Текст книги "Вор Мертвого города (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Даррен долго смотрел на пергамент. Его безымянный спутник едва заметно кивнул, подтверждая мои слова. Даррен стиснул зубы, сгреб пустые кубки со стола и раздраженно бросил их на ближайший диван.

– Лира, – процедил Даррен, не поднимая глаз. – Найди заклинания на создание бездымного света. Если этот ублюдок хочет затащить нас в Бездну, мы пойдем в Бездну.

Я позволил себе короткий, неслышный выдох. Первый шаг был сделан. Мы не сдохнем в ближайшие несколько дней. Но в глубине души, там, где всегда скреблась воровская паранойя, я понимал: под Змеиным Хребтом нас ждут вещи куда более древние и голодные, чем любые орки на Южном тракте. Я повел их во тьму, надеясь, что тьма скроет нас. Лишь бы она не проглотила нас целиком.

Глава 5

«Оставь милосердие жрецам в их золоченых храмах, ибо оно имеет вес, а в Пустошах каждая лишняя унция тянет тебя в могилу. Когда ступаешь на восточные тракты, по которым бредут толпы обреченных, покрой свое сердце мозолями. Заткни уши от плача и закрой глаза на их язвы. Протянутая краюха хлеба не спасет голодающего, но обагрит твои руки кровью, когда обезумевшая стая разорвет тебя на части ради оставшихся крошек. За Межевыми Землями нет невинных. Есть лишь те, кто уже сгнил, и те, кто сгниет завтра».

– Изречение, грубо высеченное на внутренней стороне Северных Врат. Авторство приписывается Аргусу Шестипалому, первому капитану Пограничной стражи

Утро выдалось мерзким, как выпотрошенная рыбья туша, брошенная на солнцепеке. Небо над приграничным городом нависло низко, тяжелое и серое, словно старый синяк, из которого вот-вот брызнет дурная кровь. Моросил мелкий, колючий дождь – из тех, что не смывают грязь, а лишь размазывают ее тонким, скользким слоем по брусчатке, проникая под плащи и заставляя суставы ныть.

Мы покидали город через Северные ворота, когда рассвет только начал неуверенно пробиваться сквозь угольный дым кузен и испарения кожевенных мастерских. Я ненавидел лошадей. В нашем ремесле ты доверяешь только своим ногам. Ноги можно поставить так, чтобы не хрустнула ни одна ветка; ноги чувствуют дрожь половиц и скользкую сырость покрытого мхом карниза. А лошадь – это тонна тупого, пугливого мяса, которое громко ржет, звонко цокает подковами и испражняется там, где ей вздумается. Но Даррен был прав в одном: пешком мы бы не успели добраться до Змеиного Хребта до начала затяжных штормов.

Наниматель, кем бы ни был этот человек, снабдил Даррена кошелем, у которого, казалось, вообще не было дна. Лошади, поджидавшие нас во внутреннем дворе «Императорского Павлина», стоили целого состояния. Это были не крестьянские клячи и не списанные армейские мерины, а отборные полукровки с южных равнин – выносливые, с широкими грудными клетками и умными глазами.

Мы ехали шагом, колонной по двое, пробираясь сквозь утреннюю толчею трущоб, лепившихся к городской стене. Запах стоял такой, что резало глаза: смесь прокисшего эля и нечистот, выплеснутых прямо из окон в открытые канавы. Даррен ехал впереди. Он сидел в седле с той небрежной уверенностью, которая выдавала в нем человека, проведшего в кавалерии не один год, прежде чем сменить мундир на наемничий нож и крапленые карты. Рядом с ним, словно приклеенный, двигался его безымянный цепной пес. Я наблюдал за этим коренастым молчуном всю дорогу до ворот, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку, хоть малейший изъян в его движениях. Бесполезно. Он сливался со своим вороным жеребцом в единое целое, его спина была неестественно прямой, а руки, сжимавшие поводья, не совершали ни единого лишнего движения. Он не крутил головой, но я готов был поставить свой лучший набор гномьих щупов против ржавого гвоздя, что этот ублюдок контролировал каждый переулок и каждую тень, мимо которых мы проезжали. Такие люди пугали меня больше, чем болтливые маги. Тишина – признак профессионализма, а абсолютная тишина – признак того, что перед тобой идеальная машина для убийства.

