Текст книги "В окопах времени"

Автор книги: Андрей Величко

Соавторы: Борис Орлов,Алексей Махров,Артем Рыбаков,Олег Таругин,Сергей Ким,Анатолий Логинов,Елена Горелик,Алексей Ивакин,Владимир Коваленко (Кузнецов),Вадим Мельнюшкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

– Подожди, допоют. Нехорошо как-то…

– Да хрен с ними! Варвара Тимофеевна – дай команду на фейерверк!

Оглянулся. Прищурился. Стер влагу со щек. Стоят чиновники и депутаты, нетерпеливо топчутся с цветами в руках. Им коньяка хочется. У них палатка стоит – сервелатик, водочка «Финляндия», коньячок «Реми Мартен»…

Зацепились взглядом с каким-то замом. Он быстренько отвернул свою красную рожу. Бляха муха, это ведь штамп – толстый полупьяный потеющий чиновник. Хорошо, что я лопатку в рюкзаке оставил…

Выпьем за тех, кто командовал ротами, Кто умирал на снегу, Кто в Ленинград пробивался болотами, Горло ломая врагу.

Песню прервал залп салюта. Красиво. Празднично. Музыка красивая. Млять…

Идем к столикам. Власти расщедрились на 100 грамм наркомовских. Подхожу три раза. Водка не цепляет. Правда, тряска проходит.

Чиновники пьют в торговой синей палатке. Рядом биотуалет. Рядом с могилой. Мужики лежат, а души их уходят на восток. Я не вижу, но чувствую. Меня отпускает. Меня отпускают.

До свидания, мужики!

Мы идем с кладбища в Синявино в Кировск. Девятнадцать километров. Пешком. У властей нет денег на автобусы…

2. ПОИСКОВЫЙ СИНДРОМ

Давно известный психологам и психиатрам послевоенный синдром. Возвращается боец с войны.

И начинает пить.

Потому что никому не может объяснить – что это, когда собираешь куски друга в ведро.

Потому что ты жив – а он нет.

И ты не можешь смотреть в глаза людям, ты изо всех сил хочешь вернуться туда – в смерть, в ненависть, в страх.

В жизнь.

Потому что тут – слабое подобие жизни. Тени вокруг. Ненастоящие тени. Полупрозрачные персонажи…

И та ночная девочка под рукой, отчаянно пытающаяся вернуть тебя в «реальный» мир, – тоже тень.

Ты навсегда остался там.

Странно, но у поисковиков бывает такой же синдром.

Я не могу без слез смотреть фильмы о войне. Я не могу слышать военные песни. Я не могу читать о войне. Я не могу о ней рассказывать – свожу все к шуткам и хохмам. Начинает болеть сердце. Я не хочу больше на войну.

Но я смотрю эти фильмы, пою эти песни, читаю эти книги.

И пишу сейчас эти рассказы.

Потому что я возвращаюсь туда снова и снова.

Каждый день. Каждую ночь.

Сегодня снилось – как я ложусь под танк с гранатой. Это не мой сон.

Я – книжный мальчик. Я вырос в семидесятые-восьмидесятые.

Мы не знали войну. Мы не знали слова «Афган».

Война была киношной и книжной.

Мы выросли и попали в Чечню. Мой друг вернулся оттуда седым. Это от него я узнал, что самое страшное на войне – минометный обстрел.

Но я-то же не был на войне!

«Поиск» – это не война! Это память о войне!

Мы поем песни, пьем водку, ржем друг над другом и кидаем в костер патрончики.

Почему мне снятся чужие сны?

Я танки видел только в музеях и в кино.

Был сон – я прощаюсь с какой-то девочкой в черной комнате, а за ночным стеклом – полоски прожекторов. И я знаю, что мы больше никогда не встретимся. Ее убьют на фронте. И меня тоже убьют.

Просыпаюсь от того, что пытаюсь крикнуть, но не могу. Только мычу. Встаю, шлепаю босыми ногами на кухню. Ставлю чайник. И пью водку. Потом жадно курю в туалете. И так же жадно читаю мемуары наших ветеранов. «Я дрался с панцерваффе», «Я дрался на Ил-2…», «Я дрался…». Они дрались.

Но я-то не дрался! Откуда такие сны?

Поисковый синдром…

После первой своей Вахты я приехал на студенческий турслет. И – честное слово! – я не понимал, разве можно вот так просто сидеть у костра и петь веселые песни? Они же там лежат и ждут! Нажрался так, что кинул гранату в костер.

