный пункт в нашем тылу. Доложишь кому-то из командиров, кто там будет. Вот тут я особо отметил: пусть свяжутся с моим полком, сообщат, что жив и прибуду, как только смогу. Понял?

– Так точно товарищ лейтенант!..

– Все. Организуй раненых и идите с богом. Остальным – пройти по траншеям. Собрать оружие и боеприпасы. Старшина!

– Тут я, товарищ лейтенант!

– Отправь двух человек на правый и левый фланги. Пусть установят контакт с соседями. Ползком. Нечего ночи ждать!

Он кивнул, обернулся.

– Комьев. Сенчук. Подь сюда!

Вот так ненадолго я принял командование остатками сводной стрелковой роты.

* * *

До сумерек немцы в повторную атаку не поднялись. Изредка начинали бить их минометы, но огонь был неприцельный, тревожащий.

Наблюдательный пункт мы организовали чуть правее разбитого блиндажа. Старшина принес трофейный немецкий бинокль. О блин, цейсовская оптика…

Скажем так, тут «на земле», все мое выгорание словно рукой сняло. Чувствую себя злым и предельно собранным. Многое в новинку, но вживаюсь быстро. Больше всего, конечно, гложет неопределенность и малые силы, которыми придется держать участок передовой.

Эх жаль не знал я реальной обстановки. Надо было переговорить с танкистами, пока представилась возможность… Но теперь уж поздно сожалеть.

Оружие у нас есть. Три противотанковых ружья, два ручных пулемета, один ППШ и винтовки. Запас патронов изрядный, а вот бойцов можно по пальцам пересчитать. Опять же – голодные, измотанные боями. Воды в обрез. Плещется на донце фляг, а жара стоит оглушающая…

К вечеру стало немного полегче. Пришла какая-никакая, а прохлада. Над обожженной землей потянулись зыбкие, едва заметные полоски тумана. В нем тонут детали рельефа. Глаза слезятся.

– Старшина!..

– Тута я, товарищ лейтенант!

– Вели бойцам: пусть начинают орудие откапывать.

– Не рано ли? Вдруг фрицы заметят, начнут из минометов насыпать?

– Туман пошел. Уже можно. Но да, скажи, чтобы в рост не поднимались. Лежа, понемногу.

– Будет сделано…

Работа пошла. Орудие удалось откопать и поставить на колеса еще в самом начале сумерек.

Фамилия Трофима оказалась Доронин. Доронин Трофим Иванович. Подносчик снарядов. Его красноармейскую книжку, как и удостоверение личности лейтенанта Искакова, я убрал в свой планшет. Похоронили мы их с остальными погибшими в дальнем отрезке полузасыпанной траншеи.

Осматриваю орудие. Прицел разбит, щит вогнут, а по краю разорван осколками. Попробовал механизмы – работают. Прикинул: наводить можно вдоль ствола, или прямо через канал, пока нет снаряда. Но работать придется с очень короткой дистанции, иначе не попадешь, ведь цель может двигаться. Значит, у нас будет всего два-три выстрела в лучшем случае, даже учитывая фактор внезапности. Орудие надо переместить на другую позицию и хорошо замаскировать.

Этим и занялись. Среди выживших бойцов сводной роты оказался бывший артиллерист. Заряжающий, но других кандидатов нет. Дал ему в помощь еще одного человека и назначил командовать орудием. Остальные нужны мне на стрелковых позициях.

Быстро стемнело. Со стороны немецких окопов начали взлетать осветительные ракеты. Я проверил как устроились пулеметчики, поговорил с ними. Люди злы и усталы, но держатся. Пропыленные, голодные, измотанные многодневными боями, где часто приходилось отступать, цепляясь за каждый удобный клочок степей, – они не ропщут. Разговаривая с ними, я не почувствовал безнадеги. Каждый прошел через много боев. Все понимают, что ждет впереди.

Раньше я бы назвал это «мужеством», но теперь понимаю – слово слабовато.

