Текст книги "Дорога к фронту 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

[1]Kampfgruppe (боевая группа) – временное тактическое соединение в вермахте времен Второй мировой войны, создававшееся под конкретную задачу. Различные kampfgruppe являлись ключевым инструментом немецкого маневренного боя.

[2] По штату в немецкой роте числилось 228 человек. То есть наступает взвод.

[3] Там располагались позиции 1077-го зенитно-артиллерийского полка под командованием В. С. Германа.

[4] За двое суток (23–24 августа) по разным оценкам зенитчики 1077-го полка подбили 83 танка (из них 33 полностью уничтожили), сбили 20 самолетов, уничтожили 15 грузовых автомобилей, до трех батальонов пехоты и две цистерны с горючим. Полк понес тяжелые потери: были утрачены почти все орудия, многие бойцы погибли или пропали без вести.

[5] Из некоторых точек открывается панорама на реку и на сам Волгоград.

Глава 6

– Ну, вот товарищ лейтенант, вниз по улице иди. Там за крайними домами аэродром и увидишь, – сказал белобрысый водила.

– Спасибо, – я вылез из кабины. – Бывай.

Взлетно-посадочную полосу я разглядел с небольшого взгорка. Сердце забилось чаще. Полевой аэродром невелик. Полоса обычная, длиной в километр. Пыльная, но хорошо утрамбованная, без явных следов бомбежек. Нет привычного ряда капониров у края поля, а значит они рассредоточены и замаскированы среди пойменной растительности?

На въезде в расположение, подле длинной жерди, играющей роль шлагбаума, прохаживается часовой из взвода охраны.

Я его узнал, он же меня – нет.

– Стой! – окрикнул красноармеец.

– Свои…

– Все свои дома. Документы!

Я протянул ему удостоверение начальствующего состава. Он взглянул, сличил фото и удивленно приподнял бровь:

– Извините, товарищ лейтенант! Не признал.

– Ну, значит жить долго буду. Где теперь КП?

– Там под деревьями, – он рукой указал направление.

Я обошел импровизированную преграду и зашагал к командному пункту. Вдалеке виднеются невысокие, заглубленные в землю сооружения, прикрытые новыми, еще не выгоревшими на солнце маскировочными сетями. С той стороны доносится гул прогреваемого авиационного мотора. Краем поля, по границе густого кустарника едет заправщик. Его маскировка, сделанная из срезанных ветвей, уже заметно повяла. Двое бойцов, – лиц и званий отсюда не различить, поправляют посадочное «Т», выложенное на земле из белых полотнищ. Ветроуказатель, – матерчатый конус, закрепленный на столбе, наполовину провис, – ветер сегодня слабый.

– Товарищ лейтенант!!!

Я остановился, обернулся на голос, взглянул из-под ладони – солнце слепит. Сорокин? Точно – Сорокин, бежит ко мне со всех ног.

Ведомый налетел на меня, нисколько не смущаясь званиями.

– Живой! Живой, товарищ лейтенант! – его радость столь велика и искренна, что от нее потеплело на душе, а ощущение холода. в последние дни постоянно царапающее изнутри, подтаяло.

– Да живой, я… Живой… Не дождетесь, понял?

– Да верили мы!.. Я верил!.. И Захаров!..

– Знаю. Кстати, где он?

– В небе. Парой с Докучаевым полетели на разведку. Скоро должны вернуться.

– Андрюха! – Потапыч сгреб меня в объятиях, похлопывая по спине. – Живой, бродяга! Как, что, рассказывай!..

– Сбили, над линией фронта, – отвечаю скупо.

– Зенитки? – уточнил он.

– Нет. «Мессер». Приметный. С каким-то гербом на фюзеляже.

– Запомнил?

– Конечно. Еще встретимся… Как наши? Все целы? Почему полк на переформирование не отвели?

– Плугина ранило. Легко. Остальные в строю. А не отвели нас в тыл, потому что, как я и говорил, молодых прислали. Они уже тут ждали, на этом аэродроме. Мы ж добирались своим ходом.

– Ясно.

– Нет, ничего тебе не ясно, – Потапыч подмигнул Сорокину и потянул меня за собой. – Пошли, что покажу!