За ними, брезгливо поджимая губы, ехал Лорис. Южанин умудрился даже к походному снаряжению подойти с раздражающим пафосом. Он накинул поверх своего драгоценного кожаного доспеха плащ из тончайшей промасленной шерсти, а круп своей лошади укрыл попоной с вышитыми золотом узорами, чтобы уберечь ее от брызг грязи. Он сидел в седле так, словно ехал не в проклятые забытые богами земли, а на парад в честь самого императора, то и дело смахивая невидимые пылинки с рукава и брезгливо морщась, когда брызги из-под копыт впереди идущих лошадей долетали до его сапог.

– Если эта слякоть испортит кожу ската на моих ножнах, я выставлю счет Даррену, – процедил он сквозь зубы, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из нас.

– Засунь свой счет себе в задницу, остроухий выродок! – немедленно отозвался ехавший за ним Харгрим.

Гном на лошади – это зрелище, достойное отдельной баллады. Причем баллады комедийной и матерной. Подгорный народ вообще не признает животных, у которых ног больше, чем две. Для Харгрима Даррену пришлось купить самого широкого и флегматичного тяжеловоза, больше похожего на обросшую шерстью пивную бочку с копытами. Но даже на нем гном не мог нормально удержаться из-за своих коротких ног. Чтобы он не свалился на первом же ухабе, его буквально примотали к луке седла хитрой системой ремней. Теперь Харгрим напоминал куль с агрессивной, изрыгающей проклятия картошкой. Он подпрыгивал в такт шагам тяжеловоза, его борода развевалась по ветру, а из многочисленных сумок, обвешивавших седло, доносилось зловещее позвякивание склянок, глухой стук пороховых трубок и отчетливый запах серы. Каждое движение лошади отдавалось в гноме новым приступом ярости, которую он обильно выплескивал на окружающий мир.

Я ехал в самом хвосте колонны, накинув капюшон так низко, что он почти скрывал глаза. Мой серый мерин был выбран мной лично: он не отличался статью или красотой, зато у него был мягкий шаг, и он не имел дурной привычки всхрапывать без причины. Я сливался с серым утренним светом, предпочитая держать весь отряд в поле зрения. В нашем деле удар в спину – это не фигура речи, а профессиональный риск.

Рядом со мной, вернее, чуть впереди, разворачивалась настоящая драма. Лира, наша юная волшебница-недоучка, очевидно, видела лошадь вблизи впервые в своей короткой и, судя по всему, весьма замкнутой жизни. Ей досталась смирная, пегая кобыла, но девчонка вцепилась в ее гриву с таким отчаянием, словно висела над пропастью. Поводья она давно выронила, ее магический посох неловко торчал из-за спины, то и дело цепляясь за ветки редких деревьев, а сама Лира при каждом фырканьи животного тихонько вскрикивала и зажмуривалась. Ее слишком большая мантия намокла и облепила худые плечи, делая ее похожей на озябшего, выброшенного на улицу котенка.

– Эй, пташка, не души скотину! – громогласно расхохотался Бран.

Горец ехал рядом с ней на огромном мохнатом жеребце, который походил скорее на медведя-переростка. Северянин был в своей стихии. Дождь, сырость и пронизывающий ветер, казалось, вообще не причиняли ему дискомфорта. Он скинул капюшон, подставляя рыжую бороду под холодные капли, и то и дело прикладывался к пузатому кожаному бурдюку. Его круглый щит ритмично постукивал по бедру, а сам Бран беззаботно болтал ногами в стременах.

– Ты расслабься! Лошадь, она как баба, чует, когда ты ее боишься! – он потянулся и хлопнул пегую кобылу Лиры по крупу, отчего та недовольно дернула ушами и ускорила шаг.

Лира тонко пискнула, сползая набок.

– Пожалуйста, господин Бран… не надо… она меня сбросит… – пролепетала волшебница, побелев еще сильнее.

– Я же сказал, расслабься! Коленями держись, коленями! – гоготал дикарь, явно наслаждаясь ее паникой.

