Текст книги "Вор Мертвого города (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

«И повелел Непреклонный Владыка разжечь костры, равных которым еще не видело мироздание. Ибо тьма, ползущая из проклятых врат, не страшилась клинка, а истлевшие легионы не ведали усталости. И согнали в цветущие долины у черных гор тысячи тысяч: тех, кто был укушен порчей; тех, кто лишь дышал отравленным ветром; и тех, кто просто стоял на пути королевского отчаяния. Пламя ревело сорок лун. Вековые леса обращались в угли, горные реки вскипали, а плоть и кости сплавлялись в единый серый саван, укрывший землю на три локтя вглубь. В белокаменных дворцах Юга и по сей день это зовут Великим Очищением, воспевая мудрость и жертвенность правителей прошлого. Но ступи на эти земли, путник, и ты поймешь истину: короли не очистили мир. Они лишь выжгли собственную совесть и накормили Смерть досыта, надеясь, что она уснет. Но Смерть никогда не спит. Она лишь терпеливо ждет, пока остынет пепел».

– «Хроники Пепельного Ветра», неизвестный летописец времен Раскола Континента.

Я привалился затылком к каменной кладке галереи, чувствуя, как напряжение понемногу меня отпускает. Плечо, вывернутое рывком Молчуна у самого края пропасти, пульсировало в такт глухому сердцебиению. Пальцы левой руки дрожали мелкой дрожью, которую я никак не мог унять. Похожее чувство в нашем ремесле называют «поцелуем виселицы» – когда табуретка уже качнулась под ногами, но веревка вдруг оборвалась, оставив тебя с ободранной шеей и полными штанами животного ужаса.

Слабый, мертвенно-зеленый свет фосфоресцирующего мха в трубке Харгрима выхватывал из темноты куски нашего временного пристанища. Галерея здесь была достаточно широкой, чтобы мы могли не прижиматься друг к другу, но после пережитого на мосту это пространство казалось теснее карцера. Мы были похожи на кучку недобитых крыс, забившихся в щель под плинтусом, пока хозяин дома точит топор.

Никто не оплакивал Лориса. Наемники не поют панихид по тем, чья глупость или гордыня оказались тяжелее их мастерства. Южанин сам выбрал свой финал в тот момент, когда решил, что его поруганное эго важнее инстинкта самосохранения. Но его смерть пробила в нашем отряде брешь, которую нельзя было залатать ни золотом, ни гномьей сталью. Он доказал нам простую, кристально ясную истину: наши клинки – просто куски заточенного металла. Против того, что ждет в Эре-Нергале, они так же полезны, как деревянные мечи в руках сопливых младенцев.

Слева от меня раздался звук, похожий на работу сломанных кузнечных мехов. Влажный, надрывный хрип, переходящий в глухой свист. Я скосил глаза. Крэг сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его огромные ноги в помятых поножах были безвольно вытянуты вперед. Бугай, способный голыми руками свернуть шею взрослому быку, сейчас боролся за каждый жалкий глоток воздуха. Удар козлоногого демона, который отшвырнул эту гору мышц на пятнадцать шагов, оставил на его груди чудовищную вмятину. Толстая, выкованная на заказ кираса, рассчитанная на прямое попадание арбалетного болта или удар молота, вогнулась внутрь, превратившись в железный капкан. Металл вдавился в грудную клетку, намертво придавив легкие.

– Теос Всемогущий, он же сейчас задохнется, – прошептала Лира.

Волшебница-недоучка сидела на коленях в двух шагах от здоровяка. Ее лицо, перепачканное собственной засохшей кровью и грязью, в зеленом свете казалось маской утопленницы. Она бессильно тянула к нему свои тонкие, дрожащие руки, словно пытаясь залечить вмятину в броне молитвами, но боялась даже прикоснуться к искалеченному металлу.

– Отойди, девка, – грубо отпихнул ее Харгрим.

Гном подошел к Крэгу вразвалочку, оставляя на пыльных плитах грязные следы. Подрывник выглядел немногим лучше бугая: его борода превратилась в слипшийся ком из сажи и чьей-то крови. Харгрим бесцеремонно постучал костяшками коротких, толстых пальцев по вмятине на кирасе. Крэг в ответ лишь утробно булькнул, по его массивному подбородку потекла ниточка красноватой слюны.