– Мне на КП надо. Доложить.

– Успеешь. Успеешь. Пошли!

Старшина отвел меня к капонирам, – их почти не видно среди кустарника, который благоразумно не стали изводить. Маскировка на высоте.

– Вот. Взгляни!.. – Потапыч откинул край маскировочной сети.

Я вошел в капонир и в первый момент не поверил своим глазам.

«ЯК-7Б»[1]⁈ Ну, точно он! Ошибиться невозможно!.. Подхожу ближе. Эта машина – моя слабость. Я прошелся вокруг, как кот вокруг сметаны. Настроение сразу же поднялось.

– Ну, как нравится? – Потапычу явно не терпится рассказать о новом истребителе.

Знал бы он сколько я налетал на таком «ЯКе»! Не тут, конечно, а в той, другой реальности.

– И сколько у нас теперь таких машин?

– Все, Андрей. В полку сейчас только три «ЯК-1» осталось, да и те в резерве, – моторы изношены. Полностью нас перевооружили!

Для 1942 года событие неординарное. Наверняка у такого решения командования есть какая-то подоплека. Новые машины, плюс молодые пилоты, – тень нервозности и сомнений закралась мне в душу. Логичнее было бы передать эти «ЯКи» опытным летчикам-истребителям. Я знал примеры формирования таких групп на Сталинградском фронте…

Потапыч уже что-то взволнованно объяснял мне по поводу нового «ЯКа», но слова старшины пока что текли фоном.

«Ладно. Разберусь. А нет, – значит не моего ума дело. Мне надо в небо. Воевать».

* * *

Блиндаж командного пункта замаскирован хорошо. Врезан в склон небольшого оврага и прикрыт маскировочными сетями.

Здесь в прокуренном сумраке царит напряженная обстановка.

В воздухе – третья эскадрилья. Из ее нового состава я никого не знаю. Бой идет над переправой через Волгу.

У стола с расстеленной на нем картой, – майор Земцов и старший лейтенант Чайнов. Оба напряженно слушают эфир. Связист то и дело подстраивает частоту, стараясь не пропустить ни одного слова.

Все переданное по радио дублируется через громкоговоритель. Звуки сильно зашумлены помехами. Фразы звучат искаженно, отрывисто.

В соседнем помещении за столом – начальник штаба. Тоже прислушивается, что-то записывает.

Есть еще люди, – КП добротен и обширен, не в пример прежнему, но мое внимание сразу же поглотили кроткие плещущие эмоциями реплики:

– Сзади, сзади заходит!.. Влево уходи!..

…

– Прикрываю!..

…

– Четвертый, у тебя «месс» на хвосте!..

…

– Пустой!.. Я пустой!..

…

– Пятый выходи из боя!.. Тяни домой!..

…

И тут же на частоте связи прорезался наземный наблюдатель:

– «Орел-1», я «Ночь». Девятка Ju-88, курс 210, высота 2500. Перехватить! – это станция ВНОС.

…

– «Орел-1» принял…

…

Исходя из курса, очередная группа немцев подходит с юго-запада. Но над переправой уже кипит схватка. Все наши плотно связаны «мессерами». Судя по репликам в эфире, там царит неразбериха плотного виражного боя.

Земцов это прекрасно понимает.

– Взлетай на перехват «Юнкерсов»! Четверкой, – коротко обронил он, отдавая приказ Чайнову.

– Есть! – тот козырнул и выскочил, едва не сбив меня с ног.

Командир заметил меня, сначала вздрогнул, будто увидел привидение, а затем кивнул. Его сосредоточенное лицо на миг просветлело.

Удивительно как в секунды высокого нервного напряжения мобилизовывается человеческий рассудок. За всех не отвечу, но у меня происходит именно так. Бой на коротких дистанциях воображение нарисовало четко, в деталях. В такой схватке, именуемой «собачья свалка» трудно отличить своих от чужих. Силуэты самолетов мелькают в поле зрения и тут же исчезают. Порой из-за этого происходят роковые ошибки. Очень трудно правильно сманеврировать, не врезаться, уследить за хвостом.