Я лишь мысленно сплюнул. В любой другой ситуации я бы предпочел, чтобы эта истеричка свернула себе шею прямо сейчас, пока мы не зашли слишком далеко. Но Даррен ясно дал понять: без ее магии туман Города Мертвых сожрет нас живьем. Придется терпеть.

Где-то впереди, подобно ожившей скале, возвышался Крэг. Бугай сидел на самом массивном боевом коне, которого только смогли найти в городе, но даже под его тяжестью животное прогибалось. Крэг не обращал внимания на дождь, на болтовню Брана или проклятия гнома. Он просто смотрел вперед тупым, немигающим взглядом, покачиваясь в такт шагам. Его гигантская секира была замотана в промасленную мешковину и приторочена к седлу так, что ее рукоять торчала вверх, словно мачта корабля.

Мы подъехали к Северным вратам. Здесь не было монументальных статуй или золотой лепнины, как в Столице. Только потемневший от времени и влаги камень, ржавые железные решетки, с которых капала рыжая, похожая на сукровицу вода, да пара десятков стражников в помятых кирасах, греющихся у жаровни под навесом. Когда мы приблизились, начальник караула – обрюзгший мужик с красным, покрытым лопнувшими сосудами носом – нехотя отделился от огня и преградил нам путь алебардой.

– Куда прете? – прохрипел он, обводя наш пестрый отряд мутным взглядом. – Северный тракт закрыт. Приказ губернатора. Орки на юге бушуют, так что из города никого не выпускаем. Все военнообязанные подлежат…

Он не договорил. Даррен не стал спорить, не стал качать права или угрожать. Он просто сунул руку под плащ и извлек оттуда увесистый мешочек. Золото внутри издало тот самый безошибочный, глухой и сладкий звон, который понимают на всех языках мира, от эльфийских лесов до гномьих шахт. Мешочек плавно перекочевал в грязную ладонь сержанта.

Начальник караула взвесил его в руке, его глаза на мгновение расширились, а затем алебарда мгновенно опустилась.

– Как я и сказал, – не моргнув глазом, сменил тон сержант, пряча золото за пазуху, – тракт закрыт для простых смертных. Но для благородных господ, выполняющих особую миссию Коллегии, мы всегда сделаем исключение. Поднять решетку!

Заскрежетали ржавые шестерни цепного механизма, и тяжелая, усеянная стальными шипами решетка медленно поползла вверх, освобождая проход во внешний мир. Мы выехали за стены, и запах города мгновенно сменился ароматом мокрой земли, гниющей осенней листвы и свободы. Но это была свобода висельника, которому только что сняли петлю с шеи, чтобы бросить в яму со змеями.

Первые несколько лиг мы двигались по разъезженному большаку. Здесь мир еще пытался казаться нормальным: попадались редкие, покосившиеся хутора, огороженные жердями поля, на которых под дождем мокли остатки неубранного урожая. Но чем дальше мы уходили от города, тем отчетливее проступала изнанка нынешних времен.

Вскоре нам навстречу потянулся ручеек беженцев. Это были те, кому удалось вырваться с Юга, где орочьи орды уже стирали в пыль пограничные крепости. Сначала это были редкие телеги, запряженные тощими волами, на которых сидели старики и женщины, кутаясь в рваное тряпье. Затем ручеек превратился в сплошную реку отчаяния. Они брели по колено в грязи, опустив головы. Дети с раздутыми от голода животами и пустыми глазами стариков. Мужчины с перевязанными грязными тряпками культями вместо рук. Истощенные женщины, прижимающие к высохшим грудям кричащих младенцев. Вонь стояла невыносимая. В канавах по обочинам тракта то и дело попадались раздутые, скрюченные тела тех, кто не пережил эту ночь. Над ними уже кружили жирные, блестящие от прошедшего дождя черные вороны.

Наш отряд врезался в эту толпу, словно боевой корабль в скопище гнилых щепок. Беженцы шарахались от нас, бросаясь в придорожную грязь, чтобы не попасть под копыта наших сытых, дорогих лошадей. Они смотрели на нас снизу вверх: кто со страхом, видя исполинскую фигуру Крэга, кто с тупой, бессильной ненавистью, глядя на сверкающие серебром ножны Лориса.