Не пугайтесь. Она была без взрывателя. Лимонка. С толом, правда. Абсолютно безопасное развлечение. Тол прогревается, плавится, закипает, начинает гореть. Из дырочки начинает вырываться пламя, как из сопла ракеты. Гудит! Страшно гудит! Студенты разбегаются по кустам. Я пьяно ржу.

Две лимоночки – восьмилитровый котел вскипает за пять минут. Если РГ – штук пять надо. Правда, вода покрывается темной пленочкой сгоревшего тола…

А потом я выпил еще и упал без сознания.

Выгоревшую лимонку кто-то стырил.

А один придурок из наших, из поисковиков, как-то кинул такую пустую – выжженную – гранату в окно машины. Только за то, что водила деньги с него стал требовать за проезд.

Менты потом в общагу приехали, обыски устраивали. Ничего не нашли. К тому времени мы уже все что можно бахнули. А его утащили в другую комнату, закрывая рот потными ладонями, чтобы не было слышно:

– самки собаки! самки собаки! Сукиииии!!!!!!!!!!!!!

Поисковый синдром…

Я не знаю – что это такое.

Я его только описать могу.

Это когда ты после посещения Поклонной горы уходишь в кусты, садишься на корточки и начинаешь выть сквозь зубы, как собака, сквозь слезы.

Это когда после услышанной случайно немецкой речи идешь к ближайшему ларьку и покупаешь любую спиртосодержащую жидкость, лишь бы покрепче.

Это когда ты не можешь играть за немцев в компьютерные игрушки, потому что не можешь убивать своих.

Это когда двадцать второго июня в четыре утра ты идешь с двумя сигаретами к Вечному огню.

Я знаю, как избавиться от него.

Не ездить на Вахту. Забыть.

Не хочу избавляться… Не хочу забывать. Знаю, что болен.

Ну и что?

3. ПЕРВЫЙ МЕДАЛЬОН

Случайно я туда попал, случайно. Случайно и не случайно. Как, впрочем, все в нашей жизни.

Старый друг позвонил. Юра Семененко. Мы с ним на лыжах по Северному Уралу ползали. Туристы!

– Леха, хочешь на «Вахту Памяти» скататься?

– А что это?

– Как поход, только интереснее.

– Если с работой договорюсь…

– Тебе командировку сделают!

А я тогда работал на станции юных туристов. Педагогом.

– Ну, если в командировку…

А чего бы не поехать?

Дорогу оплачивают, там кормят за счет принимающей стороны, еще и командировочные дают!

Из-за командировочных и поехал, честно говоря. Зарплату в том году давали плохо. Вернее, вообще не давали. В сентябре девяносто пятого года дали. Следующая – июнь девяносто шестого.

– Это куда ехать-то?

– Новгородская область.

– Отлично!

Отряд собрал за пару дней. Все в первый раз едем! Туристы, впрочем, опытные. Ходить с мешками на горбах умеем! Мастера, чо, спорта…

Первый шок был в электричке Волховстрой – Чу-дово.

Каски на деревьях.

Ржавые каски на зеленеющих деревьях. На ветвях висят…

Выходим. Деревенька Лезно.

Ее никто не знает. Просто деревенька. Три с половиной дома. Двухэтажная пустая школа. Бабка на завалинке. Дедок – колет дрова. Смотрит нам вслед из-под руки.

Мы идем мимо гурьбой с рюкзаками, сумками и коробками армейских миноискателей. Хихикаем друг над другом.

Оглядываюсь.

Бабушка тоже смотрит нам вслед. Молча. А на столбах, держащих забор, снова каски. У нас – на Вятке – старые ведра вешают. Чтобы столбы не гнили. Тут каски.

До леса, в котором будем жить и работать три недели, километр по полю. Ровное такое поле. Давно непаханое. Некому. Почти все, кто тут жил, – умерли. Или уехали.

Заходим в лес.

Какие-то ямы кругом.

Воронки, траншеи, ячейки, окопы, блиндажи…

Живого места практически нет.

Местные поисковики встречают. Матерые такие. Все в камуфляжах. Мы-то в обносках туристических. Прожженные штормовки, старые штаны… Показывают место – где встать.

Даю команду распаковаться. Сам иду к командиру экспедиции. Лена Марцинюк руководит чудовским отрядом.