Чайнов взлетел через пару минут. Сразу чувствуется, что в воздух поднялся опытный, обстрелянный летчик. Отсюда до переправы – рукой подать.

Земцов схватил «гарнитуру» микротелефона, которая лежала поверх карты района боевых действий. Провод от нее уходит к стационарному щитку связи. Наушники повисли, – они сейчас без надобности. Он поднес к губам микрофон:

– Первый, оттягивай немцев на восток! Иди со снижением – их встретят! Потом перестраивайся и набирай высоту!

– Принял… – хрипло донеслось из громкоговорителя.

После короткого всплеска радиопереговоров на некоторое время наступила тишина – напряженная, ждущая. Заметив меня появился Иверзев.

– Скворцов, где был эти дни? – в своей манере спросил он.

Земцов слушает радио. Мне он сделал знак – потом.

– Сбили. Отступал с нашими войсками, – ответил я.

– Молодец, что выбрался! Чтоб к вечеру у меня на столе был подробный рапорт… – начштаба в своем духе, но я его понимаю. Война войной, а бумажки никто не отменял. Сделаю…

В этот момент на фоне настораживающей радиотишины, раздался доклад Чайнова:

– Вижу их!.. Иду на перехват!..

И еще спустя паузу:

– Отбил!.. – и уже обращаясь к своим ведомым: – Перестраиваемся!..

Они в квадрате. С хода атаковали бомбардировщики, пока дежурная пара помогала летчикам третьей эскадрильи сбросить с хвоста «мессеров», которых они оттянули вглубь нашей территории. Наверняка у машин есть повреждения, но вроде бы никто не сбит.

– Ночь, подтверждаю. Один «Юнкерс» сбит. Еще два повреждены, уходят. Остальные сбросили бомбы неприцельно. Мимо переправы. Спасибо, «маленькие». Оставайтесь в квадрате.

Понимаю, – сейчас подойдут еще немцы. Они плотно висят в воздухе и пытаются бомбить постоянно.

– Реутов, первую эскадрилью в готовность номер один! – Земцов поставил массивный микрофон поверх карты, кивком подозвал меня.

– Докладывай.

– Был сбит над линией фронта, одиночным «мессером». Он атаковал внезапно, из-под облака. Мотор оказался поврежден и встал в воздухе. Сел на вынужденную, на нейтральной полосе. Вышел к своим и отступал с нашими войсками. Вот, товарищ майор, – я протянул ему документы погибших, которые все еще были у меня.

Земцов быстро просмотрел их, но ничего по этому поводу не сказал.

– Рапорт напишешь на мое имя. Со всеми подробностями. А пока – устраивайся, обживайся. «ЯКи» новые видел?

Я кивнул:

– Сила, товарищ майор.

– То-то же, – он усмехнулся в усы. – Знакомься с машиной. Завтра начнешь с прикрытия аэродрома. Да, вот еще что, – Сорокина я у тебя забрал. Он теперь ведущим пары ходит.

– А мне кого дадите?

– Назначу. Надо подумать.

* * *

У КП меня поджидал Леха Сорокин.

Растет парень. Спрашиваю:

– Сколько у тебя теперь?

– Сбитых? – он широко улыбнулся. – Шесть, товарищ лейтенант. И три в группе!

– Леха, ты теперь ведущий пары. На равных мы с тобой стали. Давай вне неба и строя – без званий.

– Да привык я уже, – он немного растерялся, но потом вновь улыбнулся. – Вы ж… Ты ж меня на крыло поставил. Командир навек.

– Твоему командиру бы помыться.

– Это сейчас мигом организуем! – Леха искренне подорвался, а я неторопливо пошел за ним в направлении хозчасти.

Третья эскадрилья вернулась. Непривычно, что эскадрилий теперь три.

Смотрю, как первая пара заходит на посадку, еще четыре самолета ожидают в воздухе. Молодцы. Никого не потеряли!.. «Мессеров» в небе не видно, но расслабляться нельзя. Могут появиться в любой момент.

Ага, наша дежурная пара, та, что «чистила им хвосты» ходит на высоте. Ну порядок. Аэродром прикрыт. Чувствуется твердая рука Земцова.

Размышляя, я поравнялся с навесом столовой.