– Ребра целы. Каким-то демоновым чудом, но целы, – констатировал гном, прищурив глаза-бусинки. – Иначе он бы уже блевался кровью от пробитых легких. Поддоспешник принял часть удара, но железо село намертво. Если не выгнуть эту дрянь обратно, наш тяжеловес просто задохнется в собственной банке.

– Так сними ее, коротышка, – Бран подошел с другой стороны. Горец скинул на пол свои тяжелые сумки, морщась от боли в наспех перевязанном предплечье.

– Сними⁈ – Харгрим злобно сплюнул прямо на сапог северянина. – Ты слепой, волосатая твоя башка? Застежки на боках перекосило! Удар повел форму всей кирасы. Язычки заклинило в пазах так, что их теперь только кузнечным прессом выдавливать.

Гном огляделся, его взгляд упал на обломок длинного меча Брана, который тот все еще таскал с собой в ножнах по какой-то совершенно нелепой привычке.

– Давай сюда свой огрызок, дикарь. Будем вскрывать эту консерву по-гномьи. Принципом рычага.

Бран не стал спорить. Он молча вытянул из ножен обломок широкого лезвия и вложил его в подставленную ладонь подрывника. Я наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. В Кожевенном ряду, если твой напарник получает рану, которая замедляет отход, ты просто перерезаешь ему глотку из милосердия и уходишь тенями. Но, уже потеряв Лориса, мы не могли позволить потерять еще и Крэга. Без его грубой силы нам не пробить дорогу там, где подведет мой арбалет или откажут пороховые трубки гнома.

– Держи его за плечи, Бран, – скомандовал Харгрим, втискиваясь между раздвинутыми ногами бугая. – Прижми к стене так, чтобы он даже не дернулся. Если я сорву рычаг, эта сталь просто разрежет ему грудину.

Северянин кивнул, обхватил плечи здоровяка своими ручищами и навалился на него всем весом, вдавливая в древнюю гномью кладку. Харгрим, кряхтя от натуги, подсунул обломок меча прямо в зазор между вмятой кирасой и толстым слоем стеганого поддоспешника, у самого основания шеи Крэга.

– Эй, гора мяса, – гном заглянул в мутные, наливающиеся кровью от нехватки кислорода глаза бугая. – Сейчас будет больно. Очень больно. Тебе придется выдохнуть все, что у тебя там осталось, чтобы я мог подсунуть лезвие глубже. Понял?

Крэг не мигнул. На его лице, лишенном бровей и обезображенном старыми шрамами, не дрогнул ни один мускул. Он просто медленно, со страшным, свистящим звуком выдавил из себя остатки воздуха. Его грудная клетка опала на жалкую долю дюйма.

– Давай! – рявкнул Харгрим.

Гном вбил сталь глубже и навалился на рукоять обломка всем своим немалым для такого роста весом. Бран зарычал, удерживая вырывающееся в инстинктивной панике тело Крэга. Скрежет металла о металл ударил по барабанным перепонкам. Это был омерзительный звук – так скрипят решетки пыточных камер, когда палач поворачивает ворот дыбы. Сталь кирасы, закаленная для битв, сопротивлялась, не желая отпускать свою жертву. Я видел, как вздулись вены на висках северянина, как Харгрим, покраснев от натуги, стиснул зубы до хруста, используя край вмятины как точку опоры.

Крэг не кричал. В этом было что-то глубоко пугающее. Любой другой человек на его месте уже визжал бы, срывая связки, чувствуя, как давление на грудь переходит в агонию разрываемых мышц. Бугай лишь плотно сжал челюсти, так что желваки превратились в гранит, а на его лысом черепе выступили крупные капли холодного пота. Он переносил боль с тем же тупым равнодушием, с которым переносил голод, холод и насмешки южанина.

КРАНГ!