– Теос милосердный… – прошептала Лира. Волшебница прижала свободную руку ко рту, ее глаза наполнились слезами. Она потянулась к сумке на поясе, где у нее лежала пара яблок и сухари. – Даррен, мы не можем просто проехать мимо! У них же дети…

– Не вздумай, дура! – рявкнул Даррен так резко, что Лира вздрогнула и выронила яблоко прямо в жидкую грязь под копыта. – Держи руки на поводьях и смотри вперед!

Я мысленно похвалил Даррена за жесткость. Девчонка не понимала, как работает отчаяние. Брось в эту толпу кусок хлеба – и через секунду они набросятся на нас, как стая обезумевших крыс. Они стащат ее с лошади, разорвут на ней одежду, забьют камнями ради пары монет или теплой мантии. Доброта в этих краях – роскошь, которую мертвецы не могут себе позволить.

Лорис лишь презрительно морщился, натягивая на нос надушенный шелковый платок, чтобы не вдыхать вонь человеческого горя. Крэг вообще не замечал копошащихся внизу людей, его лошадь просто отталкивала их грудью. Бран перестал улыбаться, его рука легла на рукоять меча, а глаза хищно забегали по толпе, выискивая тех мародеров, которые неизбежно скрываются среди любых беженцев.

Мы шли сквозь этот кошмар почти два часа, пока тракт не сделал резкий изгиб, и мы не свернули на неприметную, заросшую ковылем проселочную дорогу, ведущую на северо-восток. Толпа беженцев осталась позади, скрывшись за пеленой моросящего дождя. Тишина, обрушившаяся на нас после стонов и скрипа тележных колес, казалась оглушительной. К полудню дождь прекратился, но небо так и не прояснилось. Оно нависало свинцовым куполом, давя на плечи. Земля вокруг начала меняться. Плодородные суглинки и редкие перелески уступили место суровой, мертвой пустоши. Почва здесь была серой, усеянной острыми осколками базальта, словно зубами какого-то древнего, истлевшего чудовища. Трава росла пучками – жесткая, колючая, цвета старой ржавчины. Мы вступали в предгорья. Впереди, сквозь разрывы низких облаков, уже начали проступать исполинские, зазубренные пики Змеиного Хребта. Они чернели на горизонте, словно стена, отрезающая мир живых от чего-то бесконечно темного.

Ветер переменился. Теперь он дул прямо со стороны гор, неся с собой ледяную крошку и запах древнего камня. Он завывал в ущельях, словно стая голодных псов, трепал наши плащи и заставлял лошадей нервно шевелить ушами. Пейзаж был однообразен до тошноты: изрезанные глубокими оврагами равнины, редкие скрюченные деревья, похожие на парализованных мертвецов, тянущих к небу узловатые пальцы, и серое, безнадежное небо, давящее на плечи пудовым грузом.

Отряд растянулся. Лорис, чей золотистый загар начал приобретать землистый оттенок от холода, ехал, нахохлившись, спрятав нос в воротник своего роскошного плаща. Он больше не жаловался на грязь – у него просто не осталось на это сил. Крэг казался каменным изваянием, случайно оказавшимся верхом на коне; бугай монотонно жевал какую-то дрянь, и его пустые глаза ничего не выражали. Лира, наша ходячая катастрофа с магическим посохом, ехала, вцепившись в луку седла обеими руками. Ее губы посинели, мышиные волосы слиплись от влаги, и она выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок и умрет прямо здесь, даже не доехав до Города Мертвых. Только Бран, казалось, наслаждался процессом. Северянин что-то насвистывал себе под нос, периодически похлопывая своего мохнатого коня по толстой шее.

Когда невидимое за плотной пеленой туч солнце начало клониться к западу, окрашивая изломанный горизонт в грязный цвет запекшейся крови, тракт вынырнул из очередной лощины. И там, на перекрестке двух полустертых дорог, словно гнойный прыщ на бледном теле покойника, вырос постоялый двор. Это было унылое, приземистое строение из потемневшего от времени бруса и дикого камня. Крыша местами провалилась и была наспех залатана просмоленной парусиной. Забор вокруг двора покосился, а над массивной дубовой дверью, ритмично поскрипывая на ржавых цепях, раскачивалась выцветшая вывеска. На ней полустертой краской была намалевана оскаленная звериная морда и кривые буквы: «Волчья пасть». Вокруг – на добрый десяток лиг – ни единого признака другого жилья. Идеальное место, чтобы перерезать путнику глотку, забрать кошелек и закопать труп за амбаром.