Трое молодых летчиков, – два младших лейтенанта и старлей только что пообедали. Вот оно – пополнение. С ними мне вскоре придется летать, а значит надо бы присмотреться, попытаться понять, кто чем дышит? И кстати «молодые» – сказано не совсем верно.

Старшему лейтенанту на вид лет тридцать. Он явно держится особняком от других пилотов. В отличие от них его совершенно не интересует пара «ЯКов», заходящая на посадку.

Я невольно замедлил шаг. Странный какой-то типаж. Движения как будто заторможенные и не совсем скоординированные. Мне почему-то сразу вспомнился лес подо Ржевом и слова Игната Панфилова, касающиеся одного из немецких офицеров, за которыми мы тогда наблюдали:

«У оберста все признаки перемещенного сознания» – сказал он, а я спросил: «Откуда знаешь»? на что Игнат ответил: «Меня специально готовили. Учили различать нюансы. Полковник не вполне владеет своим телом. Привык к совершенно другому телосложению и возрасту. Это заметно, но вскоре пройдет, по мере адаптации».

Вот и тут на мой взгляд – все признаки недавнего «переноса». Очень похоже на ту ситуацию.

'Неужели он из моего времени⁈ – в груди появился неприятный холодок. – Вернее, не он, а его сознание, ведь физическая оболочка всегда принадлежит этой эпохе, – по темпоральной червоточине способна перемещаться только матрица рассудка.

«А может плохая координация движений – это последствия ранения?»

Непонятно. Надо как-то проверить. Если в полку появился ходячий реципиент для «туристов» – это очень плохо. Придется пресечь. Жестко. Но надо быть абсолютно уверенным.

Подхожу к нему сбоку. Старший лейтенант даже бровью не повел. Как стоял, так и стоит, опираясь спиной о вертикальный брус навеса, словно у него не работает периферийное зрение, что для боевого летчика – уже смерть.

– Хм, огоньку не найдется?

Теперь он обернулся, но неуклюже и слитно, всем корпусом. Холодок нехорошего предчувствия в моей груди стал отчетливым, ноющим.

– Не курю.

Смотрит на меня, не мигая. Взгляд – мертвый. «Что-то здесь не так! – мгновенно взвыла моя чуйка. – Ну какой из него летчик с такой-то моторикой⁈»

А он, похоже, меня узнал! По глазам вижу – узнал! Но на его лице не дрогнул ни один мускул, лишь взгляд как будто оттаял на миг.

Выдаешь ты Скворцов желаемое за действительное!.. Ну какое «тепло»? Какое «узнал»? Снова взгляд у него – замороженный, как у снулой рыбины.

Расклады – один хуже другого.

– Ну тогда будем знакомы? – я протянул руку. – Андрей Скворцов. Первая эскадрилья.

– Что-то я тебя не видел утром на построении, – он вяло пожал мою ладонь и добавил: – Иван Зотов. Первая.

– Да я только сегодня прибыл, – отвечаю как можно спокойнее.

«Если было перемещение сознания, то произошло это только что. От силы несколько часов назад. Иначе его давно отправили бы в госпиталь, с такими-то симптомами раскоординированности. А так, если будет соблюдать осторожность, то скоро адаптируется. Теперь понятно, почему он старается держаться особняком».

Словно подтверждая мои мысли Зотов обронил:

– Извини. Что-то нехорошо себя чувствую.

– Ранение? – немного подыгрываю, но с дальним прицелом. Смотря что ответит. Факты ведь можно проверить.

Он оказался умнее.

– Наверное съел что-то не то. Живот крутит, – сказал старший лейтенант и, не дожидаясь моего ответа, пошел в направлении оврага, где расположено большинство землянок.

Я проводил его пристальным взглядом. Наверняка ничего выяснить не удалось, но узнаю. Все узнаю, благо понимаю на чем ловить в разговоре.

– Андрей, – мне издали махнул рукой Потапыч. – Ты где там застрял? Иди мыться, готово все!

* * *

Захаров с задания не вернулся. Ни через час, ни к вечеру.

Места себе не нахожу.