С громким, почти выстрелившим звуком металл поддался. Вмятина не выровнялась полностью, но кираса с щелчком отскочила наружу на пару дюймов, возвращая грудной клетке право на жизнь. Харгрим отлетел назад, больно ударившись задом о каменный пол, а обломок меча со звоном покатился во мрак. Крэг судорожно, со всхлипом втянул в себя воздух. Это был звук оживающего кузнечного меха. Его грудь тяжело вздымалась, он закашлялся, выплевывая на пол сгусток темной крови, но в его мутных глазах появилось осмысленное выражение.

– Крэг… Крэг снова дышит, – медленно пробасил здоровяк, глядя на гнома, который все еще сидел на полу и ругался на непонятном наречии, потирая ушибленный копчик. – Маленький человек сделал хорошо. Крэг не будет ломать маленького человека.

– Еще бы ты меня ломал, неблагодарная ты свинья, – проворчал Харгрим, поднимаясь и отряхивая пыль с кольчуги. – В следующий раз, когда решишь поймать грудью козлиные копыта, убедись, что на тебе нет доспехов.

Я отвернулся от этой сцены. Физические травмы отряда были пустяком по сравнению с тем, что гнило у нас внутри. Мой взгляд, привыкший искать главную угрозу в любом помещении, безошибочно нашел ее. И эта угроза не пряталась во тьме тоннеля.

Она сидела прямо напротив меня.

Даррен.

Командир, чье имя еще месяц назад произносили в наших кругах с уважительной опаской. Человек, который провел нас через половину мира, минуя наемников и откупаясь от стражи. Сейчас от этого человека осталась лишь пустая, выцветшая оболочка. Он сидел у противоположной стены, подтянув одно колено к груди. Длинный меч, который он всегда держал под рукой, валялся на плитах в двух шагах от него – непростительная, самоубийственная халатность для любого, кто носит оружие.

Зеленый свет падал на его лицо, и я видел, как заострились его черты. Шрам, пересекающий бровь, больше не придавал ему лихости – он казался трещиной на дешевой фарфоровой маске. Глаза Даррена смотрели в пустоту перед собой, не мигая, не замечая ни хрипов Крэга, ни ругани гнома. Я знал этот взгляд. Я видел его у старых воров, которые однажды ошибались с замком и понимали, что механизм внутри шкатулки – это не хитрая пружина с золотом, а флакон с кислотой, который уже разбился и поглотил заветное сокровище. Это был взгляд человека, осознавшего, что партия проиграна, а встать из-за стола ему не дадут.

Наемники привыкли рисковать шкурой ради барыша. Они привыкли, что сталь можно отбить сталью, а засаду можно обойти или перерезать. Но подавляющая неуязвимость козлоногого демона, помноженная на смерть Лориса, разрушила сам фундамент, на котором Даррен строил свою жизнь. Он понял то, что я просчитал еще на мосту. Мы не отряд элитных специалистов, нанятых для кражи века. Мы – кусок окровавленного мяса на веревке. Мы – громкая, пестрая, воняющая порохом и магией хлопушка, которую бросили в Эре-Нергал только для того, чтобы отвлечь внимание противостоящих сил от кого-то другого. Того, кто прошел перед нами и не оставил ничего, кроме ровных срезов на человеческих костях.

Безымянный спутник командира – Молчун – стоял в тени, в нескольких шагах от Даррена. Он не пытался ободрить своего нанимателя. Да и был ли Даррен его нанимателем? Он вообще ничего не делал. Просто застыл, как изваяние, скрестив руки на груди. В его позе не было преданности, только холодное ожидание цепного пса, который чувствует, что хозяин ослабел, и теперь просто ждет, когда порвется поводок.

Я медленно поднялся, бесшумно переставил арбалет за спину и сделал несколько плавных, скользящих шагов через галерею. Мои сапоги не издали ни звука, но когда я остановился над Дарреном, заслонив ему жалкие остатки света, он даже не дрогнул. Не потянулся к кинжалу. Не поднял глаз.

В мире, где выживают только параноики, сломленный командир – это приговор для всего отряда. И я не собирался покорно ждать, пока его гниющая апатия утащит нас всех в Бездну. В героических эпосах в такие моменты положено произносить пламенные речи. Нужно схватить павшего духом товарища за грудки, встряхнуть, напомнить ему о долге, чести или хотя бы о золоте. Высечь искру надежды в его потухших глазах. Но я – вор, а не полковой жрец. В моей философии надежда – это яд, который заставляет людей делать глупости. Она заставляет верить, что гнилая доска выдержит твой вес, а пьяный стражник не обернется на хруст ветки. Я не собирался лечить чужую душу. Мне просто нужно было, чтобы это тело переставляло ноги и могло держать меч, когда из темноты на нас выпрыгнет очередная зубастая пасть.