Я натянул поводья, пуская коня медленным шагом, и мой взгляд мгновенно начал цепляться за детали. Перед коновязью стояло с полдюжины лошадей. Тощие, с выпирающими ребрами, они выглядели загнанными. На крупах – клейма королевской пехоты и герб какого-то барона из Южных Марок. Рядом в грязи вязли две повозки, крытые драной мешковиной. На бортах повозок виднелись следы от болтов, а колеса были обильно забрызганы не только грязью, но и чем-то подозрительно бурым.

Даррен поднял руку в кожаной перчатке, останавливая отряд.

– Привал, – бросил он, спрыгивая в чавкающую грязь.

Слава Теосу. Еще час в этом проклятом седле, и я бы сам перерезал горло своей лошади просто ради того, чтобы пойти пешком. Харгрим огласил пустошь хриплым, полным боли и ярости стоном, когда Бран подошел и развязал ремни, удерживающие гнома на его тяжеловозе. Коротышка рухнул в грязь, как куль с репой, перекатился на спину и уставился в серое небо, тяжело дыша.

– Демоны Бездны… – прохрипел Харгрим, держась за промежность. – Чтобы я еще раз сел на эту рогатую… копытную тварь! Мои яйца превратились в кашу! Я не чувствую ног! Если внутри нет хотя бы бочонка дрянного эля, я взорву эту халупу вместе с собой и всеми, кто там есть!

– Эль – это хорошо, – радостно согласился Бран, играя плечами. Горец помог Лире слезть с кобылы – девчонка тут же осела на землю, ее ноги дрожали, как перетянутые лютневые струны. – Я бы сейчас выпил ведро ослиной мочи, если бы в ней был градус! В горле пересохло так, что песок сыплется.

Даррен не слушал их. Он стоял рядом со своим молчаливым напарником, пристально разглядывая привязанных у входа лошадей. Я бесшумно подошел к ним со спины.

– Клейма, – тихо произнес я, кивнув на круп ближайшего мерина. – Королевская пехота. На вон том, гнедом – герб барона из Южных Марок. А повозки вообще купеческие.

– Дезертиры, – процедил Даррен, потирая шрам на брови. – Сбежали с Южного тракта. Прихватили купеческий обоз по дороге. Мразь, которой нечего терять.

– Присмотрись лучше, Даррен, – мой голос прозвучал холодно и тихо, так, чтобы слышали только они двое.

Я кивнул на ближайшего мерина.

– Лошади грязные, спору нет. Но посмотри на копыта. Подковы свежие. Армейских кляч не куют дорогой гномьей сталью с шипами против скольжения. И стремена на седлах… видишь ремни? Кожа смазана тюленьим жиром, ни одной трещинки. Дезертиры, бегущие от орков в панике, не тратят время на полировку седельной сбруи.

Даррен нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес меча. Его напарник едва заметно подобрался.

– Ты хочешь сказать… – начал командир.

– Мы не будем с ними связываться, Даррен, – мой голос был спокойным, лишенным интонаций.

– Я знаю свою работу, Марек, – огрызнулся он. – Отряд! Слушать сюда! Внутри может быть горячо. Оружие держать при себе, но первыми не доставать. Никаких ссор. Вы слепые, глухие и немые. Поняли?

После невнятных бормотаний, по-видимому, означающих согласие, Даррен толкнул тяжелую дверь. В лицо нам тут же ударила волна удушливого смрада. Внутри пахло так, как пахнет в местах, где долго пьют, плохо моются и ждут смерти. Помещение было большим, с низким, закопченным потолком, под которым пластом висел сизый дым. Единственным источником света был огромный каменный очаг в центре зала, где на вертеле шипела какая-то невнятная туша, истекая жиром на угли. Мы переступили порог, и в этот момент все разговоры в таверне оборвались. Тишина упала на нас, как тяжелый мельничный жернов.