Многие терпеть ее не могут. Жесткая, грубая порой, сильная женщина. А руководить бандой в тридцать вечно бухих рыл по-другому не получается… Но это я вперед забежал.

Оказывается, мы стоим на так называемом Лезнинском плацдарме.

Зимой сорок второго эта история началась…

Из воспоминаний А. Белова, участника тех событий:

«…В день нового года, 1 января 1942 г., был получен приказ 59-й армии, где нашей дивизии была поставлена задача: сосредоточить силы к исходу 2 января 1942 г. в районе Гачево, Погрелец, в готовности с утра 3 января 1942 г. наступать в направлении Водосье и овладеть к исходу дня высотой западнее Лезно, Водосье. В ночь со 2 на 3 января поступило распоряжение штаба о переносе наступления на 6 января, что дивизия усиливается 163-м отдельным танковым батальоном, отдельным лыжным батальоном и 105-м гвардейским минометным дивизионом.

Эти три дня, отведенные дополнительно для подготовки наступления, были использованы для вскрытия системы обороны противника и организации взаимодействия между пехотой, артиллерией и танками.

Противник оборонял западный берег р. Волхов, но наши войска имели небольшие плацдармы. Первая позиция обороны противника состояла из опорных пунктов, основу которых представляли дерево-земляные огневые точки для пулеметного расчета или противотанковых орудий, соединенных между собой траншеями.

Из-за плохого состояния путей подвоза артиллерия и минометы к началу артиллерийской подготовки имели менее половины снарядов и мин.

Утром 6 января началась артиллерийская подготовка, длилась она около 30 мин., но система огня обороны противника была подавлена только частично.

По сигналу с КП командиров полков пехота и танки дружно пошли в атаку. Первые минуты со стороны противника огня не было. Правда, дивизион гвардейских минометов в это время делал залп по глубине обороны противника. Немцы очень не любили залпы «катюш», после их залпов они первое время боялись себя показывать, огня не вели.

Примерно через10—15 мин., когда наши передовые цепи ворвались в первую траншею противника, застрочили пулеметы. Наша пехота стала нести потери и залегла. Им на выручку под губительным огнем шли сибиряки, но момент был упущен, части несли большие потери. К общему несчастью в этот день мороз доходил до 37 градусов. Многие раненые замерзали, а санитары не справлялись с выносом раненых, да и они сами несли большие потери.

Когда к вечеру начался снегопад, да и начало темнеть, командир дивизии полковник Дорофеев приказал отвести пехоту в исходное положение. Танки прикрывали огнем отход пехоты.

Утром 7 января после короткой артиллерийской подготовки части и дивизии снова перешли в атаку. На этот раз батальону 1256-го стрелкового полка под командованием ст. лейтенанта Соколова с ротой танков 163 ОТБ удалось захватить опорный пункт противника восточнее деревни Лезно.

Ночью с 7 на 8 января наступление наших частей продолжилось. 1256-й стрелковый полк овладел д. Лезно, а батальон 1258-го стрелкового полка достиг восточной окраины д. Водосье. Бои продолжались день и ночь беспрерывно, но успехи были незначительными. Дивизия выполнила задачу, поставленную командующим армией, но ценой больших потерь личного состава…»

Весной же на плацдарме остался батальон капитана Александра Ерастова.

Представьте себе.

Лес. Километра три в глубину и шириной километра четыре. Сзади Волхов в разлив – метров триста. Впереди – железная дорога. На насыпи сидят немцы.

Подвезти пополнение и боеприпасы практически невозможно. Обстрел такой, что только ночью умудрялись доставить продовольствие и забрать часть раненых.

Немцы шли в наступление с трех сторон.

За неделю батальон там лег весь.

Весь – это совсем весь. Без раненых и пленных. Не было пленных…

Вышло два человека.

Один – младший лейтенант, раненный в челюсть, переплыл трехсотметровый ледяной Волхов ночью.

Второго через пару дней подобрали разведчики на косе, что по немецкому берегу.

Остальные погибли мужицкой смертью.

Бои местного значения…

Ты, читатель, скажешь, что эти бои были бессмысленны?

Немцы там потеряли до полка – ПОЛКА! – эсэсовской пехоты.

Знаете, в чем разница между немецким полком и нашим батальоном?

Еще больше, чем вы думаете.

Сравним стрелковую дивизию РККА и пехотную вермахта:

Думайте дальше сами.