Возвращаюсь на КП. Звуки в ночи разносятся далеко. Раздался шорох, звякнуло железо о камень. Рука машинально легла на рукоятку «ТТ».

– Свои, тащ лейтенант…

– Мохов? Ты что ли?

– Угу, – старшина привстал и спрыгнул в траншею.

Присматриваюсь. Вслед за ним к тыльному брустверу подползли еще двое. У одного на спине закреплена катушка. Связисты!

Тоже спустились.

– Товарищ лейтенант, – громким шепотом обратился один из них, протягивая мне трубку с коротким проводом, уходящим в его вещмешок. – Вас!

– Лейтенант Скворцов, слушаю! Кто говорит?

– Капитан Загулов, – донеслось из трубки. – Твой сосед справа. Докладывай, как у тебя дела?

– Тринадцать человек осталось. Есть орудие с разбитым прицелом. Расчет погиб. Еще два ручных пулемета и три ПТРС.

– Негусто у тебя с людьми… А снаряды?

– Восемь. Пять бронебойных, три осколочно-фугасных. Все, что удалось откопать на старой орудийной позиции.

– Негусто, – повторил он. – Вот что, лейтенант. Я тебе расчет пришлю. И прицел. У нас ЗИС разбило напрочь. Они и снаряды притащат. Немцы с утра точно атаковать будут. Бойцов не дам, у самого в обрез.

– Есть связь с нашими частями?

– Есть. Обстановку доложил, подкрепление запросил. Обещали. В общем, будем держаться, пока сможем. Ты только связистов моих не задерживай, ладно? Они тебе аппарат оставят, а сами пусть дальше линию тянут до твоего левого фланга. Там, насколько я знаю, батальон майора Карнаухова должен держать оборону. Ну, вернее, остатки его батальона.

– Понял. А вы без орудий как?

– Помаленьку. Бывай лейтенант. Когда начнется, еще свяжемся, коли повезет.

Новости на самом деле не очень-то ободряющие, но хоть такие. И расчет к орудию нам ох как нужен.

Связистов я задерживать не стал. Они установили телефонный аппарат прямо в траншее, оборудовав для него земляную нишу, а сами потянули провод дальше.

* * *

Загулов оказался прав. С рассветом в небе появились «Юнкерсы».

Немцы понятия не имеют сколько нас осталось.

Осознавая, что грядет, я урезал бойцам время на сон, заставив отрыть дополнительные щели за линией траншей. Присланный капитаном расчет хорошо замаскировал «ЗИС» на новой позиции, – она тоже отнесена чуть вглубь нашей линии обороны.

Заметив в светлеющем небе построения точек, я скомандовал:

– Всем в укрытия! И не высовываться! Сейчас будут бомбить!

Мы со старшиной Моховым остались в качестве наблюдателей. Не в самих траншеях, а тоже чуть дальше, в замаскированных окопах на небольшом взгорке.

Через несколько минут началось.

«Юнкерсы» по одному, друг за другом, начали валиться в пикирование. Заходят вдоль передовой. Четверка прикрывающих их «мессеров» так и осталась на высоте, в виде плохо различимых точек.

Наших в небе пока что нет.

Посмотрим, сработает ли моя уловка?.. Хорошо представляя, что может случиться, я велел вытянуть несколько бревен, оставшихся от разбитого блиндажа, и вкопать их на передовой линии, укрыв обрывками маскировочных сетей. С воздуха должно выглядеть, как орудия на позициях.

Раздался характерный рев. Приподнимаю голову, хотя хочется так вжаться в землю, чтобы слиться с ней.

Как же жутко это выглядит отсюда…

В нижней точке пикирования стали различимы силуэты «Ju-87G». Их характерная особенность – наличие 37-мм пушек, установленных в крыльях. Хорошо видны стойки неубирающихся шасси.

Вой ревунов выматывает. Кажется, что каждый из штурмовиков нацелился именно на тебя.