Я мгновенно оценил обстановку, скользя взглядом по теням. За двумя столами, сдвинутыми вместе у самого очага, сидели они. Десяток солдат. На первый взгляд – типичное отребье, прожеванное войной. Доспехи разномастные: у одного помятая королевская кираса поверх грязной рубахи, у другого кольчуга со ржавыми пятнами, третий вообще сидел в кожаной куртке пехотинца, перевязанный заскорузлыми от засохшей крови тряпками. Лица серые, небритые, глаза лихорадочно блестят от выпитого алкоголя и пережитого страха. На столе перед ними громоздились пустые кувшины, надкусанные караваи и разбросанные кости.

Но дьявол, как известно, кроется в мелочах. Они громко гоготали и шатались, изображая мертвецки пьяных, но я видел их глаза. В свете огня их зрачки не были расширены от алкоголя. Взгляды оставались холодными, цепкими и трезвыми. Они играли пьяных, но так, как играют актеры в дешевом уличном балагане. Их оружие – палаши, арбалеты, тяжелые тесаки – лежало на столе не в беспорядке. Каждый клинок лежал рукоятью точно под рабочую руку хозяина. Пальцы «перевязанного» солдата не дрожали, а арбалеты под столом явно были уже взведены – я видел, как неестественно прямо сидят двое из них, придерживая оружие коленями.

Рядом с ними, вжавшись в лавки так, словно пытались просочиться сквозь доски, сидели три девки. Совсем молодые, вроде бы из местных крестьянок. Их лица были белыми от ужаса, платья из грубого льна измяты. Один из дезертиров, здоровенный детина с рассеченной губой, по-хозяйски держал свою грязную лапищу на колене одной из них.

В дальнем, самом темном углу, за крошечным столиком сидели двое пожилых мужиков в крестьянской рванине. Они смотрели исключительно в свои глиняные кружки, изо всех сил притворяясь мебелью. Правильная тактика для тех, кто хочет дожить до утра. Вот только под столом их ноги в крепких, подбитых железом сапогах были уперты в ножки столешницы. Одно движение – и стол взлетит вверх, превратившись в отличную баррикаду от стрел.

Наша пестрая компания застыла в дверях. Для этих оборванцев мы, должно быть, выглядели как цирковой балаган, случайно забредший на кладбище. Секунды текли, густые, как смола. Дезертир с рассеченной губой медленно оторвался от девки, его мутные глаза сфокусировались на нас. Он обвел взглядом гору мускулов Крэга, рыжего Брана, маленького Харгрима, нервно перебирающую пальцами Лиру, и, наконец, остановился на Лорисе, который брезгливо отряхивал рукав плаща.

Солдат заржал. Это был гадкий, лающий смех, который тут же подхватили остальные.

– Эй, хозяюшка! – крикнул дезертир со шрамом, не сводя с нас глаз. – Я не понял, у нас сегодня праздник? Бродячий цирк приехал! Ты только посмотри на этих клоунов!

Его сосед, тощий мужик с перевязанным глазом, пьяно икнул, театрально пошатнулся и ткнул пальцем в сторону Лориса.

– А по мне, так это шлюхи приехали… Глянь-ка, Карл! Какая цаца с золотыми волосами! Эй, красотка, почем нынче берешь за ночь? Иди сюда, погрей колени ветеранам!

Лицо Лориса исказилось так, словно ему под нос сунули кусок свежего лошадиного дерьма. Его загорелая кожа вспыхнула, тонкие ноздри хищно раздулись. Его руки, скрытые под плащом, мгновенно скользнули к поясу. Я знал это движение. Через секунду в глазнице тощего дезертира появится рукоять из кожи ската, а через две здесь начнется бойня. Но я подметил еще одну интересную деталь: когда тощий выкрикивал оскорбление, он незаметно перенес вес тела на левую ногу, слегка отклонив корпус. Он ждал броска ножа. Он был готов от него уклониться.

Я сделал неуловимый шаг в сторону, оказавшись точно за спиной южанина, и железной хваткой вцепился в его локоть под плащом, сдавив нерв так, что Лорис тихо зашипел от боли.

– Мы слепые и глухие, – прошептал я ему прямо в ухо. – Остынь, павлин. Это ловушка.

Даррен тоже понял, что дело пахнет кровью. Он шагнул вперед, широко улыбаясь, хотя его глаза оставались ледяными.