В ярости от потерь вешали убитых уже красноармейцев на соснах, росших на берегу Волхова. Днем стреляли по ним. Чтобы те из наших, кто был на восточном берегу реки – боялись.

Я видел эти гигантские сосны…

В одной из них малая саперная лопатка, вросшая на высоте трех метров от земли.

Иду обратно. Рита Малых сидит бледная, как смерть. Ставили палатку – воткнула колышек в землю. Попала в мину-восьмидесятку.

Все сделали по инструкции, огородили место ВОПа – взрывоопасного предмета – бинтами. Вызвали саперов из Пушкинского военно-инженерного училища – они рядом стояли.

Саперы поржали и объяснили – мина не прошла через ствол, поэтому ею можно гвозди заколачивать. Мы еще не знали этих хитростей… Научимся.

Пока отряд работает по обустройству лагеря, мы с Лехой Винокуровым идем копать. Интересно, черт побери, аж руки дрожат!

Чудовские поисковики нам показали, с чего начинать.

«Вон две ямы, видишь? Там, скорее всего, санитарное захоронение. Идите, копайтесь!»

Ага… Я потом так же прикалывался. Эти ямы – разводка. Там до нас копались уже не один раз.

Но мы взяли саперные лопатки и стали учиться работать.

Копали до темноты.

Нашли три осколка.

И кости!!

Лошадиные, бляха муха…

Ребята из Чудово сидели рядом, курили, пили и комментировали:

– Ниже копайте. В полный рост.

– Вот там копни, видишь, земля ржавая!

– Осколок! Ну, молодцы, поздравляю!

– Гы… Это лошадиная кость. Причем обглоданная.

– Ну ни куя себе!!!!!

– МЕДАЛЬОН!!!!

Вот так вот! Мы нашли в пустом, перерытом десятки раз окопе – медальон!

С бумажкой!

Леха отворачивает лопатой очередной пласт земли, шарит руками в мокрой глине…

– Это что? – недоуменно вертит он в руках черную эбонитовую палочку.

Чудовские аж подпрыгнули.

И бумажка внутри…

Вечером открыли. Пустая, твою мать!

Нет ничего обиднее, чем пустые медальоны…

На самом деле – главная цель Вахты – это поиск вот этих черных смертных пенальчиков.

Не знаю – сколько я нашел. Сбился со счета.

Перестал считать после второго медальона.

Там же. В Лезно.

Лешка Калимов. Из Архангельска. Бумгородок. Жена еще в записке была, Ксения, кажется. Впрочем, могу ошибаться. Не помню уже. А документов рядом нет.

И было ему в сорок втором – тридцать восемь лет.

Не знаю, какой он был.

Фотографий нет. Родственников не нашли.

Черные кости в руках – и все. Почти ровесник… Мне тридцать шесть, пока…

Ну, там еще личные вещи. Ложка, бритва, котелок…

Вы спросите – куда мы их деваем?

А куда их деть?

Если родственники есть – им передаем. Если нет…

Дома храним.

Да. С могилы. Чужие это вещи.

Но выбросить… Рука не поднимается.

Если оставить на могиле, скажете вы? А знаете, кто их потом продаст?

Впрочем, я о медальонах…

Повторюсь. Самое обидное – пустой медальон.

Водос. 1998 год.

Подымаю бойца. Осколки медальона, разбитого пулей… Сгнила записочка…

Это ерунда, что их не заполняли и выбрасывали.

Вот ты, читатель, ты бы выбросил весточку домой?

Последнюю весточку?

Я бы нет.

Заполняли. Мы нашли как-то патрон странный. Пулю боец достал, порох высыпал и, перевернув ее, вставил обратно.

А внутри самодельная записка.

Просто многие заполнялись химическим карандашом. Или чернилами. А они имеют свойство растворяться в болотах.

Обычный карандаш не растворяется.

Перед тобой миска с водой. Суешь туда чистый листок бумаги. Туда осторожно вытряхаешь записку. Потом двумя иголочками осторожно – миллиметр за миллиметром – разворачиваешь ее в воде, распрямляя на бумажном листе. И пытаешься разобрать почерк.

А вот еще…

Если записка пуста – ни в коем случае не выбрасываешь. Когда приедешь домой – она высохнет к тому времени, – сканируешь и в «Фотошопе» делаешь перевод в негатив. И на черном видны элементы продавливания ручкой…

Жаль, что у нас в девяносто шестом не то что «Фотошопа», компьютеров-то не было…

Севастополь. 2009.