Я отвернулся от командира, бесшумно шагнул к груде наших вещей и присел на корточки. Мои привыкшие к ювелирной работе пальцы быстро, механически перебрали ремни уцелевшей седельной сумки. Я вытащил один кожаный бурдюк, открутил зубами деревянную пробку и сделал маленький, расчетливый глоток. Вода отдавала затхлостью и кожей, но сейчас она казалась слаще коллекционного вина. Я вытер губы тыльной стороной ладони, поднялся и бросил бурдюк Брану. Горец поймал его здоровой рукой на лету.

– По два глотка, – мой голос прозвучал ровно, сухо и абсолютно безжизненно. Он эхом разнесся под высокими гномьими сводами, заставив отряд поднять головы. – Растягивайте. Мы не знаем, когда найдем следующий чистый источник. Подземные реки в этих краях отравлены кровью или серой.

Бран жадно приложился к горлышку, его кадык дернулся ровно два раза, после чего он, тяжело вздохнув, передал воду Харгриму. Гном пил молча, не отрывая подозрительного взгляда от темноты за пределами зеленого круга света.

– Что мы будем делать, Марек? – хрипло спросил северянин. В его тоне больше не было той снисходительной усмешки, с которой он обращался ко мне на поверхности. Иллюзия того, что грубая сила и острый клинок решают всё, сдохла вместе с Лорисом. – Этот ублюдок… Демон. Если там, впереди, есть еще такие же, наши железки против них – что зубочистки против медведя.

Я подошел к Харгриму, забрал у него бурдюк и шагнул к Лире. Девчонка сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед. Я грубо, но точно ухватил ее за подбородок, запрокинул ей голову и влил воду в приоткрытый рот. Она поперхнулась, закашлялась, но глотательный рефлекс сработал. Глаза волшебницы немного прояснились.

– Мы не будем с ними драться, – спокойно ответил я Брану, передавая воду Крэгу. Здоровяк втянул жидкость с громким, булькающим звуком, словно губка. – Герои, которые пытаются убить то, что убить нельзя, обычно заканчивают свой путь в виде кучки раздробленных костей и кровавого поноса. Мы не армия вторжения, Бран. Мы – тени.

Я обвел взглядом их перепачканные, измученные лица.

– Назад дороги нет. Мост разрушен, а на той стороне нас ждут твари, которые доедят Лориса и обязательно захотят добавки. Впереди – несколько лиг кромешной темноты. Поэтому слушайте меня внимательно. Забудьте про свою браваду. С этой секунды мы не разговариваем в полный голос. Мы не стучим сапогами по камню. Если кто-то из вас уронит железку и создаст эхо, я лично перережу ему сухожилия под коленями и оставлю в качестве приманки. Если вы почувствуете запах гнили или услышите чьи-то шаги – не доставайте мечи, а вжимайтесь в щели и молитесь, чтобы ваше дыхание слилось с ветром. Выживают не те, кто громче кричит. Выживают те, кого невозможно заметить.

Я подошел к Даррену. Командир все так же сидел, обхватив колено, и смотрел сквозь меня. Я протянул ему бурдюк. Даррен медленно моргнул. Его пальцы, на которых засохла чужая кровь, неуверенно сомкнулись на влажной коже сосуда. Он не произнес ни слова. Он не попытался оспорить мой приказ, не возмутился тем, что нанятый им вор-одиночка только что отобрал у него право распоряжаться жизнями отряда. Даррен просто сделал глоток, закрыл бурдюк и положил его на камни рядом с собой.

Это была негласная капитуляция. Передача власти, скрепленная не печатью на пергаменте, а вкусом застоявшейся воды. Наемники, сидевшие вокруг, всё поняли. Никто не возразил. В стае всегда вожаком становится тот, кто знает, куда бежать, чтобы выжить.