Устав вышагивать по улице, я вернулся в землянку. Здесь никого. Сорокин, как назло, тоже куда-то пропал. Сейчас бы хлопнуть фронтовые и завалится спать, но тревога за Илью не отпускает. «ЯК-7Б» все без исключения радиофицированы. На каждой машине установлена радиостанция, работающая не только на прием, но и на передачу. Думать о худшем не хочется. Если Захаров сел на вынужденную, то почему не связался с полком?

В дощатую дверь постучали.

– Не заперто!

Скрипнули петли. В дверном проеме возникла долговязая фигура старшего лейтенанта.

– Есть разговор, – теперь Зотов двигается намного свободнее и естественнее, чем несколько часов назад. С чего-то он вдруг решил пойти по кривой тропке панибратства. Зачем-то поставил на стол бутылку. Развернул газету. Пахнуло колбасой. Редкость на фронте.

Кобура у меня расстегнута. Незаметным движением ставлю «ТТ» на боевой взвод. Ситуация не нравится в принципе.

– Разговор к тебе серьезный, – нагло заявил он и добавил чуть тише: – Я от Романова.

– Звание Романова?

– Майор. Но на момент вашего с ним крайнего разговора был капитаном. К слову, на связь ты выходил из Германии.

Я напряжен, но не впечатлен. Знал, что рано или поздно со мной выйдут на контакт. Слишком многое было завязано на нас с Панфиловым, но он пропал без следа.

– Что именно понадобилось?

– Тебе следует вести себя скромнее, – Зотов разлил водку по стаканам. – И это не просьба, а прямое указание.

– Иначе? – разговор мне нравится все меньше и меньше.

– Иначе нам придется тебя остановить, – он ведет себя крайне странно. Прет напролом, причем ничего не объясняя. Неужели решил, что при упоминании Романова я тут же вскочу и вытянусь по струнке? Да с какого перепуга?

Злость во мне вскипела нешуточная. Еще не отошел от передовой, от отступления, от тех картин, что пришлось насмотреться в Сталинграде в день массированного налета немецких бомбардировщиков, по сути, превративший город в сплошные руины.

– А в чем собственно проблема? – спросил я.

– Достаточно сильное и крайне нежелательное воздействие на историю, – с ленцой ответил старший лейтенант, всем своим видом давая понять: вопрос решенный. – Есть вероятность, что в результате твоих действий некоторые люди могут просто не появиться на свет.

– Будешь мне указывать, как воевать?

– Буду…

Я резко вскочил.

– Я боевой летчик! Защищаю свою страну и свою жизнь! – с большим трудом давлю в себе бешенство, стараясь говорить хотя бы более или менее спокойно. – Предлагаете летать, не сбивая? Да мне глубоко плевать, кто там в Германии вдруг не родится. Понятно?

– Речь не о сбитых немцах.

– Тогда о чем?

– О том, как ты готовишь ведомых. О том какую информацию от тебя получают окружающие.

– Не смеши! В ВВС РККА полно летчиков, куда более опытных, чем я! И я не открыл ребятам ничего нового! Все мои выкладки очевидны!

– Очевидны любому, кто склонен изучать физику, – уточнил он. – Но не парням, пришедшим в авиацию из сельской глубинки, имеющих по три-шесть классов образования.

– На воду дуете. Они эту физику на собственной шкуре каждый день изучают! На практике! Может в виде математического доказательства свои мысли оформить и не смогут, но боевой опыт…

– Воздействие опосредованное, – он совершенно ничего не боится. Разговаривает со мной, как терпеливый педагог с трудным подростком. – Пойми, как нехорошо получается, – тот, кто завтра должен быть сбит, вдруг выживет. И физикой заинтересуется. Талантливым окажется. Самообразованием займется, по ночам корпеть над тетрадками станет. И в результате появится методичка для других летчиков, доходчиво объясняющая физику воздушного боя. А это уже – снежный ком. Ведь автор должен был погибнуть, а он выжил. Выжил благодаря тебе.

О ком может идти речь в принципе догадываюсь.

«Суки… Твари… Неужели и у нас одни только твари⁈»

Я понимаю сказанное им. Но понимаю умом, а не сердцем. Знаю, что не смогу встать над событиями, молча наблюдая, как гибнут друзья.