Поднимаем бойца. Верховой. То есть лежит на камушках. Сверху тонкий слой мха.

Сережка Ширшиблев его поднимает. Я мимо иду к своему бойцу. Отлить ходил, ага… И чего-то нога в ботинке зачесалась. Нагибаюсь – медальон перед глазами.

Пустой. Крышка снята. Рядом валяется.

Послали домой похоронку в сорок четвертом. Но не похоронили. Мекензиевы горы. Второй кордон.

Порой вместо медальона бывает – ложка, кружка, фляжка, бритва, котелок…

Про один котелок я уже рассказывал.

Вот про второй.

Демянск. 1999.

Поднимаем бойца. Немецкая ложка. Немецкий котелок. Немецкий ремень. Немецкая фляжка. Трехлинейка. Наши ботинки. Граната – колотушка (Немецкая). И все.

Из косточек – бедренные, лучевые, немного ребрышек, две ключицы, кусочки черепа.

На котелке выцарапано – «Ваня». Крупно так выцарапано… А на фляжке – «Ханс». Тоже крупно…

Кто ты, боец?

Ты русский Ваня? Ты немецкий Ганс?

Мне уже без особой разницы.

Подняли. Положили в полиэтиленовый мешок. Унесли. Похоронили потом.

Вместе со всеми. С нашими.

Медальоны…

Вот вы над фильмом «Мы из будущего» ржете…

Правильно и делаете. Сказка.

А вот Толик Бессонов тезку поднял как-то.

Медальон читаем – «Красноармеец Бессонов…»

Толик тогда в лес ушел один. Часа два его не было.

Все-таки – одно дело косточки в руках безымянные держать, другое – видеть потом фотографию того парня, который тебя спас.

Он меня спас, чтобы я пил немецкое пиво и ходил на айренбля-пати…

И правильно сделал, потому что жизнь продолжается, потому что нам надо жить и ходить на эти пати, и пить пиво, и делать детей…

Он делал то же самое.

Работал, пил, веселился, делал детей…

Только он еще смог спасти меня. А я так никого и не спас. Я просто ищу эти маленькие черные пенальчики, чтобы вернуть двоюродному внуку личные вещи никогда не знаемого им деда…

Вообще-то их на самом деле мало.

Один к СТА.

То есть на сотню найденных бойцов – один медальон. ОДИН!!!

Из десяти медальонов – читаемы в лучшем случае пять.

Вот и считайте.

Только не надо делать вывод, что у нас потерь было «стопиццот мильенов».

Потери были примерно одинаковые что у нас, что у немцев.

В 41–42 – мы больше теряли.

В 44–45 – они.

Это война.

Да. Наших больше лежит на полях в России. А в Германии немцы так же лежат. Немцы сорок пятого года.

А некому было хоронить. Просто некому. Не до этого было. Надо было дома заново строить.

Это наш русский характер такой.

Биться до смерти, а там будь что будет.

Вы представляете, что творилось там, от Москвы до Берлина после войны? И творится…

Впрочем, это уже другой рассказ…

4. ПОСЛЕ ВОЙНЫ

А после войны некому было хоронить.

Представьте себе – городок Чудово. Маленький такой. На таких городках стоит Россия. Нет, не правильно…

Россия – это такие городки.

Вот так правильно.

Там пьют самогон, курят «Приму», бьют по пьяни жен, делают для нас с вами «сникерсы» и «марсы».

Там фабрика «Кэдбери».

И еще пара школ, дом-музей Некрасова и вокзал.

И еще филиал Сбербанка.

Осенью 1998 года мы почему-то ночью туда приехали. Сашка Сороко – это у него фамилия такая – тогда работал охранником в этом самом банке.

Вот мы ночью к нему и приперлись. Ну, конечно, затарились по самое не могу.

Я и Ритка. Парни у нас уже в Демянске были… Мы чего-то припозднились, не помню уже почему.

Ну вот и сидим-пьем ночью в Сбербанке. Радуемся встрече.

Сашка рассказывает:

– Тут после войны выжженное поле было. Ни одного целого дома. Школа только. И дом-музей Некрасова. Дед рассказывал – он тогда пацаном был – скидывали из окон наших и немцев. Оружие собирали, увозили куда-то. Трупы закатывали под асфальт. Там сейчас спортплощадка. Дети физкультурой занимаются. В футбол играют… Закатали, значит, их под асфальт, на следующей неделе уроки начались. В школе. Парт нет, на дрова пошли. На полу сидели. А на стенах еще пятна крови. Первый урок был – немецкий…

А я вспомнил, как в 1996 году нам экскурсовод про этот самый дом Некрасова рассказывал, как его немцы пощадили. Дом в смысле, не поэта.