– Собираем дерьмо и выдвигаемся, – коротко бросил я. – Харгрим, идешь первым, трубку держишь под плащом и направляешь свет только себе под сапоги. Бран, ты тащишь сумки. Крэг, идешь вместе с девчонкой, но если она начнет скулить – зажми ей рот рукой. Я иду вторым. Молчун – замыкаешь колонну.

Я подхватил арбалет, проверил ход спускового крючка и, не оборачиваясь, направился к черной арке тоннеля, уводившей вглубь Змеиного Хребта. Отряд зашевелился за моей спиной с мрачной покорностью приговоренных. Заскрежетал металл, зашуршала кожа.

Я стоял у самой границы, где тусклый зеленый свет Харгрима пасовал перед первозданной тьмой подземелий, давая глазам привыкнуть к мраку. Воздух здесь был мертвым, сухим, пахнущим тысячелетней пылью.

Вдруг, прямо из густой тени по правую руку от меня, отделился силуэт.

Это произошло настолько бесшумно, что моя рука рефлекторно дернулась к кинжалу. Но лезвие осталось в ножнах. Рядом со мной стоял безымянный напарник Даррена. Тот самый Молчун, который с самого начала пути был лишь бледной, безмолвной тенью своего командира. Вблизи он казался высеченным из того же базальта, что и стены этой галереи. Его лицо скрывал глубокий капюшон, но я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. От него не пахло страхом или отчаянием, как от остальных. От него несло холодным, абсолютным равнодушием.

Он остановился так близко, что я мог бы перерезать ему горло одним коротким взмахом, но его поза не выражала ни малейшей угрозы. Она выражала нечто гораздо более пугающее – уверенность того, кто держит все козыри на руках.

Впервые с момента нашей встречи в трактире «Императорский Павлин» он заговорил со мной напрямую. Без Даррена. Без посредников.

– Ты взял вожжи, – голос Молчуна был тихим, ровным, без каких-либо эмоций. – Правильный выбор. Он сломался.

Я не отвернулся от темноты тоннеля, лишь чуть скосил глаза на его фигуру.

– В Кожевенном ряду говорят: если извозчик пьян, а лошади несутся к обрыву, нужно либо прыгать из телеги, либо брать вожжи самому, – процедил я сквозь зубы. – Прыгать нам некуда. Пришлось стать извозчиком.

Молчун едва заметно качнул головой. Это не было знаком согласия, скорее – констатацией факта.

– Нанимателю плевать, чья рука держит кнут, Марек, – произнес он, и в этой короткой фразе вдруг открылось двойное дно, глубина которого заставила мой пульс ускориться. – Ему не нужны имена на надгробиях. Ему нужен результат в Эре-Нергале. Даррен был удобен, пока в него верили. Теперь удобен ты, потому что ты хочешь жить.

Я медленно повернул голову, вперив взгляд в черную глубину его капюшона.

– Ты говоришь не как простой наемник, – тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и расслабленно, как всегда. Но пальцы на рукоятке кинжала сжались до хруста. – Ты говоришь так, словно сам выписывал контракт.

Молчун не отреагировал на провокацию. Его дыхание даже не сбилось. Он смотрел в темный провал гномьего тоннеля так, словно видел там не древний мрак, а забавного зверька.

– В любой хорошей партии, вор, фигуры на доске думают, что они двигаются сами по себе, – голос безымянного был сух, как осенний лист. – Слон считает, что бьет ради славы. Ладья верит, что защищает короля. Но все они лишь куски дерева, подчиняющиеся руке игрока. Пешки не должны понимать правил игры, Марек. Они должны просто дойти до края доски. И превратиться во что-то полезное.

Он сделал паузу, позволив своим словам осесть в моем мозгу, подобно ядовитой пыли.

– Веди их в темноту. Прячься, убивай, обходи ловушки. Делай то, за что тебе заплачено. А я прослежу, чтобы мясо не испортилось до того, как мы достигнем цели.

С этими словами Молчун отвернулся. Он не стал ждать моего ответа. Просто сделал шаг назад и плавно, словно капля чернил, втек обратно в густую тень арки. Ни звука. Ни единого шороха сапог.