– А кто конкретно не родится?

– Этого сказать не могу. Но фигура важная. Ключевая. Так что давай договоримся, – ты летаешь, но сбиваешь лишь изредка. Когда уж совсем по-другому никак. В силу крайней необходимости. И не лезешь в молодые умы со своими наставлениями. Усек?

– У меня встречное предложение.

– Ну, говори, – снисходительно разрешил он. В принципе наглость визитера мне вполне понятна. Опцию обратного переноса матрицы сознания пока никто не отменял. В его импланте наверняка зашиты всевозможные триггеры событий, при которых инициализируется экстренная эвакуация рассудка. Так что попытайся я его пристрелить, – ничего фатального на самом деле не произойдет. Он очнется в своем времени, в другом теле, в худшем случае с сильной головной болью, что меня совершенно не устраивает.

– Выйдем?

В его глазах блеснуло беспокойство.

– Зачем?

– Курить охота. А тут будет дымно.

– Ну пошли, – он теперь настороже.

Я знаю, что буду стрелять. И знаю, что произойдет, но отвечать за тело в землянке не хочу. Не смогу нормально объяснить. А в кустах – это в кустах.

– Слышь, Скворцов, ты это, если нехорошее задумал, то брось. Знаешь ведь – уйду обратным переносом.

Я кивнул:

– Знаю.

– Ты это, – снова начал он, – ты заканчивай ерепениться. Достанут ведь. Ясно сказано – утихни. Воюй себе понемногу…

Рукоять «ТТ» теплая. Спуск мягкий, только надави. И злость у самого горла.

Я резко вкинул оружие, вдавил ствол ему чуть выше переносицы, и прохрипел:

– А теперь слушай внимательно, Ваня. Запомни мои слова и передай Романову, когда очнешься: Я здесь не в командировке. Я ТУТ ЖИВУ. Понял⁈ Живу, и воюю. Я в любой день могу сдохнуть. Навсегда! Без обратных переносов – некуда мне ускользать! Я теперь из этой эпохи, и своих ребят никому в обиду не дам! Долг перед страной и временем я уже выполнил. Попробуете устранить меня или Илью Захарова, – кровью умоетесь. Я смогу это устроить, даже со своими невеликими знаниями. Романов должен отчетливо это понимать. Есть воздействие на временную линию? Его проблемы. Пусть крутится, как хочет, чтобы нивелировать, но сохранять жизни нацистам, жертвуя жизнями наших ребят я не буду! И это точно не обсуждается. Усвоил?

Он кивнул.

– Летные навыки откуда? Как ты мог знать, в чье именно тело произойдет перенос матрицы сознания⁈ Ну? – мне крайне нужна информация и сейчас есть неплохой шанс ее получить.

– Или что?

– Или стреляю. Ускользнешь – будешь объяснять, как профукал вот это, – я достал у него из нагрудного кармана полупрозрачный кругляш, с запаянным внутри микрочипом.

– Вскрываемся? – осклабился он.

– Ты вскрываешься.

– Ладно, – он примирительно поднял руки. – Ладно, твоя взяла.

– Говори!

– Устройство переноса хранилось в семье Зотовых. Как реликвия, оставшаяся от прадеда.

– Прадед кто?

– Иван Зотов. Старший лейтенант. Летчик истребитель. Был сбит в августе 1942 года над Сталинградом.

– Когда именно?

– Завтра. Завтра его собьют над переправой. Он дотянет до аэродрома, но разобьется при посадке. Устройство сохранит командир полка. Отдаст родственникам уже после войны. Будет думать, что это какой-то медальон, безделушка.

Я убрал ствол от его лба.

– Что-то ты темнишь. Уж больно спокоен.

– И тебе советую, – его тон внезапно переменился. Вдруг исчезла развязность, пренебрежение и напускная наглость, а формулировки стали сухими, четкими: – Андрей, остынь. Я действительно от Романова.

– Слышал уже.

– Давай начнем заново. Забудь все, что было только что. Надо было проверить, чем ты тут дышишь. Кем стал в этом времени. Насколько сильно изменился. Вопросов и неопределенностей было слишком много!