Вжимаюсь.

Земля вздрогнула, словно по ней прокатилась судорога.

Бомбежка с пикирования точна. Ложные цели разметало, – теперь вместо них дымятся свежие воронки.

Израсходовав бомбы, «Юнкерсы» пошли на штурмовку.

Снижаются… Идут на бреющем, очень низко.

Звонкий лай авиационных пушек, разрывы, разлетающиеся во все стороны комья земли, взблески пламени… На выходе из пикирования, когда очередной «Юнкерс» начинает набирать высоту, его стрелок, сидящий сразу за кабиной пилота, открывает огонь из защитного «MG-17», поливая свинцом наши траншеи.

Еще заход. И еще один…

Наших истребителей по-прежнему нет. В небе только немцы.

Боекомплект для пушек у «лаптежника» небольшой. Истратили. Снова набрали высоту и потянули в свой тыл. «Мессеры» их сопровождают.

Вздохнуть нам не дали. Едва закончился налет, как по нашему переднему краю несколькими залпами отработали гаубицы, а со стороны немецких позиций показались танки и пехота.

* * *

Ползком возвращаемся на линию траншей.

Здесь все перепахано бомбами и снарядами. Курится дым. Тлеет пожухлая трава. Связи снова нет, – телефонные провода опять разорваны.

Наши позиции молчат, – я четко проинструктировал бойцов. Немцы приближаются. Осмелели. Перебегают в рост.

Смотрю в бинокль. В поле зрения пять танков «Pz.Kpfw.IV» и бронемашина «SdKfz-251». Небольшая «Kampfgruppe»[1]. Немцы сильно поиздержались в наступлении. Значит ни одна капля пролитой нашими частями крови не была напрасна. Это я сейчас увидел своими глазами. Будь иначе, то на участке в восемьсот метров наступало бы не меньше двадцати танков при поддержке роты мотопехоты[2]. Но их нет. Они сожжены в приволжских степях, – остались грудами закопченного металла на местах прежних боев.

Удержимся… Должны удержаться!..

А они все ближе.

Старшина приник к прицелу самозарядного противотанкового ружья. В обойме у него пять патронов калибра 14,5 мм. Вижу, как Мохов сопровождает стволом немецкий бронетранспортер. Второго номера расчета нет, – не хватает людей. Краешком сознания проскользнула мысль, – «отдача-то у ПТРС сильная, не по годам ему…», но тут же стало не до того.

Рявкнуло наше орудие, и бой мгновенно взъярился. Головная «четверка» резко встала, – экипаж наверняка контужен. Я видел вспышку попадания, было пробитие, но дыма нет.

С флангов, отсекая пехоту, заговорили «Дегтяревы».

Немецкие танки коротко остановились, открыв ответный огонь, а затем снова пошли вперед. Вокруг позиции нашего орудия взметнулись разрывы. Сквозь их опадающую пелену сверкнула вспышка выстрела, – артиллеристы работают!

Ударило противотанковое ружье. Выстрелу старшины вторят еще два наших ПТРС, – с разных позиций. Винтовочного огня практически нет.

Злобно заговорили немецкие «MG». Огонь плотный, подавляющий. Их пехота залегла, переползает. Пули выбивают фонтаны пыли и мелкой каменной крошки, – головы не поднять.

Старшина кривится, – плечо отбито. Отбираю у него ПТРС и рывком подаюсь к узкой выемке в бруствере. Сошки царапнули о плитняк. Я бросил взгляд поверх прицела, оценивая происходящее.

Бронетранспортер подбит. Одна «четверка» неподвижна, остальные ползут, с лязгом накатываясь на наши позиции. Нет, не все – еще один танк дернулся и остановился, юзом, подставив борт, – перебита гусеница!