Я остался стоять на месте, чувствуя, как холодный пот выступает на висках, смешиваясь с грязью.

Даррен никогда не был главным. Командир, с его пафосом и авторитетом, был такой же ширмой, как веселые крики Брана в таверне «Волчья пасть». Настоящий надсмотрщик, глаза и уши таинственного Нанимателя (а может, и он сам, или его лучший палач), всё это время шел рядом со мной. Он смотрел, как гибнет Лорис, как ломается Даррен, как мы истекаем кровью, и не испытывал ничего, кроме легкого неудобства от того, что фигуры на доске падают чуть быстрее, чем он планировал.

Главная крыса плыла в нашей лодке, и она не собиралась тонуть.

Я глубоко вдохнул спертый, вековой воздух галереи. Страх исчез, уступив место ледяному спокойствию профессионала. Вскрывать сейф с двойным дном всегда интереснее.

– Пошли, – негромко бросил я через плечо, шагая в абсолютную тьму гномьей галереи.

* * *

Шаг. Еще шаг. Вдох, отдающий каменной пылью. Выдох, приглушенный темнотой.

Мы брели по кишке гномьей галереи так долго, что время потеряло всякий смысл. Оно перестало измеряться часами или минутами, превратившись в тягучую, липкую субстанцию, сотканную из боли в стертых ногах и хрипа идущих позади людей. Мой разум, обычно холодный и расчетливый, начал играть со мной в злые игры, раз за разом прокручивая в голове слова Молчуна. «Пешки не должны понимать правил игры. Они должны просто дойти до края доски». Я шел впереди, вглядываясь в едва освещаемый фосфоресцирующим мхом пятачок пола, и физически ощущал спиной взгляд этого ублюдка. Он замыкал колонну. Он видел каждого из нас. И если кто-то вдруг решит упасть и не встать, я был уверен – Молчун даже не замедлит шаг, просто перешагнет через тело, как Даррен перешагнул через бьющегося в агонии Лориса. Про Даррена я старался не думать вообще. Командир, ставший пустым местом, – это бомба с тлеющим фитилем. Никогда не знаешь, в какой момент его отчаяние перерастет в желание забрать нас всех с собой в Бездну.

Но в какой-то момент, когда мои мышцы уже начали сводить мелкие судороги от монотонной ходьбы, я почувствовал это.

Воздух дрогнул.

Исчез тот плотный, спертый дух застоявшегося камня и мертвой воды, что сопровождал нас со времен бойни на мосту. Тьма вдруг перестала быть глухой стеной. В лицо мне ударил ветерок. Сначала слабый, робкий, как вздох умирающего. Но с каждым пройденным десятком шагов он крепчал. Он был сухим. И он пах солью. Не той сладковатой, теплой солью крови, которой мы надышались сполна, а старой, вымороженной солью бескрайних просторов. Так пахнет ветер, пролетевший над высохшими костями морских левиафанов.

– Стоять, – хрипло скомандовал я, поднимая сжатый кулак.

Отряд замер, натыкаясь друг на друга в полумраке, сопровождая остановку тихим лязгом металла.

– Что там, вор? – тяжело дыша, пробасил Бран где-то из-за спины Крэга. – Очередной провал? Еще одна демоническая тварь, от которой у нас нет ни стали, ни магии?

– Хуже, северянин, – я криво усмехнулся во мраке, щурясь во тьму впереди. – Похоже, мы выжили. Харгрим, гаси свою зеленую дрянь. Она нам больше не понадобится.

Гном недовольно заворчал, но щелчок механизма возвестил о том, что светящийся мох скрылся в металлическом цилиндре. На долю секунды нас поглотила давящая слепота. А затем мои глаза, зрачки которых расширились так, что почти поглотили радужку, уловили серый контур. Впереди, шагах в ста, мрак сменялся болезненно-пепельным пятном. Инженерный тоннель клана Железной Кирки заканчивалась. Змеиный Хребет выплевывал нас из своего каменного нутра.

Мы двинулись вперед уже быстрее, инстинктивно прибавляя шаг навстречу выходу, словно узники, увидевшие приоткрытую дверь камеры. Но когда мы добрались до самого края, никто из нас не побежал наружу, радуясь спасению. Мы остановились, сбившись в кучу в исполинском, наполовину обрушенном зеве пещеры, который походил на разинутую пасть древнего окаменевшего червя.