Цитата из «Мы погибнем вчера»:

«…Тетка-экскурсовод с такой гордостью это сказала, как будто лично гансов на порог не пускала. Дура. Потом повела нас, после осмотра его спальни, во двор. К могилке его любимой собачки. Жену он на охоту взял в первый раз, она сослепу ли, с хитрости ли ее и пристрелила. Чтобы не шатался там по лесам, пока она дома сидит. Впрочем, это его не остановило. Ушел в депрессию, написал пару стихов трогательных, собачку похоронил и камушек ей поставил. Гранитный. Пока горевал, жена ему рога ставила с его же другом. Но не суть, в общем, привели нас к этой могилке, и тетка напыщенно так, глаза в небо вперла и говорит с придыханием: «Постоим же молча у могилы лучшего друга великого поэта Николая… Алексеевича… Некрасова…» А у нас это уже третья минута молчания за день. Но от неожиданности все заткнулись…

– И чем дело кончилось?

– А ничем особенным. Виталик воздух испортил громко, и у всех просто истерика ржачная случилась. У бабы тоже. Только не смеялась она. Пятнами пошла. И как давай орать! Что именно орала, не помню, но, типа, впервые видит таких бескультурных ублюдков, которым недорога память о России.

– Так и сказала? – засмеялся Захар.

– Насчет ублюдков не уверен. Возможно, уродами, – улыбнулся Леонидыч».

Жрать было нечего, а говорите – хоронить!

Лезно. 1996.

– А я с войны там и не была, сынки, в лесу-то! Как немцы наших побили… Ветер оттуда – дышать нечем. В подвалы залазили и тряпками прикрывались. Гнильем пахло. А ежели корова туда уйдет, так все – почитай, пропала. Взорвется. Пацанята ночами бегали, мясо с коров собирали. Есть-то охота! Сколько их безруких оттуда вернулось… А сколько похоронили… Ой, Боженька…

Зато деревья хорошо растут на удобрениях…

Мясной Бор. 1997.

Поле. Березки. Каждая растет почему-то из черепа.

Парни в березки проросли. Сотни березок…

Синявино. 2007.

Вырезали парня из дерева. Руки в земле. Ребра. Таз…

Ноги вросли в дерево. Их приподняло над землей. Прямо из ствола торчат. Выпиливали.

Синявино. 2009.

Боец. Безымянный. Четыре березки, какой-то куст. Сам он под корнями. Ищем медальон в косточках. Нет медальона.

Если лесник придет – за каждое дерево штраф – пятьсот рублей.

Не пришел. Сэкономили. А ведь ходят и штрафуют…

Севастополь. 2008.

День работы на «Вахте» стоит пятьдесят рублей. Мы по пятьдесят рублей с носа платим местному леснику, чтобы искать и хоронить ребят. Мы живем после войны.

И большинству – абсолютному! – просто наплевать. Вы спросите – почему парней тогда не хоронили?

Отвечу вопросом – а почему ты их сейчас не хоронишь?

Какая разница, сколько времени прошло? М? – Это ваше хобби! Я это слышу часто.

Да. Это мое хобби. Увлечение мое такое. Мертвых своих хоронить.

У вас какие-то претензии есть?

Я так развлекаюсь.

Почему после войны не хоронили, говорите?

А мы сейчас чем занимаемся? Как раз после войны, спустя шестьдесят лет…

5. ПОИСКОВЫЙ БЫТ

Вы правы. Это наше хобби. И больше ничего. Не надо думать, что мы все из себя такие – с огнем прошлой войны в глазах.

Обычные мы. Такие же, как вы.

Ничем особым не отличаемся.

Первый день.

Ставим палатки. Делаем костровище. Землю под костром обязательно надо перекопать. Даже если ты не первый раз на этом месте стоишь. Придурков хватает – ты весной тут стоял – осенью кто-то обязательно кинет в угли пару патрончиков.

Был случай – стояли на одном месте года три, кажется. На четвертый – после Вахты – выкопали минометку – 82 мм.