– Спокойно, господа, – миролюбиво произнес Даррен, поднимая руки ладонями вверх. – Мы просто путники. Идем на север. Устали с дороги, хотим горячего эля и немного тишины. Нам нет до вас дела, а вам нет дела до нас.

Он не стал дожидаться ответа, властно махнул нам рукой и двинулся к большому пустому столу в противоположном от солдат конце зала, подальше от огня и ближе ко входу на кухню. Мы последовали за ним. Крэг прошел мимо дезертиров так тяжело, что половицы угрожающе затрещали. Харгрим, прихрамывая и держась за задницу, злобно зыркнул на тощего солдата, но благоразумно промолчал.

Мы расселись вокруг неровного дубового стола. Я выбрал место в самом углу, прижавшись спиной к стыку бревенчатых стен. Отсюда мне было видно все: и дезертиров у очага, и хлипкую входную дверь, и проход на кухню. Мой арбалет покоился на коленях под плащом, взведенный и готовый к выстрелу. Солдаты у огня продолжали перешептываться, изредка бросая в нашу сторону злые, сальные взгляды. Напряжение в воздухе никуда не делось – оно просто отступило в тени, затаилось, как ядовитая змея, ожидая нужного момента для броска.

Из-за занавески, ведущей на кухню, вынырнула хозяйка. Это была женщина неопределенного возраста, донельзя худая, с серым от копоти лицом. Ее руки мелко тряслись, когда она судорожно вытирала их о грязный передник. Она подошла к нашему столику, как пугливая лань к водопою, где уже сидят крокодилы.

– Ч-чего изволите, благородные господа? – ее голос дрожал, она то и дело косилась на пьяную компанию у очага. – У нас есть тушеная капуста с солониной… и эль. Хлеб утренний.

– Неси все, мать, – пробасил Бран, бросая на стол серебряную монету. – И эля тащи бочонок. Только не разбавляй мочой, как в городе, я это сразу почую.

– Лошадям – овса, – тихо добавил Даррен. – И ведро воды. Мы заплатим.

Женщина сглотнула, сгребла монету дрожащими пальцами и быстро закивала, попятившись назад.

Пока мы ждали еду, гном принялся методично выжимать воду из своей бороды прямо на пол, тихо кроя отборным матом всех копытных тварей Теоса. Лорис сидел, неестественно выпрямив спину, сверля взглядом столешницу и тяжело дыша – оскорбление все еще жгло его изнутри. Безымянный напарник Даррена застыл, не мигая глядя на пламя очага.

А у очага «дезертиры» начали терять к нам интерес, переключившись на более легкую и доступную добычу. Алкоголь и безнаказанность брали свое. Здоровяк со шрамом снова притянул к себе самую младшую из девок – худенькую, с рассыпанными по плечам русыми косами. Она затряслась, картинно пытаясь отстраниться, но солдат грубо рванул ее за плечо.

– Чего ты жмешься, мышь? – пьяно прорычал он. – Мы за вас, тварей, кровь проливали! Защищали ваши задницы от зеленокожих! А теперь вы нам даже кружку не нальете по-хорошему⁈

– Пустите… пожалуйста, господин… мне больно… – заныла девчонка, ее глаза наполнились слезами.

Тощий солдат с повязкой на глазу гаденько хихикнул и потянулся к шнуровке на груди другой крестьянки.

– Да ладно тебе, Карл. Они просто стесняются. Сейчас мы их разогреем. А ну-ка, покажи, что у тебя там спрятано!

Раздался громкий треск рвущегося льна. Крестьянка истошно, пронзительно завизжала, пытаясь закрыть обнажившуюся грудь руками. Здоровяк в ответ влепил ей наотмашь тяжелую пощечину. Звук удара хлестнул по таверне, как выстрел пастушьего кнута. Девка рухнула на пол, всхлипывая и размазывая кровь из разбитого носа по грязным доскам.

Два крестьянина в углу даже не подняли голов, только еще ниже ссутулились над своими кружками.

Но я, сидящий в тени, видел правду. Удар был театральным – солдат хлопнул ладонью по собственной ключице в момент замаха, едва коснувшись лица девки. А кровь, которую она сейчас размазывала, появилась из прокушенной губы. Мои пальцы под плащом инстинктивно легли на спусковой крючок арбалета. Я не собирался играть в героя. Герои лежат в безымянных могилах с выпущенными кишками.