Тусклый, пропущенный сквозь густую пелену низких облаков серый дневной свет ударил по глазам с невероятной силой. Это было не солнце. Солнце в этих краях, видимо, давно забыло дорогу на небосвод. Это было просто мутное, бестеневое свечение, от которого в привыкших к темноте глазах мгновенно вспыхнула резкая боль. Лира тихо вскрикнула, закрыв лицо грязными ладонями. Крэг зажмурился, мотая огромной лысой головой и тихо рыча. Даже я был вынужден опустить веки, оставляя лишь узкие щелочки, сквозь которые слезы тут же прочертили мокрые дорожки по слою пыли на щеках.

Мы стояли в тени пещеры и смотрели на то, что лежало за пределами гор. Если кто-то из нас лелеял надежду увидеть пологие, поросшие травкой холмы или приветливые лесные чащи, то реальность в очередной раз вытерла о наши ожидания свои грязные сапоги. Впереди лежали Пепельные Равнины. Я повидал много пустошей на границах Диких Земель. Я видел выжженные степи Юга и каменистые ледники Севера. Но то, что расстилалось перед нами, выходило за рамки нормального природного увядания. Это была монументальная, совершенная в своей безнадежности смерть.

Насколько хватало глаз, земля была абсолютно плоской, лишенной малейших неровностей, оврагов или холмов. И вся она была покрыта толстым, монолитным слоем серого, мышиного цвета пепла. Здесь не было ни единого чахлого кустика, ни одной высохшей травинки. Пепел устилал мир так ровно, словно кто-то старательно, веками разравнивал его исполинским шпателем.

Я сделал первый шаг из-под свода пещеры. Мой сапог опустился на серую поверхность.

Хррруп.

Звук был неожиданным. Пепел не взметнулся облачком легкой пыли, как это бывает на пожарищах. Он хрустнул, сминаясь под моим весом, словно тонкая слюда или битое стекло. Я присел на корточки, зачерпнув щепоть серой массы пальцами. Она была жесткой, чешуйчатой и маслянистой на ощупь. Растерев ее между большим и указательным пальцем, я поднес руку к лицу. Пепел не пах гарью. Он не пах вообще ничем. В нем отсутствовал даже запах земли.

– Клянусь бородой Первородного… – прошептал Бран, выходя следом за мной и останавливаясь как вкопанный. Его длинный меч звякнул о поножи. – Что здесь горело, Марек? Чтобы оставить столько золы, нужно спалить очень много леса.

– Ты почти угадал, дикарь, – глухо отозвался Даррен. Командир, щурясь от серого света, подошел к краю склона. Его взгляд был пуст. Он смотрел на горизонт с тем же безразличием, с которым смотрел на каменную стену в подземелье. – Это то, что осталось от Жемчужных Королей. От их армий, их городов и их магии.

– Они сожгли границу… – прошелестел за моей спиной голос Лиры.

Девочка стояла, обхватив себя тонкими руками, и смотрела на бескрайнюю пустошь глазами, в которых плескался страх. В стенах Коллегии Магов история была лишь набором чернильных строк на пергаменте. Здесь же эти строки хрустели под нашими ногами.

– В Архивах есть упоминание об этом, – Лира сглотнула, ее голос дрожал, но она не могла оторвать взгляда от мертвого горизонта. – «И пламя их было белым, и жрало оно и камень, и плоть, и древо». Они сожгли триста лиг Векового Леса, росшего здесь. Но они сожгли не только деревья. Они сожгли орды наступающих мертвецов. Они сожгли беженцев из восточных королевств, которые пытались спастись от порчи. Они сожгли саму землю на три локтя вглубь, чтобы зараза не могла пустить корни. Этот пепел, Бран… – она подняла на горца отсутствующий взгляд. – Это не просто зола. Это переплавленные в стекло кости. Миллионы человеческих, орочьих и эльфийских костей, смешанных с древесным углем. Мы стоим на самом большом кладбище в истории этого мира.