Не спрашивайте меня, почему она не бахнула. Не знаю. Ангелы помогали…

Обязательно копаем яму под туалет. Мужской, женский. Бывает, поднимаем бойца. Туалет переносим с этого места.

Делаем душ. Большой полиэтиленовый мешок. Внизу шланг с «пулеметом» – душевая воронка. Иногда делаем баню – деревянный каркас, обтягиваем плащами от ОЗК. Рядом костер – нагреваем камни, кидаем в «чум», там обливаем водой. Можно париться!

Хочешь помыться?

Иди, грей себе воду и устраивай «помоечный» вечер.

1998 год. Водосье.

На Первое мая выпал снег. Стоишь под душем. Почти кипяток. С серо-стального неба над тобой порхают снежинки…

Романтика!

Кажется, там, после того как мы сняли палатки, подняли двух бойцов под ними. Спали на них три недели…

1997. Лезно.

До Волхова идти лень. Берем воду из воронки. Она рядом совсем. В двух шагах от костра. Лягуши в ней плавают, по ночам орут – спать не дают. Икру отчерпнешь, лягушачью – можно делать еду. Или умываться. Или зубы чистить.

Когда лагерь собирали – выкачали ее. Два бойца на дне.

2009. Синявино.

Тропа, по которой ходим работать. На одном и том же месте бойцы. Каждый год. По одному. Как будто приходят и ложатся тут. Первого подняли – обыскали все рядом. Чисто. На следующий год – проходили мимо. Кто-то ткнул случайно щупом – есть косточка… На третий год… На четвертый… Четыре бойца, друг за другом…

Я о быте рассказывал?

Утро. Первым встает дежурный. Делает завтрак. Желательно каша с мясом. Через полчаса после него – отряд.

Едим, курим, умываемся, уходим. Чего тут еще рассказывать? Обычно без обеда. С собой берем перекус – банка тушенки или рыбы на двоих. Хлеб. Конфетка. Печенюшка. Чай во фляжке или термосе. Обедаем часа в два. Вот вышеперечисленным и обедаем. Возвращаемся часов в семь вечера. Если есть боец – можем и до десяти-одиннадцати копать. Азарт хватает, на время не обращаешь внимания.

Возвращаемся.

Жрем ужин, который приготовил дежурный. Он, кстати, не отдыхал – работал в районе лагеря. Если приходим – ужина нет, потому как дежурный бойца поднимает – сами готовим.

Потом разбор полетов. Сто грамм наркомовских. И спать.

Собственно говоря, вот и весь быт.

Впрочем, все, что я написал, – это не вся правда.

Так живут «взрослые» отряды на одиночных Вахтах.

То есть там, где мы стоим одни. Человек десять-пятнадцать.

Там, где Вахта большая – несколько десятков отрядов с разных областей и стран, – она превращается в карнавал.

Сегодня у нас посвящение, завтра концерт, послезавтра экскурсия, а потом в баню…

А работать когда?

Некогда. Мы, видишь ли, детей привезли. Их воспитывать надо. Военно-патриотическое воспитание. И как-то забывается, что основная цель – искать и хоронить.

Не, не!

Детей возить на Вахту! Вот главная цель сегодня поисковых организаций.

Воспитание, ага…

Синявино. 2009.

Костер. Детский отряд у костра. У них «огонек» идет. Это, типа, каждый ребенок рассказывает – что он думает и что он чувствует о прожитом дне. «Как Ваня с Машей поругался, и как у Пети животик болит».

Потом песни поют. Под гитару – «Ничего на свете лучше неееетуууу!»

Это не Вахта. Это пионерский лагерь пополам с домом отдыха.

Ребята, мы на кладбище живем.

Здесь нельзя песни петь. Здесь можно молиться и материться. Потому что те парни, по которым мы ходим, они успевали молиться про себя и материться вслух.

Есть грех на душе. Тоже порой беру гитару и пою песни. Когда окончательно крышу сносит. Когда уже по-другому нельзя. Выораться хочется. Мой грех, моя вина. Простите, мужики.

Но я там не пою веселых песен.

«Землянку», «Волховскую застольную», «Огарочек», «Меня нашли в воронке»…

А все орательно-веселые – на потом. На поезд. На дом. Здесь нельзя.

Понимаю, детишкам надо отдыхать. Песни петь, влюбляться, отдыхать…

Кто ж против-то?

Но не здесь.

Это КЛАДБИЩЕ!

Нельзя сюда детей возить. На экскурсии.