Немецкий «MG» колошматит метров с двухсот!.. Надо его заткнуть!.. Быстро меняю дистанцию на прицельной планке. Приклад теплый – ощущаю щекой. Мушка в прорези кажется очень тонкой. Пожухлая трава мешает целиться…

Выстрел! В плечо ударила сильнейшая отдача. В горячке боя снова приникаю к прицелу, – пулемет замолчал, но не факт, что я попал. Вижу, как там, за степным бугорком промелькнуло два силуэта. Чуть довожу… Выстрел!.. Земля и мелкие камни полетели фонтаном.

В такие секунды вселенная сужается. Осталось два патрона в обойме… Снова выстрел!

– Уходим!.. – старшина трясет меня за плечо. – Надо менять позицию!

Он выбрался из окопа, залег. Подаю ему противотанковое ружье. Сам хватаю сумку с патронами для ПТРС, и…

Дальше ничего не помню…

* * *

Земля качается…

Убаюкивает… Пахнет по́том и чем-то прокисшим. Нехорошим…

Мечусь в бреду. Хочется пить. Очень хочется пить… С пересохших губ срывается слабый хрип:

– Старшина…

Мне никто не ответил. Запах пота, – мускусный и тяжелый, – все сильнее.

Губ что-то коснулось. Вода, теплая, но такая сладкая, тонкой струйкой протекла в рот.

Как-то резко прояснилось в голове, и осколки затуманенного восприятия постепенно начали складываться в образы.

Кто дал мне воды, не знаю.

Начинаю понимать: качается не земля. Покачивается телега. Мускусом пахнет от лошади, а кислый запах под мной, – тела́. Перебинтованные, страшные – они лежат вповалку. Телегу сильно подбрасывает на ухабах, и тогда они стонут. Очень слабо, почти неслышно.

Ощупываю себя. Голова забинтована. Гимнастерка, планшет, оружие, – все на месте. Только шлемофона, что был заткнут за пояс, нет.

В каком-то инстинктивном порыве сползаю с телеги, падаю в пыль. Затем встаю, ловлю равновесие, выпрямляюсь. Земля вновь сильно покачнулась, но теперь уже от гасящего сознание головокружения. Прислушиваюсь к себе. Острой боли нигде нет. Руки и ноги вроде бы целы…

Озираюсь по сторонам. Вокруг степь. Идут войска. Пылят машины. Дороги, по сути, нет. Есть одно общее для всех направление. Санитарный обоз из нескольких телег тянется медленно. Везде – раненые.

Немного постояв и уняв головокружение, я догнал телегу и спросил у возницы:

– Где мы?

Он повернул голову, смерил меня взглядом:

– Отступаем, товарищ лейтенант. К Волге. К Сталинграду.

– Что со мной было?

– Откуда ж мне знать? – он пошевелил вожжами. – Контузия сильная. В медсанбат едем. Уже недалеко.

– А линия фронта?

– Прорвали ее немцы.

– Ты видел, как меня доставили?

– Видел.

– Расскажи!.. – потребовал я.

– А нечего рассказывать. Не знаю я их. Сержант-артиллерист и какой-то красноармеец. Притащили вас, говорят – вези в санбат. Ну так я ж не против. Мы ж как раз туда и едем.

– А старшина пожилой? С такими усами седыми, обвислыми?

– Не, не видел… Вы б на телегу присели, товарищ лейтенант. Только очнулись, нельзя вам сейчас ходить.

– Обязательно присяду…

Я немного отстал. Проверил нагрудные карманы. Документы (в отличие от других летчиков я их не оставляю техникам, всегда беру в вылет), на месте.

Снова оглядываюсь по сторонам. Правее виднеется небольшое село. Там тоже наши отступающие войска.

Решение созрело быстро. Серьезных ранений нет, а контузия пройдет. Я отстал от обоза, и свернул к селу. Мысли лихорадит. Значит, не удержали. Провали фашисты фронт… А как же меня вытащили?..