Его слова меня неожиданно отрезвили.

'А как бы я действовал? Стал бы проверять Скворцова, прежде чем доверить ему какую-то ценную информацию?

Наверняка стал бы… И способ проверки на самом деле довольно эффективный. Разозлить, заставив сорваться, – это умно. Действительно, откуда им знать, кем я тут стал? Где гарантия, что не бухнусь в ноги тому же Зотову и не взмолюсь: «Заберите меня назад. Найдите подходящий носитель и отправьте обратно с этой ужасной войны, в светлое будущее, где китайский автопром, фастфуд и интернет…»

Нет у них таких гарантий.

– Ну, хорошо, давай попробуем заново, – я поставил «ТТ» на предохранительный взвод, убрал его в кобуру, но не стал застегивать. – Говори, только коротко в двух словах, самую суть.

– В двух словах не получится. Разговор будет долгим.

– Тогда пошли в землянку. Здесь могут услышать. Ты первый.

* * *

Удивительно, как быстро человек меняется на войне. Насколько резким, нетерпимым к фальши он становится и как бережно хранит осколки сокровенного, к чему когда-нибудь вернется душа.

По крайней мере хочется в это верить. В смысле – что душа вернется, вынырнет из омута фронтовых будней. Но загадывать наперед нельзя. Плохая примета. Тем более что не все меняются одинаково. Кого-то бросает в липкий страх. Кому-то сносит башню и человек за считанные дни превращается в зверя. А кто-то есть и остается человеком, невзирая на обстоятельства.

– Ну? – я сел на дощатую койку, щедро застеленную соломой, а поверх укрытую плащ-палаткой. – Говори, что от меня понадобилось на самом деле? Но прежде ответь, где известный нам обоим человек? Если ты действительно от Романова, то наверняка должен знать.

– Речь об Игнате Панфилове? Хочешь понять, вернулось ли его сознание?

Я молча смотрю на него.

– Ладно. Игнат тебя не бросил там в лесу, под Ржевом. Матрица его сознания переместилась в наше время, но, мягко говоря, в сбойном состоянии. Его носитель очнулся чуть раньше тебя. И просто ушел, куда глаза глядят, чисто на рефлексах, ибо уже ничего не помнил.

– Где он сейчас?

– В госпитале, в Подмосковье.

– Не носитель. Игнат.

– Под наблюдением. У него обнаружились серьезные проблемы. В момент гибели нарушилась структурная целостность матрицы. Пытаемся что-то сделать, но пока не получается. Этого достаточно?

Я кивнул.

Игната жаль. Хороший мужик. Мы через многое вместе прошли. Но, может, еще выкарабкается?

Сейчас вспомнилась та странная сила, царящая в абсолютном безвременье, что молча взирала на мое бесплотное эго после гибели. Я так и не смог понять кто или что это было?

Зотов, видя мое состояние, терпеливо ждет.

Однако поговорить по существу в этот вечер нам не удалось. С улицы донеслись шаги и голоса, а через минуту в землянку ввались трое, и первым вошел Илья Захаров!

* * *

Водку мы все же выпили. И кусок колбасы тоже пришелся кстати.

На Зотова никто особого внимания не обратил. Он полноправный член эскадрильи, а значит полностью свой.

– Ильюха, рассказывай. Что произошло? Куда пропал вместе с ведомым?

Захаров устало сел. Улыбнулся. Видно, что еще не отошел от тяжелого вылета.

– Ну, говори! – теперь на него насел Сорокин.

– Да ничего особенного. У ведомого движок задымил. Он сел. Дотянул до линии фронта и сел на нашей территории. Ну не бросать же его… Я тоже пошел на посадку, но заглох. А потом долго завестись не мог. Вот и весь сказ, – он снова устало улыбнулся. – Но ведь все нормально закончилось. Ведомого я привез, а его машину техники заберут. Уже выехали. На буксире притащат.

Зотову, похоже, его рассказ не интересен. Он сделал мне знак «поговорим потом» и незаметно выскользнул из землянки.

Странный мужик. Не похож он на офицера спецслужб. Надо с ним держать ухо востро.

[1] Як-7Б появились на Сталинградском фронте в августе 1942 года.