Понимаю – одного-двух взять. На отряд из десяти взрослых.

А вы видели отряд из СТА (!) детей? И двое баб ими руководят…

Они, мол, детдомовцы, для них в радость Питер посмотреть!

Ребята, не делайте деньги на костях!

Так нельзя. Не подменяйте цель и средства.

Иначе поиск может превратиться в то, что я видел своими глазами 9 мая.

Невский Пятачок.

Около 250 тысяч погибших на квадратике 3 на 5 километров.

Место отдыха под шашлычки.

Сидят ребятки, водочку пьют.

– За Победу!

– Урра! За Победу!

Рядом валяются человеческие кости.

Белые. Высушенные ветром.

Ключица. Бедро. Ребра. Зубы.

Мы прошли по этому полю. Уже не работали. Отдыхали. Три бойца. Сложили косточки у памятника. 10 мая их заберут местные поисковики.

Вы хотите, чтобы ваши дети приезжали на такие экскурсии?

– Деточки – а это череп!

– Деточки – а это снаряд!

Я утрирую, конечно.

Но это мое мнение – детям и бабам на Вахте делать нечего.

По многим причинам…

6. ПОИСКОВЫЕ ДЕНЬГИ

На нас делают деньги. Причем это особо не скрывается.

Выдержка из проекта Федерального закона. Схема проведения всех таких конкурсов для получения откатов неизвестна разве что грудным детям.

«Поисковая работа обеспечивается уполномоченным федеральным органом исполнительной власти и проводится образованными этим органом поисковыми подразделениями, а также общественными объединениями, допущенными к поисковым работам на основании результатов конкурсов, проведенных в соответствии с требованиями Федерального закона от 21 июля 2005 года № 94-ФЗ «О размещении заказов на поставки товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд».

Тут, кстати, вот какая пакость. Поскольку проведение конкурсов подпадает под действие закона № 94, то любой чиновник местной администрации может попросту отказаться даже проводить подобного рода конкурс, ибо нет муниципальной нужды. А нет конкурса – нет и поиска, поскольку все остальное будет причисляться к нелегальщине и интенсивно преследоваться.

Особо это касается небоевых регионов. Боевые – это те, где война была. Небоевой – например, Киров (Вятка). Ну нет у нас муниципальной нужды в поисковой работе. Нету.

Не знают чиновники, что, например, узкоколейка Киров – Слободской стоит на костях.

Сорок километров по канавам вдоль железки – немцы, венгры, итальянцы, австрийцы, румыны.

Их везли из Сталинграда. Умерших выбрасывали из поезда в эти канавы. Сколько тысяч там лежит – неизвестно. Да Бог с ними, с фрицами. Пусть лежат.

Слободской – моя родина. Вятский Суздаль.

Кладбище с мемориальными плитами. Сколько себя помню – каждое 9 мая – торжественный митинг на могилах умерших от ран солдат.

Рита Малых, командир слободского поискового отряда «Возвращение», выяснила, что это кладбище – немецкое! А наши мертвые лежат совсем в другом месте. Под кладбищенской свалкой.

Свалку поисковики расчистили. Сделали могилы. Провели панихиду. Пару лет назад митинги стали проводиться на новом месте. Власти эту историю вспоминать не любят.

Нет у нас нужды в поисковой работе, нету…

Вообще, проект производит гнетущее впечатление. Для чиновников – лазейка на лазейке. Почти везде формулировки типа «имеют полномочия», «имеют право», «могут» и т. п. Понятие обязанностей и ответственности в тексте не присутствует по определению.

А поскольку по проекту планируется создание некоего федерального органа исполнительной власти, то это полный завал – позиция чиновников опять же хорошо известна: «Прав, возможностей и полномочий я могу иметь сколько угодно, но делать-то я ничего не обязан». Соответственно, имеем очередное законодательное фуфло, предназначенное только для того, чтобы максимально осложнить жизнь людям, которые хоть что-то хотят сделать.

Закон пока – пока! – не принят. Думаю, что примут к шестидесятипятилетию Победы. Деньги вложат, как обычно, на круглые даты. Надо же как-то их отмыть…

Нам и так выделяет государство копейки.

На 220 человек – 160 тысяч.

На одного человека – 700 рублей.

Проезд до Питера – 1200. В одну сторону. В этом году.

Эта сумма – 160 000 – не меняется с 1996 года.

На ежегодный салют выкидывается от 300 000.