Не помню. Ничего не помню, даже урывками. Последнее, что врезалось в память, – как стрелял из противотанкового ружья по пулеметчику…

«Незачем мне в медсанбат. К своим надо. И в небо…» – перед глазами мгновенно встал силуэт пикирующего на траншеи «Юнкерса», во всех деталях и подробностях, вплоть до звуков и запахов. Мало мы их сбиваем. Мало…

* * *

Пройти удалось недалеко. На окраине села, заполненного нашими войсками и беженцами, где все смешалось в молчаливом потоке пропыленных человеческих судеб, меня вырвало желчью.

В голове пульсирует боль. Я присел под невысокой, раскидистой акацией. Рядом на короткую передышку расположились пехотинцы.

– Товарищ лейтенант? Воды хотите? – мне протянули флягу.

Пью жадно, взахлеб.

– Спасибо…

Немного полегчало. Разматываю заскорузлый от крови бинт. Ощупываю голову. Стрижен я коротко. Волосы кое-где схватились запекшейся коркой, но, думаю, – царапины. Отлежусь. Пройдет.

Я открыл планшет, достал и развернул карту.

– Как село называется?

Мне ответили. Нахожу его. Хорошо. Знакомое название. До нашего аэродрома отсюда всего пять километров. Доберусь. До вечера точно доберусь.

Немного передохнув, я взял нужное направление и пошел прямиком по степи. Ковыль и типча́к путаются в ногах. Полынь добавляет сухому воздуху горьковатый привкус. Кое-где на каменистых участках с бедной почвой стелется чабре́ц.

Сознание по-прежнему сбоит. Временами реальность отдаляется и плывет миражами, но иду. Упрямо иду, невзирая на зной.

Подробностей того дня я почти не помню. Несколько раз сбивался с направления, но передохнув и придя в себя, восстанавливал ориентировку по солнцу, карте и компасу, который всегда ношу с собой. Этот жаркий день остался в памяти обрывочными, бессвязными полубредовыми воспоминаниями.

К нашему аэродрому я вышел незадолго до заката. Еще издали узнал некоторые знакомые ориентиры и, несмотря на свинцовую усталость, прибавил шаг.

Иду и прислушиваюсь. Ни голосов, ни рокота моторов, ни стука, – лишь ветерок шевелит травы, налетая порывами.

Пусто. Ни людей, ни машин.

Свежих следов я тоже не нашел, но пыльная степь их долго не хранит. Борясь с усталостью и отгоняя липкое безразличие, я добрался до нашей с Захаровым землянки.

Тут тоже пусто. Царит сумрак. Стены больше не укрыты старыми, выгоревшими на солнце кустками брезента, – их сняли, забрав с собой. Земля то и дело вздрагивает, передавая отголоски близкой артиллерийской канонады, осыпается комочками.

Я чиркнул колесиком бензиновой зажигалки и в свете язычка пламени осмотрелся внимательнее.

Не мог Илья похоронить надежду на мое возвращение. Должен был оставить какой-то знак.

И точно. Клочок бумаги пришпилен гвоздем. На нем почерком Ильи написано одно слово «с. Ахтуба».

Я присел на лежанку, сколоченную из досок и застеленную соломой. Отдышался. Затем вышел на улицу и снова развернул карту. Не полетную, а общую. У нее масштаб другой, мельче. Некоторое время я изучал ее, водя пальцем вдоль линий, и, наконец, нашел нужное название, почти у самого среза.

Значит наш полк и в самом деле не отправили на переформирование, а перевели на другой аэродром, в заволжский тыл Сталинграда? Почему? Неужели успело прибыть пополнение с новыми самолетами?

Не знаю. Гадать бессмысленно. Надо немного передохнуть и добираться туда. В свой полк.

* * *

Фронтовые дороги.

Над ними плотными шлейфами поднимается пыль и тянется в небо, образуя своего рода по́лог, сквозь который едва пробивается красноватое солнце.

Наши части отходят. По дорогам в направлении Сталинграда движутся потрепанные и обескровленные соединения. Много беженцев, кто-то со скарбом, кто-то налегке.