Я скосил глаза вправо.

Лира сидела бледная как мел. Волшебница не отрываясь смотрела на плачущую на полу девчонку. Ее тонкие руки, сжимавшие гладкое дерево посоха, мелко дрожали, а в огромных голубых глазах блестели настоящие, искренние слезы сострадания. Она медленно повернула голову. Ее взгляд нашел Брана. Это был взгляд загнанного зверька, молящий, полный детского отчаяния и невысказанной просьбы вмешаться, спасти.

Северянин перестал улыбаться.

Он медленно, почти лениво оторвал локти от стола. Его огромная рука с мозолистыми, покрытыми шрамами пальцами легла на рукоять длинного меча, прислоненного к лавке. В его глазах – обычно веселых и добродушных – вспыхнуло что-то темное и очень голодное. Горец собирался встать и устроить бойню во имя благородства. Именно этого они и ждали.

Бран начал подниматься, его колени уже оторвались от лавки.

Моя рука выскользнула из-под плаща быстрее, чем бьет хвостом пустынная гадюка. Пальцы, привыкшие ломать гномьи замки, сомкнулись на запястье Брана железной хваткой. Горец от неожиданности вздрогнул. Он посмотрел на меня с недоумением и попытался вырвать руку, но я нажал большим пальцем точно на нервный узел под кожей. Северянин глухо зашипел сквозь зубы.

– Сядь, – прошептал я. Мой голос был тише шелеста сухой листвы. – Сядь, мать твою, и убери руку от меча.

– Ты оглох, вор? – так же тихо, но с угрожающим рыком ответил Бран, не сводя глаз с плачущей на полу девки. – Они ее сейчас изувечат. Я выпотрошу этих свиней…

– Это не свиньи, Бран. Это волки в овечьих шкурах. И мы сейчас сидим прямо посреди их стаи.

Даррен, сидевший по другую сторону стола, перестал изображать усталого путника. Его рука, тянувшаяся за куском черствого хлеба, замерла в дюйме от тарелки. Лицо командира неуловимо заострилось.

– Что ты увидел, Марек? – одними губами спросил он, не поворачивая головы.

– Театр, – я не сводил взгляда с компании у очага, но говорил быстро, вколачивая слова, как гвозди в крышку гроба. – Посмотри на ублюдка со шрамом. Удар был фальшивым. Он хлопнул себя по ключице, а девчонка сама прокусила губу. Посмотри на их глаза. Они льют эль мимо ртов, шатаются, но зрачки сужены. Они трезвее нас с тобой. Оружие на столе разложено так, чтобы лечь точно в руку без лишних движений. А те двое с руками под столом – они вообще не пьяные, они сидят с прямой спиной, потому что держат коленями взведенные арбалеты, направленные нам в животы.

Бран замер. Праведный гнев в его глазах начал стремительно выцветать.

– А теперь скосите глаза в темный угол, – продолжал я плести кружево паранойи. – Двое старых крестьян. Видите их сапоги? Подбиты армейским железом. И они уперлись ногами в столешницу. Одно движение, стол летит вверх, принимая на себя наши болты, а они бьют нас из-за укрытия. Это засада, Даррен. Идеально разыгранная. Они ждали, пока мы расслабимся. Им нужен был повод, чтобы мы достали сталь первыми.

– Инквизиция? – шепотом спросил Даррен, и я увидел, как на его виске выступила капля холодного пота.

– Или королевские ищейки. Или профессиональные охотники за головами. Плевать. Главное, что если мы сейчас дернемся к двери, мы получим острую сталь в спину. Если мы просто промолчим, они найдут другой повод придраться. Мы на крючке.

И тут я понял, что время вышло. Здоровяк со шрамом отпустил ворот девчонки и, прищурившись, уставился в нашу сторону. Бран все еще находился в полусогнутом положении – он так и не поднялся до конца, но и не сел обратно. Для любого внимательного наблюдателя было очевидно: здесь что-то не так. Тишина в таверне стала вязкой и тяжелой. Рука тощего дезертира скользнула под стол.