Бран побледнел. Северянин, который искренне верил, что правильная смерть – это смерть в бою, когда твоя кровь питает землю, сейчас смотрел на свои сапоги так, словно наступил в выгребную яму, полную проклятий. Здесь не было чести. Здесь не было славы.

Я отряхнул пальцы, оставляя на коже грязный серый налет, и выпрямился. Мой взгляд, скользнув по безжизненной, хрустящей равнине, метнулся вправо. И там, застыв от потрясения, я забыл, как дышать. Если Пепельные Равнины были олицетворением уродливой смерти, то то, что лежало по правую руку от нас, было смертью прекрасной. Совершенной. И от того в тысячу раз более пугающей.

Сапфировое море.

В старых свитках архивариуса Сайласа, которые я изучал перед отправкой, это море описывалось как колыбель жизни Востока. По нему ходили галеоны с алыми парусами, в его водах ловили жемчуг, стоящий целые состояния. Сейчас оно полностью оправдывало свое название, но в этом не было ни капли романтики. Вода, начинавшаяся в полумиле от нашего скалистого спуска и уходящая далеко за горизонт, сливаясь с серым небом, была невероятного, ядовито-синего цвета. Насыщенного, глубокого сапфирового оттенка, который резал глаз своей неестественной яркостью на фоне серого пепла и черных гор. Но море было абсолютно, пугающе мертвым.

Здесь, на открытом пространстве, дул постоянный, ровный ветер. Он трепал наши грязные плащи, выл в ушах, рвал остатки золотистых волос на голове Молчуна, капюшон которого откинуло назад. Но на поверхности Сапфирового моря не было ни единой волны. Ни малейшей ряби. Ни белой кромки пены у берегов. Вода лежала ровной, идеальной гладью, как колоссальное, отполированное зеркало или лезвие гигантского синего клинка.

* * *

Я наблюдал за ними, остановившись в паре шагов от зева пещеры, пока мои сапоги медленно погружались в серый прах Пепельных Равнин.

Выйдя из-под давящих сводов Змеиного Хребта, мы должны были просто рухнуть на землю от изнеможения или продолжить путь, чтобы убраться подальше от Ущелья Слепого Короля. Но Бран и Харгрим предпочли задержаться. Горец тяжело развернулся. Он сбросил свои сумки в пепел, подошел к осыпи у края пещеры и, кряхтя от натуги, поднял угловатый, тяжелый обломок черного базальта, размером с хорошую тыкву. Бран вынес его за пределы горной тени, туда, где начиналось море серой слюды, и с глухим стуком впечатал камень в землю.

– Криво ставишь, волосатый, – раздался скрипучий голос Харгрима.

Гном подошел вразвалочку, волоча за собой свой боевой молот. Он остановился напротив горца, критически оглядел криво торчащий камень и с силой пнул его подбитым железом сапогом, заставляя базальт глубоко, намертво сесть в пепельную корку.

– Он любил, когда всё ровно, – пробурчал подрывник, отводя взгляд.

Бран не стал огрызаться. Северянин лишь стянул с руки перчатку, пропитанную грязью и потом. Он провел мозолистым пальцем по свежей ране на своем предплечье, собирая каплю собственной густой крови, и грубо, размашисто провел ею по черному камню. Одна ровная, багровая черта.

– Он был напыщенным, визгливым ублюдком, – тихо, почти торжественно произнес Бран, глядя на это жалкое импровизированное надгробие. – И духи предков вряд ли пустят его за свой стол в таких нелепых штанах. Но он не побежал. Когда пришло время, он ударил первым.

Харгрим громко, с хрипом втянул носом холодный воздух. Гном запустил руку за пазуху и вытащил свой рабочий инструмент – короткое, узкое зубило из вороненой стали. Он присел на одно колено перед базальтовым обломком.

Два резких, звенящих удара рукоятью кинжала по зубилу. Каменная крошка брызнула в серый пепел.

Я прищурился. Это была не гномья руна. И это был не знак Великой Наковальни. Харгрим, презиравший всё, что не было связано с подгорным ремеслом, высек на камне два идеально ровных, перекрещивающихся штриха. Символ скрещенных дуэльных кинжалов. С идеальной симметрией, которую так боготворил мертвый южанин.