Понятно, что линия фронта прорвана, сопротивление очаговое, но наши войска не разбиты. Держат отдельные рубежи, сбивают темп немецкого наступления, а на некоторых участках даже пытаются контратаковать.

Звуки близких боев слышны постоянно.

Немецкая авиация господствует в воздухе. Часто возникают короткие драматичные эпизоды, – внезапно налетят «Ju-87», или появится пара низколетящих «мессеров». Они штурмуют отступающие войска.

Замечаю, как косятся на меня случайные попутчики, видя эмблемы летчика. Полуторка, в кузове которой нас набилось, как сельдей в бочке, в такие моменты несется по степи, петляя и подпрыгивая на ухабах, пока не найдется укрытие, или не минет опасность. Водила опытный, отдаю ему должное.

Посматриваю на трофейные часы. Их вместе с биноклем отдал мне старшина Мохов.

Уже около двух пополудни. Чуть в стороне остались железнодорожные пути и станция. Еще немного и начнутся пригороды Сталинграда. В нескольких километрах за полем уже виднеются очертания городской застройки.

Снова начался авианалет, но на этот раз события стали развиваться иначе, чем в голой степи. Укрытий вокруг много и наш водила резко свернул под сень ближайших деревьев. Опасность на самом деле велика. «Юнкерсы» еще не освободились от бомб. Вот они вошли в пикирование. Цель – железная дорога, но штурмовать могут и нас.

Со стороны железнодорожных путей и от окраины Сталинграда по пикировщикам внезапно ударил плотный зенитный огонь[3]. В основном работают наши «61-К» калибра 37-мм. Это понятно по темпу стрельбы.

Два «Юнкерса» были сбиты сразу, остальные, нарвавшись на сильное противодействие, отбомбились, как придется, и быстро скрылись, уходя на малых высотах.

Раздались возгласы:

– Молодцы, зенитчики!

Наш водила торопит:

– Давайте, быстрее в кузов, товарищи! Нельзя здесь задерживаться!

Перелезая через борт, я оглянулся и заметил, что трассы зенитных снарядов теперь идут параллельно земле. Похоже, что стволы орудий опустили на прямую наводку и бьют по прорвавшимся немецким танкам⁈[4]

Подтверждая мои худшие опасения, со стороны железнодорожной станции раздалось несколько мощных взрывов, и столбами повалил густой, черный дым.

Полуторка резко рванула с места, унося нас в сторону Сталинграда.

* * *

Вскоре начались рабочие поселки Сталинградского тракторного завода. Водила притормозил на перекрестке. Высунувшись из кабины, он сказал:

– Все, товарищи! Дальше не повезу. Мне сворачивать надо.

Мы быстро освободили кузов.

Я с интересом осмотрелся. Низкие одноэтажные домики почти не мешают обзору, но хотелось бы получше разглядеть окрестности, и я прошел через чей-то огород, пока не оказался на краю балки, у покосившегося заборчика.

Внизу протекает речка. Небольшая неглубокая, почти пересохшая, местами даже порожистая, из-за малого уровня воды и камней, что заметны в русле.

Напротив, через балку, виднеются корпуса Сталинградского тракторного завода, – массивные, высокие, серые, словно бы целиком вырубленные из камня. Хотя ощущение монументальности быстро прошло. Заметно, что завод уже сильно пострадал от бомбежек. Многие стекла побиты, а окна темнеют провалами.

И все же на фоне промышленных построек домики еще одного рабочего поселка, рассыпанные по противоположному склону, показались мне маленькими, почти игрушечными.

Воздух над Сталинградским тракторным как-то особенно дрожит от жара. Насколько я помню там не прекращалось производство.

– Товарищ лейтенант? – неожиданно раздался чей-то требовательный голос.

Я обернулся.

– Да, в чем дело?

Ко мне подошли двое. Один в рабочей спецовке. Поверх нее надет ремень с подсумками, а в руках винтовка Мосина. Второй в гимнастерке, с красной повязкой на рукаве.

– Рабочий патруль. Ваши документы.

Я спокойно предъявил свое удостоверение. Усатый долго рассматривал его, но вопреки ожиданию, отдал. Даже не спросил, откуда я возвращаюсь, и по какой причине отказался вне части?

Вместо этого он предупредил:

– Если к Волге, то советую держатся балки. Немец в последние часы обстрелы усилил. Близко, гады, уже подобрались.

– Выйду к пристани? – спросил я.

– Да, – коротко и скупо ответил он.

В этот момент издалека вдруг прорвался гул. Пока еще далекий, но басовитый и напряженный, словно к городу приближалось много самолетов. Уж этот звук я могу отличить от других.

Оборачиваюсь. Пристально всматриваюсь в небо, но мешает дымка и солнце, которое уже постепенно начало клониться к западу. Именно оттуда (по ощущениям) и приближается гул. В нем был слышен слитный рокот сотен моторов.

Появилась нарастающая дрожь земли, – вибрация, которую ни с чем не спутаешь.

Рабочие из патруля тоже беспокойно всматриваются в небо.

Из точки, где мы сейчас стоим, виден не только Сталинградский тракторный завод, но и часть города[5].

Приближающий гул быстро заглушил любые другие звуки. Пропал шум речушки, истончились отдаленные голоса…

А затем в небе появились немецкие бомбардировщики. Сотни машин, идущих волнами, на разных высотах.

«Ju-87», «He-111», «Ju-88» – они несли разную бомбовую нагрузку, и все это вдруг начало рушиться на город, невзирая на зенитный огонь и отчаянные попытки небольших групп наших истребителей отбить эту чудовищную атаку.

Я никогда не забуду открывшуюся взгляду картину.

В разных точках города вдруг взметнулись мощные огненно-черные разрывы. Они пошли валом и, с каждой секундой набирая силу, покатились по кварталам, будто чудовищная огненная судорога.

Я оцепенел.

Попадания фугасных бомб заставляют здания вздрагивать, и как будто раскалывают их, выбрасывая в небо обломки, а следом из-под другой волны немецких машин тут же начинают сыпаться зажигательные бомбы, некоторые – с фосфором.

Треск, гул и грохот мгновенно слились воедино. Казалось, что этого невозможно вынести. Все остальное просто перестало существовать. Только разрывы, стены огня, да стремительно разрастающиеся пятна сплошных пожаров, – я вижу лишь чудовищные картины города, целенаправленно стираемого с лица земли.

Где-то недалеко сейчас развивается немецкая танковая атака, но все меркнет и глохнет в сравнении с увиденным.

Бомбежка не прекращается ни на минуту. Огненная судорога надвигается, – все ближе, ближе и ближе. Безусловно между падениями отдельных бомб существуют какие-то интервалы, но они не воспринимаются рассудком.

А потом свет окончательно померк. Бомбежка докатилась и сюда, захлестнув тракторный завод, но близкого удара мы уже не видели, лишь ощущали его, скатившись на дно балки в поисках укрытия.

Земля теперь ходит ходуном. Солнце скрылось за густыми дымами. Стало невозможно дышать.

Снова контуженный, я потерял рабочих из виду. Сбился с направления и зачем-то полез вверх по склону, не сообразив, что надо было держаться дна балки.

* * *

Сколько я блуждал в дыму, среди разрушений и картин смерти в самых жутких и невыносимых ее проявлениях, уже точно не помню.

К берегу Волги я вышел лишь поздно вечером, когда в небе стих гул моторов.

Темнота так и не наступила. Под тяжелым по́логом дыма пылает Волга. Вниз по течению несет пятна горящей нефти. По берегам чернеет мазут.

Я иду, едва переставляя ноги, осипший, оглохший, измазанный сажей, и в голове нет никаких мыслей.

Они сгорели. Осталась лишь ненависть.